Нити магии

– Ты только посмотри! – восклицает она, осторожно касаясь ткани кончиками пальцев. – Ты что, пытаешься сделать так, чтобы меня увезли отсюда?

Мой желудок сжимается, и я поворачиваюсь к ней спиной.

– Поспеши.

Пока она переодевается, я смотрю на маленький квадратик серого неба. В первую неделю после ухода из «Мельницы» я каждый вечер выскальзывала из мастерской Торсена и приходила сюда, чтобы взглянуть на окно общей спальни. Меня саму удивляла моя тоска по Несс, по Еве, по моей постели. На четвертую ночь я заметила в окне Еву: она отрабатывала пируэты в слабом свете уличного фонаря, пока все остальные спали. Я целый час смотрела на нее, и к тому времени, как вернулась в мастерскую, в моей душе почему-то угольком разгорелась надежда.

Мое сердце закрывается, как цветок ночью, и я гадаю, сколько минут разлуки нужно, чтобы превратить того, кого ты любишь, в чужого человека?

Я крепко зажмуриваюсь.

– Тебе помочь с пуговицами?

В ответ Ева тихонько взвизгивает от радости.

– Я похожа на Хелену Вестергард? – спрашивает она, крутясь перед зеркалом. Хелена Вестергард, сирота из «Мельницы», которая выросла и стала одной из самых прославленных балерин Дании. В то время когда другие маленькие сироты жаждали послушать сказки Ганса Кристиана Андерсена, а те, что постарше, хотели страшных легенд о жуткой демонице Маре-Ветт, Ева всегда просила рассказать ей о Хелене Вестергард.

– Ты даже лучше Хелены Вестергард, – отвечаю я ей, и все же угли затаенной обиды внезапно разгораются в моей душе от упоминания этого имени. Хелена протанцевала себе путь к статусу, о котором никто из нас, воспитанниц «Мельницы», даже мечтать не мог. Сначала на королевскую сцену Дании, а потом, посредством брака, вошла в блистательное и богатое семейство Вестергардов. Я никогда не рассказывала Еве о моей собственной горькой связи с Вестергардами. О том, что именно им принадлежала шахта, в которой погиб мой отец. О том, что Вестергарды прислали возмещение, которого едва хватило, чтобы покрыть расходы на похороны отца, не говоря уже о похоронах моей сестры месяц спустя. Вместо этого я пересказывала истории о легендарном возвышении Хелены Вестергард, а потом прикусывала язык, на котором это имя вертелось еще долгое время. Когда Ева засыпала, я дивилась тому, что жизнь знаменитой балерины была странным отражением моей собственной: Хелена покинула «Мельницу» для роскошного будущего в семье Вестергардов с их шахтами, в то время как эти самые шахты отняли мое будущее и отправили в «Мельницу». Своего рода полный круг, монета, где Хелене досталась светлая сторона, а мне темная, и я никак не могла отделаться от мыслей об этой странной связи.

– Марит, – произносит Ева, поправляя лямку на плече и вздрагивая от предвкушения. – Это действительно может случиться сегодня.

– Может, – бодрым тоном подтверждаю я. Потом моргаю, изо всех сил стараясь не думать о том, как она выглядела в четыре года, когда по ночам забиралась ко мне в кровать, потому что вой ветра за окном пугал ее.

– И это значит, что мы, возможно, видимся в последний раз… – продолжает она.

Я отворачиваюсь. Я знаю, чего она хочет от меня, и, чувствуя странную неловкость, принимаюсь теребить завязки своего передника.

– Пожалуйста, – тихо говорит она. – Я заслуживаю того, чтобы знать, верно? Ты обещала, что когда-нибудь скажешь мне. – Ее потертые туфельки шелестят по деревянному полу.

Несколько лет назад она подслушала, как старшие девочки сплетничали о вещах, до понимания которых она почти доросла. О том, что ее мать владела магией и что это убило ее. Я никогда прямо не врала Еве о том, что сама тоже наделена магией. Но этой тайной я никогда не делилась ни с кем, строго охраняя свой секрет с той самой ночи, когда умерла моя сестра. А разговоры о Фирне всегда подводили слишком близко к другим вопросам, на которые я не хотела отвечать.

– Ладно, – говорю я наконец, сосредоточив внимание на пряди волос, выбившихся из прически Евы. – Да, я полагаю, что ты уже достаточно большая, чтобы услышать это. Я действительно считаю, что твою мать мог убить Фирн. Я однажды подслушала, как Несс говорила об этом.

Плечи Евы напрягаются.

– Моя мать слишком беспечно обращалась с магией? – она с трудом сглатывает, как будто я подтвердила что-то, чего она всегда боялась. – Когда я была маленькой? Она… предпочла это мне?

– Все не так просто, – отвечаю я и закалываю шпилькой выбившийся локон. – Попробуй представить себе магию как игру с очень сложными правилами. – Я вздыхаю. – И иногда… возможно, риск того стоит. Может быть, это лучший выбор из двух трудных вариантов.

– Игра… – Печаль омрачает ее глаза, как будто задевает что-то в глубине ее существа. То самое, чего я всегда пыталась избежать. – Игра, которую она проиграла, – шепчет Ева.

Я скупо киваю ей и думаю: «И моя сестра Ингрид – тоже».

– Ева? – зовет с нижнего этажа Несс.

– Иду! – откликается она, после чего неожиданно поднимает взгляд на меня, и ее темные глаза горят в сером полумраке комнаты. – Но ты уверена, Марит? Потому что… у меня нет магии.

Я подозревала об этом, но теперь меня охватывает такое сильное облегчение, что едва удерживаюсь на ногах.

– Это хорошо, – тихо говорю я. Ева обвивает меня руками, и я обнимаю ее в ответ, чувствуя, какая она тонкая и хрупкая.

– Марит, погоди. У тебя ведь тоже ее нет… верно? – спрашивает она, неожиданно отстраняясь.

Я вспоминаю потрясение на ее маленьком личике много лет назад, когда я вернула ей Вуббинса, чудесным образом приведенного в порядок. Ощущение магии наконец исчезает из моих пальцев, и приятный холодок сменяется теплом. Мне хочется взглянуть на их кончики, на тонкую кожу своих запястий.

– Конечно, нет, – я подталкиваю Еву к двери.

Шагнув в коридор, она оборачивается, вся мерцая из-за того, как бисер, позаимствованный мною, отражает свет.

– Хорошо, – говорит она мне и улыбается. – Тогда нам обеим нечего бояться.

Глава третья

Внизу, в гостиной «Мельницы», ковер, закрывавший истертый деревянный пол около камина, отодвинули, чтобы создать импровизированную сцену. Старые хлипкие стулья расставили полукругом, окаймляя почетные места – два больших вольтеровских кресла с видневшимися брызгами чая на выцветших от солнца подлокотниках. Обстановка та же, что и в те времена, когда я росла здесь: мы все были вынуждены участвовать в каком-нибудь представлении, если Несс узнавала заранее, что потенциальные приемные родители готовятся нанести визит. Она пыталась заставить нас выглядеть как можно интереснее: то мы сидели в грязи и пропалывали жалкую пародию на огород ради женщины, проявлявшей интерес к садоводству. То сидели с толстыми книгами вокруг очага, когда в гости собирался приехать ученый. Чаще всего девочек с красивыми голосами заставляли петь, пока остальные прихлебывали жидкий чай из тонких фарфоровых чашек и ели слоеные канелстэнге, присыпанные корицей. Детей, которые умели петь, всегда забирали.

Но сегодня Еве дан лучший шанс блистать, потому что девочки должны будут танцевать.

Те, кто не участвует в выступлении, заняли зрительские стулья. В камине потрескивает огонь, и в трещине в окне свистит ветер. Никто не разговаривает со мной, хотя я ушла из приюта всего три месяца назад. И знаю почему. Потому что я – напоминание о будущем, о котором они не хотят думать.

Несс смотрит на часы.

Чай остывает.

Я покинула мастерскую Торсена почти час назад, а почетные места все еще пусты. Каждая минута моего пребывания здесь отдает безрассудством и глупостью. Ева завернулась в длинный свитер, чтобы прикрыть свой наряд, и продолжает стоять в безупречной позе, хотя другие танцовщицы прислонились к стене или расселись по стульям среди зрителей. Когда ей было семь лет, она часами листала книгу с изображениями балерин, изучая их позы, пока листы не стали выпадать из корешка, точно осенние листья.

Эту книгу подарила «Мельнице» Хелена Вестергард.

Теперь Ева наклоняется, чтобы разогреть мышцы, и, когда она нервно отстукивает пальцами по стене безмолвный ритм, я стараюсь не думать о своем жалованье, потраченном на ее наряд. А ведь эти деньги мне только предстоит заработать.

– Может быть, они все-таки не приедут сегодня… – произносит Несс, но Ева вскидывает голову, услышав отрывистый стук в парадную дверь. В гостиную входят мужчина и женщина средних лет, глаза у обоих светлые. У мужчины короткие седеющие усы, и он сразу же пускается в извинения за часовое опоздание. Несс жестом показывает «что вы, что вы, ничего страшного!» и ведет чету на почетные места, а красивая девочка по имени Тенна приносит им горячий чай и склоняется в реверансе. Вынуждена признать, что мне нравится улыбка женщины; и мое горло сжимается, когда я смотрю, как они устраиваются в креслах. Еще раз бросаю взгляд на часы, пока Мадсены слушают, как трио девочек поет простую мелодию чистыми, высокими голосами. Тенна зачитывает изречение из Писания по потрепанной Библии «Мельницы», а потом Несс дает знак стайке танцовщиц.

Они, семеня, выстраиваются по росту. Самые маленькие одеты в платья из поеденного молью тюля, и в их волосы вплетены розочки, сделанные из лент. Я знаю, что Несс делает все возможное, но это ужасно: чувствовать себя конфетой, выставленной в витрине, и надеяться, что тебя выберет человек, готовый предложить тебе хорошую жизнь, а не новый кошмар. Я смотрю, как Ева занимает свое место, все еще закутанная в свитер поверх наряда, и краснею от неожиданных воспоминаний о том, как использовала магию в последний раз до сегодняшнего дня. Это случилось два года назад, когда я была уже слишком взрослая, чтобы меня удочерили, и прекрасно это понимала, но в последней вспышке отчаяния применила магию, чтобы сшить себе новое платье. Я никогда не забуду выражение лица Евы, когда она увидела меня в то утро и поняла, как сильно мне хочется, чтобы меня выбрали. Даже если это будет означать, что я покину ее. В итоге это ничего не изменило, потому что та семья выбрала Аню, девочку с ангельской улыбкой и ужасающей склонностью к истерикам на пустом месте. В ту ночь я пропитала свою подушку горючими слезами, рыдая о том, что использовала драгоценную магию и причинила боль Еве. И все ради ничего. Утром я отдала это платье, отказавшись от него, как и от моей последней мечты когда-либо быть удочеренной.

На самом деле, я вижу это платье с высоким вышитым воротником прямо сейчас, на одной из старших сирот, разносящих бисквиты зрителям первого ряда; они лишь немного потеряли вид.

А потом Ева снимает свой свитер, и вся комната ахает.

Я сижу в тени, в дальнем углу, и румянец гордости и довольства заливает мое лицо при виде того, как она сверкает в своем наряде. Но Ева словно не замечает реакции зрителей; она вскидывает голову, принимает балетную позу и ждет, мышцы ее напряжены, как натянутые струны.

Элин садится за маленькое фортепиано, чтобы сыграть что-нибудь легкое и живое, и Ева ждет позади ряда младших девочек. Темп нарастает и нарастает, я невольно начинаю постукивать ногой в такт, и, когда наступает очередь Евы, кажется, будто она много лет собирала в себе музыку ради этого самого момента. А теперь наконец отпирает засов и выпускает ее на свободу.

Она изгибается и вытягивается, изящная и стройная. По комнате гуляет сквозняк: в одном месте оконное стекло неплотно прилегает к раме. Здесь стоит запах нафталина, и даже аромат свежезаваренного чая не в силах скрыть этого. Но Ева словно танцует в каком-то ином пространстве, вне всего этого. О, как я ее люблю! По сравнению с ней другие девочки выглядят так, словно их конечности сделаны из дерева и подвешены на ржавые петли.

Я хочу схватить госпожу Мадсен за руку и сказать ей, что Ева никогда в жизни не училась по-настоящему. Что она просто чувствует музыку и переводит ее в танец так же естественно, словно просто говорит на другом языке.

«Только представьте, – хочу взмолиться я, – кем она может стать, если у нее будет настоящий дом, настоящее обучение! Представьте, кем она сможет стать с вами!»

Ева танцует так, словно ее сердце расплавилось и теперь течет по жилам золотым, изнывающим от тоски огнем. Мне с трудом удается оторвать от нее взгляд, чтобы посмотреть на Мадсенов, напряженно взирающих на нее. В сердце тугими узлами сплетаются лозы надежды и страха, когда я вижу выражение их лиц. Они смотрят так, словно впервые узрели свою дочь.

Когда музыка доходит до кульминации, Ева вскидывает ноги в свободном, импровизированном жете́[1]. Завершив танец, она стоит, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, и смотрит на нас, остальных, пылающими глазами.

Мадсены хлопают в ладоши, девочки кланяются и тянутся в столовую, чтобы расставить на столе блюда с фрикадельками, корнишонами, ломтями темного ржаного хлеба, курятиной в коричневом соусе, кувшины с ревеневым компотом и глегом, в котором плавает золотистый изюм. Мое сердце подпрыгивает куда-то в горло, когда Мадсены жестом подзывают к себе Несс.

– Мы хотели бы поговорить с одной из девочек, – произносит госпожа Мадсен, и я слежу за ее длинным тонким пальцем, указывающим в ту часть комнаты, где стоит Ева. Я делаю судорожный вдох.

– С Евой? – спрашивает Несс. Ева приседает в реверансе.

– Нет, – отвечает госпожа Мадсен. – С той, светленькой, рядом с ней.

Дыхание застревает у меня в горле. Она имеет в виду Гитте. Гитте, которая и близко не так хороша, как Ева, даже наполовину. Я вижу, как Ева часто моргает. На ее лице заученная улыбка, которая заставляет меня ненавидеть их всех и себя тоже, потому что, честно говоря, я ужасно рада.

– Гитте! Подойди сюда! Иди поговори с Мадсенами вон там, в дальней комнате! А потом… пир! – говорит Несс, сияя.

Делаю шаг к Еве. Я собираюсь рассказать ей о своих планах. Прямо сейчас. О том, что хочу накопить достаточно денег, чтобы когда-нибудь мы, возможно, сами смогли создать для себя будущее. Что если нас никто не выбирает, то мы можем выбрать друг друга. Я уже на полпути к ней, когда вдруг слышу другой женский голос.

– Несс, – мягко говорит эта женщина шепотом, звучащим из тени позади нас. Вся гостиная в потрясении поворачивается к ней. Должно быть, она проскользнула в комнату, пока девочки танцевали, и я была слишком поглощена представлением.

Мое сердце яростно колотится, когда я резко оборачиваюсь, силясь рассмотреть ее. Женщина выходит из тени на свет.

– Я тоже хотела бы поговорить наедине с одной из девочек, если можно.

Сначала я замечаю ее длинные ноги – ноги балерины – и сверкающие шпильки в прическе. Стеклянный кулон у нее на груди блестит, и я вижу на нем изображение молота и кирки. Герб хозяев копей, герб Вестергардов.

Я медленно поворачиваюсь, чтобы взглянуть на Еву. Она стоит, замерев, и дышит часто и неглубоко. Но ее лицо выражает потрясение и недоверие, едва к ней приходит осознание, кто перед ней. Хелена Вестергард.

Женщина обводит взглядом комнату и устремляет его на Еву. Потом слегка улыбается, грациозно вытягивает руку и мягко произносит:

– Ты.

Глава четвертая

Веки Хелены Вестергард подведены, образуя в уголках глаз изящные стрелочки. У нее густые волосы каштанового цвета, собранные в высокую прическу, которую скрепляют шпильки с навершиями в виде стеклянных цветов. Ее плащ из роскошного угольно-черного бархата, расшитый сложным розово-золотым узором, должно быть, сто́ит не меньше моего жалованья за два года. Когда-то Хелена была сиротой и жила в этом самом приюте, спала в продуваемой сквозняками комнате наверху. А теперь превратилась в поразительную красавицу, властная аура которой заставляет всех в комнате умолкнуть. И она самая богатая персона, какую я когда-либо видела лично. Александр Вестергард умер год назад, спустя семь лет после брака с Хеленой, и оставил своей вдове все, включая обширную горнодобывающую империю.

При виде нее в моей душе воскресает все то отвращение, которое я годами пыталась подавить. Оно просачивается наружу, словно дым сквозь прутья стальной клетки.

Я делаю шаг вперед, когда Хелена уводит Еву и они скрываются в приватной комнате возле кухни. Дверь за ними закрывается.

Кровь яростно стучит у меня в ушах, а во рту появляется медный привкус. Выдержать мысль об удочерении Евы Мадсенами было достаточно тяжело. Но отдать Еву Вестергардам – просто невыносимо.

Остальные девочки-сироты разбредаются кто куда. Но я иду за Несс в маленький кабинет, расположенный под лестницей, и врываюсь туда следом за ней.

– Это вы перенесли визит Мадсенов на сегодня, да? – спрашиваю я, упирая руки в бока. – Вы попросили их приехать раньше?

Несс пожимает плечами и принимается рыться в бумагах.

– Я пригласила их всех сюда, – пренебрежительно отвечает она. – У меня было предчувствие, что Хелена может заинтересоваться Евой. Они во многом похожи. И – да, я уже давно поняла, что небольшое состязание часто способствует тому, чтобы кого-нибудь из вас удочерили. – Несс хитра, и я думаю, что на свой лад действительно заботится о нас. Она всегда изыскивает способ подкинуть нам косточку. Не свою, конечно, но она без колебаний позаимствует ее у кого-нибудь, если это сможет помочь одной из нас. – Все получилось так, как я и надеялась, – Несс поднимает на меня острый взгляд. – Ты должна радоваться за нее.

– Где живет Хелена, Несс? – спрашиваю я, слыша отчаяние в собственном голосе.

– К северу от Копенгагена.

– Это целый день пути отсюда! – говорю я, не позволяя своему голосу звучать громче приличного. – Я больше никогда не увижу Еву!

Несс устало вздыхает.

– Съешь хлеба, Марит, – она со звоном перебирает ключи и опускается на колени перед шкафчиком с документами. – Не будь наивной. Ты не хуже меня знаешь, что большинство родителей даже не посмотрят дважды в сторону Евы, не говоря уже об удочерении.

Я это заметила, но пыталась убедить себя, будто дело не в том, что Ева резко выделяется среди светлокожих сироток и родителей. Будто это не имеет никакого отношения к тому, что ее мать была родом из Вест-Индии[2], а ее отец мог быть кем угодно.

– Никогда не думала, что ты настолько эгоистична, девочка моя, – продолжает Несс. – По крайней мере, попытайся мыслить разумно.

– А может, я не могу мыслить разумно, когда речь идет о Вестергардах! – бросаю я сквозь сжатые зубы таким тоном, который никогда не посмела бы использовать в те времена, когда жила под крышей Несс. – Мой отец погиб в их шахте, вы не помните?

Голос ее становится суровым:

– Помню, это было ужасное несчастье. И все же, как ты думаешь, откуда в прошлое Рождество взялись льняные простыни на твоей кровати? Думаешь, кто регулярно присылает нам деньги, чтобы мы могли купить обувь? Король Дании? – Она пригвождает меня к месту ледяным взглядом, от которого в испуге съеживается большинство воспитанниц «Мельницы», даже взрослых. – Марит, – медленно и непреклонно выговаривает она, – ты можешь предложить Еве что-нибудь лучше?

Я делаю резкий вдох. Несс находит бумаги Евы, встает и выпроваживает меня из кабинета.

Ева и Хелена появляются из комнаты, где беседовали наедине, и лицо Евы выражает нечто среднее между торжеством и ужасом. Когда госпожа Вестергард слегка кивает Несс, я вижу на шее у Евы блестящий стеклянный медальон.

«Нет!»

Молот и кирка. Герб Вестергардов. Другая сторона монеты, снова перевернувшая мою жизнь.

Несс хлопает в ладоши и восклицает:

– А теперь – праздничная трапеза!

Ева ищет меня взглядом, и они вместе с Хеленой направляются ко мне. По глазам Евы я вижу: она понимает, что это прощание, болезненный разрыв в нашей жизни, и свежие сколы остры, словно грани льда. Я сглатываю, изо всех сил пытаясь не заплакать, и вместо этого устремляю взгляд на плащ Хелены, который струится за ее спиной, а вышитые золотом завитки виноградных лоз и розовые цветы тянутся по полу. Во мне растет глухой звериный крик.

«Не будь эгоисткой, – умоляет что-то внутри меня. – Не будь такой, как Агнес». Но я в таком отчаянии, что мне все равно. Почему Вестергарды снова и снова отнимают у меня тех, кого я люблю?

В этот момент кайма великолепного плаща Хелены задевает торчащий кусок ржавой трубы рядом с нижней ступенькой, и мне приходит в голову неожиданная, блестящая, ужасная идея.

Я делаю шаг вперед и всем весом наступаю на плащ. Ткань цепляется за трубу и мгновенно рвется с жутким звуком.

– Ох! – восклицает Хелена, оборачиваясь.

Я скрываюсь в тени.

– О небеса! – ахает Несс. Она опускается на колени перед порванным плащом и заламывает морщинистые руки. – Должно быть, он зацепился за эту трубу, видите? Какое несчастье! – она бросает на меня пронзительный взгляд. – Мне невероятно жаль, Хелена. Нужно было давным-давно заставить кого-нибудь починить эту трубу.

Я смотрю на потрясенное лицо Евы, чей краткий миг счастья оказался разорван, словно этот плащ, и подхожу, чтобы встать рядом с ней. Мои разрозненные чувства сменяют друг друга, точно в калейдоскопе. Горечь, страх, отчаяние.

– Прошу прощения, – обращаюсь я к госпоже Вестергард и делаю почтительный реверанс, – но я работаю портнихой и обучена этому ремеслу. Вы позволите починить ваш плащ?

– Да, Марит может помочь! – поспешно подтверждает Ева, как будто это несчастье с плащом способно заставить Хелену неожиданно передумать. – Она шьет лучше всех. Это она сшила мне костюм для танца. – Локон, который я подколола не так давно, выскользнул из ее прически и теперь касается правой щеки, усыпанной темными веснушками.