Помоги проекту - поделись книгой:
До 60-70-х гг. прошлого века считалось, что майя в I тыс. н. э. практиковали подсечно-огневое земледелие того же самого типа, что и их потомки в XVI в. и даже в наши дни. Это означает, что мильповое земледелие было главным занятием рядового члена общины. Однако результаты последних археолого-ботанических исследований заставляют усомниться в правильности подобных представлений.
Возделывание маиса до мильповой системе — это явно экстенсивная форма земледелия. Она чаше всего используется там, где обстоятельства затрудняют применение более интенсивных методов, или там, где сравнительно невелика численность населения и много свободной земли. Чаше всего мильповое земледелие представлено в лесных равнинных областях тропической зоны. Если исходить из потребностей и состава пищи современных индейцев майя, то средняя семья нуждается примерно в 1200–1400 килограммов зерна маиса в год. Видимо, такие же потребности были у майя и в момент испанского завоевания в XVI в. Мексиканский этнограф Б. Васкес установил, что современные майя, сохранившие подсечно-огневое земледелие, получают сейчас на полуострове Юкатан урожай маиса в среднем по 7 центнеров с гектара. Чтобы прокормиться, семья, состоящая обычно из пяти человек, должна засевать около 3 гектаров. Суточный расход маиса составляет здесь 4 килограмма на семью; таким образом, на ее обеспечение уходит в год 1460 килограммов, а 640 килограммов остается. Чтобы полностью обработать поле в 3 гектара и собрать урожай, требуется около 150 восьмичасовых рабочих дней. Следовательно, у индейца оставалось для других дел больше половины года.
Однако подсечно-огневое земледелие накладывало на жизнь майяских общин и свои ограничения. После трех лет непрерывного возделывания поле должно находиться под паром не менее 4–8 лет. Следовательно, на каждый обрабатываемый участок приходилось в 4–8 раз больше земли, находящейся под паром. Любое сокращение периода восстановления плодородия почвы ведет к потере урожайности. А это строго лимитирует численность населения. При его количественном росте требуются новые массивы земель. По подсчетам специалистов, мильповое земледелие могло обеспечить пищей максимум 76 человек на 1 кв. километр. Но если учесть обилие древних руин классического периода в лесных зарослях Южной Мексики и Северной Гватемалы, где через каждые 15–20 километров встречаются остатки крупного городского центра с каменными дворцами и храмами, то общие возможности мильпового земледелия по обеспечению столь значительного населения (а по самым скромным подсчетам, оно превышало 2 млн человек) представляются явно недостаточными. Здесь, видимо, возможны два объяснения: либо в I тыс. н. э. у майя имелись какие-то иные, более интенсивные, чем система мильпа, виды земледелия, либо сама эта система носила несколько иной, более продуктивный характер. Как показали недавние агроботанические и археологические исследования, древнее население низменных лесных областей майя применяло и улучшенный вариант подсечно-огневого земледелия, и более интенсивные способы ведения земледельческого хозяйства.
Сравнительно высокая продуктивность подсечно-огневого земледелия майя объясняется целым рядом причин. Безусловно, во многом это связано с созданием к началу I тыс. н. э. стройного агрокалендаря, регламентирующего сроки и очередность всех сельскохозяйственных работ. Создателями и хранителями его были жрецы, которые облекали свои предписания в весьма строгую форму. Из старых документов и хроник известно, как тщательно жрецы устанавливали день выжигания растительности на участках. Это и понятно. Если бы их расчеты оказались ошибочными, был бы сорван важнейший этап полевых работ. Ведь выжигание производилось в самом конце сухого сезона, поэтому затяжка сроков могла стать роковой: льющие здесь 5–6 месяцев подряд ливневые дожди помешали бы сжиганию деревьев и кустарников.
Астрономические расчеты майя отличались поразительной точностью. Исследуя руины древнего города Копан в Гондурасе, археологи обнаружили две каменные стелы, расположенные друг против друга на вершинах холмов, которые замыкали с запада и востока долину Копана. Стелы разделяют по прямой около семи километров. Если смотреть от восточной стелы, можно установить, что солнце заходит за западную стелу всего два раза в году: 12 апреля и 7 сентября. Первая дата приходится на конец сухого сезона. Поэтому ученые предполагают, что 12 апреля определяло начало выжигания растительности на полях вокруг Копана. Когда вечером 12 апреля солнце заходило точно за стелу на западе, по всей долине рассылались гонцы, извещавшие земледельцев о том, что боги приказали утром начать выжигание полей.
Земледельцы майя путем длительных опытов сумели вывести высокоурожайные сорта основных сельскохозяйственных растений — маиса, бобовых, тыквы, а ручная техника обработки небольшого лесного участка и сочетание на одном поле посевов нескольких культур (например, маиса и фасоли) позволяли долгое время сохранять его плодородие и не требовали частой смены участков.
Объем урожая, как показывает практика современных индейцев горной Гватемалы, районов Петена, Кампече, Юкатана, Белиза и других территорий, резко возрастает, если мильповое земледелие в лесах сочетается с возделыванием садов, огородов и приусадебных участков. Они удобряются хозяйственными отбросами и растительным перегноем, а возделываются более интенсивно (ручная, «грядковая» культура), нежели лесные мильпы. Это позволяет снимать по два урожая в год практически без какого-либо перерыва из-за истощения почвы. Урожайность на участках в два раза выше, чем на мильпе. Сочетание мильпы с огородами и плодовыми садами вокруг жилищ требует возделываемой земли в несколько раз меньше, чем при наличии одной мильпы, а плотность населения может быть при этом вдвое большей. Видимо, аналогичная практика имела место и в доиспанский период. Во всяком случае, наличие четко выделенных каменными стенами приусадебных участков отмечено в Майяпане (ХIII–XV вв. н. э.), на севере полуострова Юкатан.
Еще более очевиден факт широкого использования древними майя различных древесных плодовых растений, произраставших как вокруг жилищ, так и на мильпах. Об этом свидетельствует обилие деревьев рамона — хлебного дерева — вокруг руин классического и постклассического времени на Юкатане и в Петене. Этому дереву в пищевом балансе майя принадлежало важное место: плоды рамона, будучи перемолотыми, дают неплохую муку для выпечки лепешек тортильяс. Особо велика его роль в сухое время года, до созревания урожая маиса. Не требуя больших затрат труда, рамоновые деревья дают с одного гектара одну тонну плодов, что заметно превосходит урожай маиса с той же площади. Широко были распространены у майя и другие плодовые деревья — папайя, авокадо, сапот, саподилья, анона, гуайо.
Испанские хроники единодушно утверждают, что в питании индейцев большую роль играли корнеплоды. У майя к моменту прихода испанцев были распространены четыре вида корнеплодов: батат, или сладкий картофель, ямс, маниок и маланга. Все названные растения до сих пор выращиваются индейцами. Они были введены в культуру задолго до открытия Америки европейцами. Названия, по крайней мере двух из них — маниока и батата, появились у майя, по лингвистическим данным, еще до начала нашей эры. Следует отметить, что по урожайности корнеплоды значительно превосходят маис.
Не приходится сбрасывать со счетов и другие виды добывания пиши: сбор диких плодов и растений, охота, рыболовство, всесторонняя эксплуатация морских, речных и озерных пищевых ресурсов, разведение индеек и собак, пчеловодство. Каждый из этих способов, в зависимости от конкретных природных условий, играл большую или меньшую роль, но суть вопроса в том и состоит, что всегда надо иметь в виду комплексный и разносторонний характер хозяйственной деятельности древних майя, направленной на максимально полное использование местных природных ресурсов.
Но особенности экономики майя на этом не кончаются. Установлено, что в 1 тыс. н. э. помимо мильпового земледелия майя знали и другие, более интенсивные формы. На юге Юкатана и на территории Белиза на склонах высоких холмов найдены земледельческие каменные террасы с особой системой увлажнения почвы. В бассейне реки Канделария (штат Кампече, Мексика) археологи с помощью аэрофотосъемки обнаружили в пойме отчетливые следы каналов и так называемых приподнятых полей — искусственных длинных и узких земляных платформ. Подобные земледельческие системы, очень напоминающие знаменитые «плавучие сады» ацтеков, способны были давать огромные урожаи по нескольку раз в год и обладали практически неистощимым плодородием.
Приподнятые поля расположены обычно на более высоких и сухих безлесных участках речной долины на некотором удалении от главного русла. Согласно полученным данным, общая площадь таких полей по реке Канделария составляет 1,5–2 кв. километра. Ежегодно они затопляются водой во время паводков, так что из воды выступает только их верхняя часть. В местности Эль-Тигре на одном из таких приподнятых полей были заложены шурфы. В ходе раскопок обнаружены два больших куска твердого дерева, датированных при помощи радиоуглеродного метода 229 г. н. э. Аналогичные поля были найдены на севере Белиза, в долине реки Ондо. Их возраст, если верить радиоуглеродным анализам, еще более почтенный — II тыс. до н. э.
Департамент Петен на севере Гватемалы, где в I тыс. н. э. находилось большинство самых значительных городов майя, почти лишен крупных рек, и описанные выше системы интенсивного земледелия там вроде бы невозможны. Правда, свыше 21 процента территории Петена составляют болота, временные озерца и водоемы, пересыхающие в сухое время года. Может быть, древние майя как-то использовали и эти «бросовые» земли?
Ответ на этот вопрос дало сообщение о новом открытии, сделанном в самом центре Петена. Специалисты космической лаборатории с помощью радарной системы, разработанной для изучения Венеры, при опробовании новой аппаратуры на Земле обнаружили в Северной Гватемале под густым пологом тропической зелени остатки разветвленной системы каких-то каналов. Как показали археологические исследования в этих районах, майя прорывали на болотах множество параллельных каналов, а выкопанную землю бросали в промежуток между ними — так возникали ровные островки земли — те же приподнятые поля. Этот способ обеспечивал растения достаточным количеством влаги, а ее излишек выводился за пределы участка.
Перед нами, таким образом, не столько ирригация, сколько мелиорация. Построенные майя во влажных джунглях Петена каналы одновременно аккумулировали и подводили в искусственно сделанные резервуары дождевую воду, служили важным источником пиши (рыба, водоплавающая птица, пресноводные моллюски), были удобным путем сообщения и доставки на лодках тяжелых грузов. Остатки каналов и приподнятых полей найдены также в болотах Тикаля, Накума и к юго-западу от руин древнего города Эль-Мирадор.
В мексиканском штате Кампече среди руин древней Эцны с помощью аэрофотосъемки обнаружена и исследована еще одна интенсивная система водосборных каналов и резервуаров для воды. В естественных условиях вода встречается в Кампече на поверхности лишь в сезон дождей. В этот период здесь выпадает свыше 1000 мм осадков. Но чтобы выжить на раскаленной известняковой равнине в сухое время года, уже первые поселенцы этого района должны были мобилизовать все имевшиеся местные ресурсы воды. Для этого майя прежде всего углубили и расширили естественные сезонные водоемы, чтобы выпавшая в период дождей вода сохранялась там круглый год. Затем они построили сеть водосборных каналов и искусственных резервуаров. В них жители Эцны конца I тыс. н. э. могли запасать до 2 млн кубических метров воды. Самый длинный канал города имел протяженность свыше 12 километров, ширину до 50 метров и глубину от 1,5 до 2 метров. Канал соединял центр Эцны с ее окраинами. Всего для строительства этой сложной сети каналов и резервуаров жителям города потребовалось вынуть приблизительно 1,75 млн куб. метров грунта. Для сравнения можно сказать, что примерно такой же объем работ был затрачен для возведения гигантских Пирамид Солнца и Луны в древнем Теотихуакане на рубеже нашей эры.
Итак, улучшенная разными способами мильпа (симбиоз разных растений и деревьев на одном участке, многоразовый последовательный сев различных сельскохозяйственных культур на одном поле в течение одного года, селекция растений, ручная обработка полей, удобрения, четкий агрокалендарь и т. д.) в сочетании с приусадебными участками и садами могла обеспечить в среднем не 76, а 200 и более человек на 1 кв. километр. Террасы и приподнятые поля (независимо от того, выращивался на них один маис или одновременно и другие культуры), включив в сельскохозяйственный оборот массивы ранее не использовавшихся земель, окончательно решили пищевую проблему — они обеспечивали в среднем уже свыше 700 человек на 1 кв. километр площади. Все это во многом объясняет нам загадку «экономического чуда» одной из наиболее блестящих цивилизаций доколумбовой Америки.
Классический период:
шесть веков прогресса
Археологические раскопки позволяют изучить материальную культуру исчезнувшего народа. Но они почти ничего не дают для познания его духовных достижений — философии, астрономии, истории, математики. Сведения этого рода можно получить только при анализе иероглифических надписей древних майя и культурных традиций их современных потомков. Однако подобные «прорывы» в прошлое пока довольно редки. К тому же современная культура индейцев испытала на себе многовековое влияние христианства.
Философия греков и римлян — целостное мировоззрение наиболее ярких умов того времени— дошла до нас почти полностью, оказав глубокое воздействие на развитие европейской цивилизации. Точно так же обстоит дело и со многими направлениями восточной философии. В то же время у майя, которые ни в чем не уступают, а во многих отношениях и превосходят эти народы по высоте своих достижений, сохранилось ничтожно мало сведений о духовной культуре. Археологи могут истолковать то, что запечатлено на камне. Но как быть с теми видами искусства, которые воплощались в легко разрушающихся материалах и которые подчас отражали более высокую степень развития? Что хотели выразить майя посредством музыки и танцев? Какие идеалы были отражены в их литературе и фольклоре в те далекие времена, когда чужие влияния еще не начали разрушать древние традиции? Сохранившиеся до наших дней эпические произведения майя, такие как «Пополь-Вух», «Анналы Какчикелей», «Родословная владык Тотоникапана», служат ярким доказательством литературных способностей этого индейского народа. Собрав все виды доступной современной науке информации, можно попытаться воссоздать общую картину жизни майя в городах классического периода.
В обществе майя никогда не было прочного единства. Между правящей верхушкой и простым людом существовали непреодолимые барьеры, созданные кастовой ограниченностью. Земледельцев ждала трудная жизнь: изнурительная работа на полях и бесконечные поборы аристократов и жрецов. В то же время правящие слои наслаждались всеми благами, создаваемыми трудом низов. Благодаря особой системе наследования жрецы и сановники передавали свои должности по наследству ближайшим родственникам по мужской линии.
Испанский епископ Ланда (XVI в.) дает в своей книге следующее описание индейских жрецов Юкатана: «Они обучали сыновей других жрецов и младших сыновей знатных лиц, которых им отдавали еще детьми, если замечали у них склонность к этой профессии. А его [великого жреца] должность получали по наследству сыновья или ближайшие родственники».
Великий жрец имел разнообразные обязанности. Обратимся опять к Ланде: «Он [великий жрец] был очень уважаем знатью… Кроме приношений, ему давали подарки сановники, а все жрецы платили ему подать. У него был ключ к их знаниям, и именно этими делами он больше всего занимался: он давал советы знатным лицам и отвечал на их вопросы… Он назначал жрецов в селения, когда в этом была нужда, испытывая их в науках и церемониях, и поручал им дела по должности, обязывая их быть хорошим примером для народа, снабжал их книгами и отправлял на места. И эти жрецы занимались службой в храмах и обучением своим наукам, а также сочинением религиозных книг. Они давали своим ученикам знания о следующих вещах: летосчислении, празднествах и церемониях, управлении таинствами, о несчастных днях и циклах, способах их предсказания, пророчествах, памятных событиях, лекарствах от различных болезней, памятниках старины, о том, как читать и писать их иероглифы и рисунки, которыми они объясняли значение своих письмен».
У великих жрецов существовали особые помощники — чиланы, или предсказатели. В их обязанности входило прямое общение с богами, истолкование знамений и таинственных примет. Другие жрецы — наконы и чаки — принимали участие в ритуальных обрядах и жертвоприношениях.
Во главе каждого города-государства (административно-религиозный центр и примыкающая к нему сельскохозяйственная округа) стоял светский верховный правитель — халач виник, что означает на языке майя «настоящий человек». Ему помогала в государственных делах группа сановников — батабов, обязанности которых примерно соответствовали обязанностям местной администрации в наши дни. Батабы обладали исполнительной и судебной властью. Кроме того, в их распоряжении находился небольшой отряд воинов. Ниже батаба стояли советники и мелкие должностные лица селений. Их обязанности заключались в беспрекословном исполнении приказов высших сановников. Вся эта огромная сеть городов-государств вряд ли объединялась когда-либо в рамках единого царства. Каждый крупный город сохранял, по-видимому, свою самостоятельность и управлялся собственной знатью и жрецами.
Археологические находки (если учесть, что исследуются главным образом центральные участки городов) мало что рассказывают о жизни простого человека из низов. Его роль в обществе или условия существования совершенно не отражены в изобразительном искусстве и в иероглифических надписях майя. Жилища бедного люда — хрупкие хижины с оштукатуренными стенами и крышами из тростника — редко сохраняются до наших дней не в пример монументальным каменным зданиям храмов и дворцов. Правда, опытный археолог легко распознает остатки древних земледельческих поселений, которые, как правило, находятся в непосредственной близости от полей, по кучам мусора и едва заметным очертаниям прежних домов.
Точно в таких же домах живут и современные потомки майя — прямоугольный каркас из жердей, обмазанных глиной или слоем штукатурки. Иногда стены жилища делали из камня, а крышу — из плотно уложенных снопов тростника. Раскопки этих поселений воссоздают картину простого быта земледельцев. Там встречаются обломки глиняной посуды (в большинстве своем это горшки для варки и хранения пищи), зернотерки, каменные топоры, кремневые или обсидиановые ножи, скребки, шилья и глиняные статуэтки богов.
Ланда рассказывает, что дома знати строили окрестные земледельцы за свой собственный счет. Они же вели полевые работы на землях сановников и вождей, давали им в виде подарков рыбу и дичь. Достаточно сказать, что на содержание правящей верхушки уходило свыше половины урожая каждого земледельца. Кроме того, с крестьян взимали налоги солью, душистой смолой, украшениями, одеждой, дичью, фруктами и медом. Земля находилась в собственности общины. Ни один человек не мог единолично распоряжаться ею. Хотя наблюдения епископа Ланды относятся к периоду после испанского завоевания, жизнь юкатанских майя в это время вряд ли могла сильно измениться по сравнению с древностью. Некоторые факты, содержащиеся в книге Ланды, подтверждаются археологическими находками, а многие обряды, упоминаемые им, все еще существуют у индейцев майя.
Рассказ Ланды дополняют другие авторы XVI–XVII вв. Сопоставляя их наблюдения со сведениями более ранних источников, ученым удалось частично воссоздать древние обычаи и традиции майя. Рождение ребенка считалось у майя одним из самых радостных событий, проявлением благосклонности богов, особенно богини Луны — Ишчель. Жрецы давали младенцу детское имя. Они же составляли для каждого ребенка особый гороскоп. Позднее к детскому имени добавлялись родовые имена обоих родителей и прозвище, которым ребенка называли близкие. День рождения отмечался по ритуальному 260-дневному лунному календарю («Цолькин»). По этому же календарю предсказывалось, какое божество будет покровительствовать или вредить ребенку на протяжении всей его жизни.
Майя были добрыми и сдержанными людьми. Ланда часто отмечает их великодушие и готовность подчинить свои личные интересы интересам общества. Детей воспитывали в духе строгого послушания старшим и жрецам. Косоглазие считалось у майя одним из главных признаков красоты. Для этого к волосам ребенка прикреплялся каучуковый шарик или небольшая бусина, свисавшие между глаз. К головке младенца плотно прибинтовывали спереди деревянную дощечку, с тем чтобы сделать череп более плоским и удлинить линию лба. Это также считалось у майя признаком красоты и высокого общественного положения. И мужчины, и женщины подпиливали свои зубы, придавая им остроконечную форму. Сановники и жрецы часто инкрустировали свои зубы бирюзой, нефритом или раковинами. Мужчины носили простые набедренные повязки из хлопчатобумажной ткани и сандалии из сыромятной кожи. Женщины надевали широкие мантии и покрывали головы платками. Скромная одежда земледельцев не идет, конечно, ни в какое сравнение с пышными одеяниями аристократов и жрецов, которые ходили в длинных белых плащах с яркой вышивкой по краю и имели вычурные головные уборы из перьев тропических птиц. Правители часто носили «жилеты» и «юбочки» из шкуры ягуара.
Планировка типичного селения майя, известная нам по описаниям того же Ланды, доказывает, что местонахождение жилища всецело зависело от социального статуса его обитателей: «В центре селения находились храмы с красивыми площадями. Вокруг них стояли дома сановников, жрецов и наиболее богатых и знатных лиц. А на окраинах города ютились хижины людей из низших классов. Колодцы, которых было немного, тоже находились около домов знати».
В то время как женщины занимались домашними делами — готовили пищу, ткали и ухаживали за детьми, — мужчины трудились на полях. Каждое утро, до восхода солнца, они отправлялись на свои мильпы. В эти прохладные утренние часы, до того как яркое тропическое солнце достигнет зенита, легче работалось. Начиная с полудня, его палящие лучи становились благотворными лишь для солнцелюбивой кукурузы. Тогда земледельцы располагались обычно на отдых под сенью ближайших деревьев. Они растворяли в полой тыкве с водой комок кукурузного теста и пили этот питательный напиток.
У земледельцев редко оставалось свободное время. После уборки урожая все мужчины должны были в принудительном порядке трудиться по заданиям властей — сановников и жрецов. Они выполняли нескончаемые работы по добыче камня, строительству новых храмов и дворцов, прокладыванию через джунгли дорог и дамб. А жрецы требовали все новых и новых сооружений.
Каждое божество многократно повторялось в скульптуре. Каждый новый религиозный культ получал свое святилище, где обслуживающие его жрецы могли бы совершать торжественные обряды и заниматься своими науками.
Когда кто-нибудь заболевал, вызывали колдуна или знахаря. Они могли дать лекарство из смеси трав, и это часто приводило к исцелению. Кроме того, колдуны и знахари произносили заклинания, чтобы изгнать злых духов, считавшихся причиной болезни. Если болезнь оказывалась неизлечимой, знахарь должен был предсказать, сколько осталось жить больному и каковы его перспективы в загробной жизни. Мертвых сжигали или хоронили под полами домов, которые остальные члены семьи иногда покидали, а иногда нет. Тело покойного закутывали в кусок ткани, наполняли его рот размолотой кукурузой и помещали туда кусочек полированного зеленого камня, чаше нефрита. В могилу клали глиняных идолов и различные дары — пищу, воду и личные вещи покойного, которыми он часто пользовался при жизни. В день похорон майя смотрели на мертвеца с малодушным страхом. Ланда рассказывает: «Нужно было видеть их тоску и плач по своим умершим и общее горе, которое это им причиняло. Они оплакивали их днем в молчании, а ночью с громкими и горестными воплями, так что слушать их было очень грустно. Они ходили в глубокой печали много дней. Они соблюдали воздержание и пост по умершему, особенно муж или жена, и говорили, что его унес дьявол, поскольку они думали, что все беды, и особенно смерть, происходят от него».
Страшные и глубокие тайны окружали майяского земледельца, внушая ему суеверный ужас перед неизвестностью. Движение небесных светил, восход солнца, раскаты грома, ветер, рождение ребенка и сама смерть — все это считалось проявлением силы богов и сменялось одно другим, подобно отражению в огромном зеркале, доказывая бренность человеческого существования. Охваченный страхом крестьянин шел сквозь заросли джунглей к сверкающим гребням священных храмов. Именно там искал он поддержку у людей, знания которых позволяли им глубже проникать в сферу неведомого. Для получения такой поддержки любая цена не казалась ему слишком высокой.
Закат великой цивилизации майя
К концу VIII в. н. э. майя достигли наивысшей ступени интеллектуального и эстетического развития. Они беспрерывно строили изящные храмы, гигантские дороги-дамбы, пирамиды и дворцы. В течение многих столетий росли и расширялись старые селения и города, возникали новые, пока в IX в. на цветущие земли майя не обрушилась какая-то таинственная катастрофа.
Всякое архитектурное строительство в городах прекратилось. Скульпторы не возводили больше под присмотром жрецов громоздкие каменные стелы с ликами царей и пространными иероглифическими надписями. Один за другим пришли в запустение майяские центры. Считаные десятилетия спустя города древних майя попросту исчезли, надежно спрятанные в цепких объятиях вечнозеленых центральноамериканских джунглей.
Еще со времен Джона Л. Стефенса — первооткрывателя древностей майя в 40-х гг. XIX в. — исследователи ломали голову, пытаясь объяснить причины катастрофы, в ходе которой огромная географическая область, населенная одним из наиболее энергичных и высокоразвитых народов доколумбовой Мезоамерики, пришла в полное запустение, а ее города за неполное столетие превратились в руины. К сожалению, материалов, относящихся к концу классического (I-Х вв.) и началу постклассического (X–XVI вв.) периодов, т. е. ко времени кризиса майяской цивилизации, сохранилось не так много, и они имеют противоречивый характер. Это и породило, на наш взгляд, пестроту взглядов и мнений в научных кругах. Прежде всего необходимо было еще раз тщательно проверить все реальные проявления кризиса, отразившиеся в археологических находках, и точно определить хронологические рамки этого драматического события.
По первым, весьма поверхностным наблюдениям выходило, что к концу IX — началу X в. на большей части низменных лесных областей майя (мексиканские штаты Табаско, Чьяпас, Кампече, а также Юкатан, Кинтана-Роо, Северная Гватемала, Белиз, северо-западный район Гондураса) жизнь в городах прекращается или же сводится к минимуму.
Однако, как показали дальнейшие события, эта оценка была верна лишь наполовину. В конце I тыс. в жизни общества древних майя действительно наблюдался какой-то кризис. Внешне он выражался в том, что в городах не велось крупного строительства и не возводились стелы с календарными датами по эре майя. Был ли этот кризис быстрым и внезапным?
В некоторых случаях, как отмечает американский историк Э. Томпсон, эти строительные работы были прекращены столь внезапно, что платформы, созданные для того, чтобы служить фундаментом для каких-то зданий, остались пустыми, а в Вашактуне стены самого позднего храма оказались недостроенными. В Тикале два последних этапа в развитии местной культуры назывались Имиш и Эснаб. Первый из них длился с 700 до 830 г., а второй — с 830 до 900 г. В течение этапа Имиш наблюдался наивысший расцвет города. Именно тогда были построены пять из шести великих тикальских храмов, несколько пирамид-близнецов и десятки дворцовых ансамблей. Максимальных размеров достигло и население. Раскопки показали, что в это время функционировало до 90 процентов всех известных в городе жилищ. По подсчетам специалистов, в VIII в. Тикаль с округой имел около 50 тыс. жителей (из них не менее одной пятой находились в самом городе).
Этап Эснаб следует непосредственно за Имиш. Но как разителен контраст между ними! В начале Эснаба прекратилось всякое строительство и резко сократилось местное население. Из нескольких сотен жилищ, вскрытых раскопками, ни в одном не оказалось керамики Эснаб. Она обнаружена лишь внутри дворцовых зданий. Но люди жили там уже не как цари — в изобилии и роскоши, а под угрозой падения обветшалой крыши и штукатурки. Это были не завоеватели, не пришельцы. Это были всего лишь жалкие потомки прежних майя. Да и их осталось совсем немного: по подсчетам археологов, население Тикаля во время Эснаба составляло не более 10 процентов от населения 800 г. Но, возможно, население Имиш вовсе не погибло? Не исключено, что оно в силу каких-то неизвестных нам причин покинуло свои города и ушло в окрестные селения земледельцев.
Однако тщательные археологические исследования, проведенные в деревнях и селах, некогда окружавших Тикаль, показали, что положение там было аналогичным. И если в бывшей столице какие-то немногочисленные группы людей еще ютились среди каменных громад обветшалых дворцов, то в деревнях не жил уже никто. А через 100–150 лет после возведения стелы с календарной датой 868 г. последний индеец покинул Тикаль. Примерно такая же картина наблюдалась в IX в. и в других майяских городах — Вашактуне, Паленке, Пьедрас-Неграс, Копане.
Таким образом, вряд ли приходится сомневаться в том, что индейцы майя в низменной лесной зоне пережили в конце I тыс. подлинное бедствие. Их классическая цивилизация на юге Мексики и севере Гватемалы погибла и больше не возродилась.
По одной из гипотез, самой неправдоподобной, все города майя были разрушены одновременно сильным землетрясением. Эта гипотеза основана на том, что многие архитектурные сооружения позднеклассического времени представляют сейчас сплошную груду развалин, словно разбитые одним ударом исполинской силы. Кроме того, горные районы Чьяпаса и Гватемалы, где жили некоторые группы майя, известны своей бурной вулканической деятельностью. Но дело в том, что Петен и Юкатан, где находились крупнейшие центры классической цивилизации майя, лежат вне активной сейсмической зоны.
Существует также предположение, что причиной гибели культуры майя в IX в. могло быть катастрофическое уменьшение количества дождевых осадков и вызванные этим водный голод и засуха. Однако последние геохимические и биологические изыскания в джунглях Петена показали, что незначительное сокращение ежегодных осадков, действительно наблюдавшееся к концу классического периода, никак не могло отразиться на развитии цивилизации майя, а тем более вызвать ее крах. Версия о повальных эпидемиях малярии и желтой лихорадки тоже оказалась несостоятельной, поскольку обе болезни не были известны в Америке до прихода европейцев.
Одной из наиболее распространенных до последнего времени была гипотеза американского археолога С. Морли, который объяснял упадок классических городов крахом системы подсечно-огневого земледелия, поскольку оно оказалось не в силах обеспечить потребности быстро растущего населения городов. В своей фундаментальной монографии «Древние майя» Морли пишет: «Непрерывное уничтожение леса для использования расчищенной площади под посевы маиса постепенно превратило девственные джунгли в искусственную саванну, покрытую высокой травой. Когда этот процесс закончился и вековой тропический лес был почти целиком сведен и заменен искусственно созданными лугами, то земледелие в том виде, как оно до сих пор практиковалось у древних майя, пришло в упадок, ибо у них не было никаких земледельческих орудий — мотыг, кирок, борон, заступов, лопат и плугов. Именно это экономическое банкротство и послужило главной причиной гибели «Древнего царства» майя».
Эта версия долгое время пользовалась всеобщим признанием среди специалистов. И только исследования последних лет заставили пересмотреть основные положения гипотезы Морли. Прежде всего был поднят вопрос: действительно ли майя исчерпали резервы невозделанных земель? Археолог А. В. Киддер (США) установил, что почва долины реки Мотагуа (Гватемала) ежегодно обновляется во время паводков, и, следовательно, плодородие этих земель не может иссякнуть. То же самое происходит в долинах других крупных рек (например, Усумасинта, Белиз, Улуа) в низменных лесных областях майя. Некоторые исследователи отметили, что в Петене пустующие ноля немедленно зарастают вторичным лесом, а не травами. По Морли, истощение земель должно было произойти сначала в более древних центрах. Однако, к примеру, такой город, как Тикаль, который, судя по стелам с календарными датами, существовал не менее шести веков, приходит в упадок позже (после 869 г.), чем более молодые центры в бассейне реки Усумасинты.
Значительной популярностью пользовалась также социальная гипотеза Э. Томпсона (США), согласно которой упадок классических центров культуры майя связан с внутренними социальными конфликтами и потрясениями.
Отправной точкой для рассуждений Томпсона послужил один на первый взгляд малопримечательный факт: в ходе раскопок древнего города Пьедрас-Неграс археологи с удивлением обнаружили, что почти все найденные там каменные скульптуры, изображающие правителей, намеренно повержены или разбиты. Такое же явление было отмечено и в Тикале. Но кто мог покуситься на эти священные и почитаемые реликвии? Томпсон отвергает версию о нашествии чужеземцев и приписывает эти акты вандализма внутреннему врагу — рядовому земледельцу, восставшему против гнета аристократов и жрецов.
Крупные социальные потрясения — неизбежные спутники любого классового общества — действительно могли послужить причиной (или одной из причин) гибели некоторых городов-государств в конце I тыс. Но подобных городов-государств было тогда у майя только в низменной лесной зоне не менее двух-трех десятков, и вряд ли все они почти одновременно подверглись захвату и опустошению со стороны восставших низов. Кроме того, выяснилось, что и в Тикале, и в других городах майя классического периода стелы и алтари с изображениями правителей и богов подвергались разрушению и порче не только в VIII–X вв., а на протяжении всего существования цивилизации. Это был какой-то важный государственный ритуал или обряд: по прошествии определенного цикла времени (может быть, двадцатилетия — катуна) монумент портили или разбивали, совершая как бы его ритуальное «убийство». Но суть в том, что и после данного акта он продолжал оставаться объектом почитания со стороны горожан: ему приносили жертвы и дары, в его честь возжигали благовония.
Когда гипотезы об экологических и внутренних причинах кризиса общества майя в конце I тыс. обнаружили свою несостоятельность, ученые вновь вернулись к гипотезе о нашествии на земли майя различных центральномексиканских племен: либо теотихуаканцев (VI–VIII вв.), либо тольтеков, вторгшихся на Юкатан, согласно смутным сообщениям хроник, в конце X в. Но и здесь остается много неясного. Теотихуаканское нашествие могло произойти (учитывая время гибели самого этого центра) не позднее конца VII — начала VIII в. Тольтеки появились на Юкатане, как уже говорилось, лишь в конце X в. Спрашивается, кто же сокрушил тогда важнейшие города майя в Петене, пришедшие в запустение как раз между концом VIII и началом X в.?
В 60-х гг. XX в. при раскопках древнего города Алтар-де-Сакрифисьос, расположенного у слияния рек Салинас и Пасьон, в департаменте Петен (Северная Гватемала), археологи обнаружили интересную картину. В конце IX в. общий облик местной майяской культуры резко нарушился. На смену исчезнувшим классическим традициям пришел совершенно иной культурный комплекс, не имеющий местных корней. Материалы этого чужеродного комплекса, получившего название Химба, состоят только из изящной керамики с оранжевой гладкой поверхностью и терракотовых статуэток, напоминающих по облику некоторые центральномексиканские глиняные фигуры. Физический тип, одежда, украшения и оружие (копьеметалки и пучки дротиков) содержат мотивы, совершенно отличные от мотивов классической культуры майя. Обилие упомянутых чужеземных и отсутствие местных материалов в верхних слоях городища свидетельствуют о полной смене культуры, а может быть, и населения в Алтар-де-Сакрифисьос где-то около 868–909 гг. (хронологические рамки комплекса Химба).
В 120 километрах к востоку от Алтар-де-Сакрифисьос находятся руины еще одного крупного города майя классического периода — Сейбаля. По данным археологов, этот город существовал с 800 г. до середины X в., причем последний этап его жизни — Байяль Бока — длился (судя по календарным датам на стелах) с 830 по 950 г. Именно в это время в Сейбале появилось много новых черт и влияний, чуждых классической культуре майя. Во-первых, наблюдается массовый наплыв уже знакомой нам изящной оранжевой и серой керамики, а также терракотовых статуэток центральномексиканского облика. Во-вторых, целая группа каменных стел с календарными датами от 850 до 890 г. содержит скульптурные изображения, совершенно не похожие на классическое искусство майя и близкие по стилю искусству Центральной Мексики и побережья Мексиканского залива: странные фигуры людей с длинными, до пояса, космами волос и украшениями-трубочками в носу. Наконец, было обнаружено весьма необычное для архитектуры майя круглое в плане здание храма. В то же время круглые постройки довольно часто встречаются на тольтекских памятниках Юкатана. Этот набор чужеземных черт в культуре города дополняет плоская каменная голова — так называемая «ача» (дел. «топор»). Подобные изделия характерны для культуры населения Южного Веракруса и Западного Табаско в конце I — начале II тыс.
Таким образом, полученные в ходе раскопок данные свидетельствуют о том, что в IX в. Сейбаль был, по-видимому, захвачен какой-то группой чужеземцев, связанных по своей культуре с побережьем Мексиканского залива (Табаско, Веракрус, Кампече) и с Центральной Мексикой. Однако в отличие от Алтар-де-Сакрифисьос события в Сейбале развивались по другому сценарию: завоеватели обосновались в городе на довольно длительный срок, частично слившись при этом с местным населением (майя), в результате чего возникла своеобразная смешанная культура. Об этом свидетельствуют, например, поздние стелы, изображающие персонажей в центральномексиканских костюмах, но имеющие календарные даты по эре майя. Правда, фатального исхода не удалось избежать и здесь: к середине X в. Сейбаль превратился в пустыню.
В Паленке, расположенном далеко на западе территории майя, в начале IX в. также произошел быстрый упадок местной культуры. И здесь при раскопках неоднократно встречались оранжевая тонкая керамика, резные каменные предметы, получившие у специалистов условные названия ярма и топоров. Аналогичные находки есть и в ряде других городов майя низменной лесной зоны: в Йашчилане, Тикале, Копане. Как известно, эти изделия служат одним из наиболее характерных признаков цивилизации тотонаков (столица Эль-Тахин) и других племен, живших на территории мексиканских штатов Веракрус и Табаско. Типологический и химический анализ оранжевой керамики из всех майяских городов показал полную ее идентичность с изделиями гончаров, живших на побережье Мексиканского залива, в Табаско и Кампече, где и находился, видимо, основной центр ее производства. Таким образом, мы знаем теперь время чужеземного нашествия на земли майя (начало IX — середина X в.) и тот район, откуда двинулись в поход завоеватели (прибрежные территории мексиканских штатов Веракрус, Табаско и Кампече). Остается решить, какой народ или государство сокрушили одну из наиболее ярких цивилизаций доколумбовой Америки.
Мексиканский ученый В. Х. Морено предложил в связи с этим весьма правдоподобную гипотезу. Он напомнил, что, по сообщениям древних летописей, примерно в конце VIII в. так называемые «исторические ольмеки»[9] захватили большой город Чолулу (штат Пуэбла, Мексика), где после гибели Теотихуакана (в VII в.) обосновалось значительное теотихуаканское население и продолжали развиваться традиции прежней центральномексиканской культуры. Спасаясь от «ольмеков», жители Чолулы вынуждены были бежать на побережье Мексиканского залива, где они и осели на некоторое время в южной части штатов Веракрус и Табаско. Здесь они подверглись, по всей вероятности, сильному влиянию со стороны культуры тотонаков, главный центр которой Эль-Тахин находился в Центральном Веракрусе. В итоге всех этих событий прямые наследники теотихуаканских традиций, усвоив ряд черт других культур и частично слившись с ними, превратились в народ пипиль, упоминаемый в старых индейских преданиях. Теснимые своими врагами-«ольмеками», пипиль двинулись на юго-восток, в области майя. Это и есть та самая волна завоевателей, которая принесла в различные города майя оранжевую керамику, каменные ярма и топоры. Вторжение пипиль на территорию майя происходило с 800 по 950 г. по двум основным направлениям: вдоль реки Усумасинты и ее притоков на юго-восток (Паленке, Сейбаль, Алтар-де-Сакрифисьос) и по побережью Мексиканского залива к городам Юкатана. Некоторые исследователи связывают носителей оранжевой керамики с жившими в XVI в. на территории Табаско и Кампече группами «мексиканизированных» (т. е. подвергшихся заметному влиянию со стороны культур Центральной Мексики) майя-путун[10].
Однако даже эта весьма вероятная гипотеза о нашествии воинственных племен «северян» на земли майя в 800–950 гг. не до конца согласуется с известными фактами. Если на северо-западе территории майя, например в Сейбале, Паленке и Алтар-де-Сакрифисьос, последние дни этих городов действительно совпадают с широким распространением инородной оранжевой керамики, то дальше к югу, в центре Петена, такая керамика появляется лишь после упадка столиц майя и представлена довольно немногочисленными образцами. Это позволило предположить, что оранжевая изящная посуда с побережья Мексиканского залива появилась в период упадка майяских городов в самом конце I тыс.
Итак, все попытки объяснить катастрофу, постигшую классическую цивилизацию майя, лишь ссылками на какую-то одну, хотя и важную, причину потерпели неудачу. И когда в 1970 г. в Санта-Фе, штат Нью-Мексико (США), была созвана специальная конференция для рассмотрения проблемы гибели городов майя в IX–X вв., ее участники были единодушны в одном: такое сложное и многоплановое явление, как катастрофа целой цивилизации, можно объяснить только комплексно — на основе серии взаимосвязанных причин. Одну из таких попыток предпринял на конференции археолог П. Т. Калберт: «Я полагаю, что крах майя — это типичный случай отклонения культуры от нормы, когда она развивается слишком быстро и использует свои ресурсы слишком беззаботно по отношению к окружающей природной среде. Майя истощили свои ресурсы не только в отношении возможностей их земледелия, но и в смысле организационных возможностей, способности распределять товары и эффективно использовать рабочую силу. Циклы роста ускорились, а экономическая база оказалась настолько подорванной, что упадок и кризис никто уже не смог остановить».
Нетрудно заметить, что перед нами, хотя и в более усложненной форме, вновь предстала старая экологическая гипотеза Морли, связывающая гибель классических городов на юге равнинной лесной зоны с истощением природных ресурсов и крахом местного земледелия.
Ясно, что подобные объяснения могли удовлетворить далеко не всех исследователей. Так, больше внимания стало уделяться в ходе раскопок материалам, относящимся к концу классического и началу постклассического периода. Усилилась тенденция к конкретному рассмотрению событий и фактов не только в главных центрах классической цивилизации майя, но и в сопредельных областях. И тогда выявилась поразительно разнообразная, мозаичная картина: крах великой цивилизации не был ни полным, ни одновременным. В то время как один город в равнинной лесной зоне приходил в запустение, его близлежащий сосед вступал в пору своего расцвета. На севере, на полуострове Юкатан, вообще в IX в. в большинстве городов не было никакого упадка. Скорее, наоборот, они переживали свою лучшую и наиболее блестящую пору. Даже в тех юкатанских городах, которые переживали упадок, оставалось зачастую значительное население, продолжавшее жить повседневными делами и заботами. Храмы не строились, стелы не возводились, а жизнь продолжалась.
Но вернемся в южную низменную лесную область, где находились главные города классической эпохи. Раскопки в районе Петена (в Топоште, Маканче, Йашха и др.) и Белиза (Ламанай, Нохмуль) заставили многих исследователей пересмотреть традиционные взгляды на ход исторических событий в регионе на стыке классического и постклассического периодов. А. Чейс и П. Райе (США) говорят о наличии довольно многочисленного населения майя в районе озера Петен-Ица и вокруг него в IX–XII вв., т. е. в эпоху кризиса и краха прежней цивилизации. Они же доказывают преемственность в керамике между создателями постклассической культуры Петена и их классическими предшественниками. В Белизе большой город Ламанай благополучно прошел через все «темные» века истории майя, сохраняя и непрерывно развивая свою культуру от начала I тыс. и до испанского завоевания. До конца X в. существовал в Белизе и еще один город майя — Сан-Хосе. Там даже продолжали вести в это время какие-то крупные строительные работы. Если добавить сюда такие города, как Нохмуль и Кольха с памятниками IX, X, XI и последующих веков, то картина развития событий на восточной окраине низменной лесной зоны майя получается совершенно иная, чем в центре. Города Белиза, хотя и не все, сумели более или менее благополучно миновать последствия кризиса и дожили до XII–XIII вв., а некоторые и до европейского завоевания. То же самое происходило на Юкатане. Учитывая эти факты, некоторые исследователи вообще стали отрицать сам факт краха классической цивилизации майя и обезлюдения обширных территорий на юге Мексики и севере Гватемалы (Петен). На мой взгляд, это — ошибка. Необходимость тщательного изучения конкретных фактов в разных городах и в разных районах обширной территории майя отнюдь не может заслонить собой совершенно очевидного вывода: в ряде областей низменной лесной зоны (бассейн реки Усумасинты, Петен и др.) в IX–X вв. наблюдается прекращение монументального строительства и установки стел с календарными датами: налицо явное уменьшение населения в селах и городах. Это и есть внешние проявления кризиса культуры майя.
Хотя пока не удалось достичь общего согласия по поводу причины или причин упадка цивилизации майя, есть одна мысль, с которой согласны все. Это идея о том, что конец классического периода был временем радикальных политических и социальных перемен во всей Мезоамерике. Старые могущественные центры I тыс. в Оахаке (Монте-Альбан), Центральной Мексике (Теотихуакан) и других местах были ниспровергнуты. На туманном горизонте мезоамериканской истории появились новые влиятельные государства типа тольтеке кой «империи». Возросла роль войны и милитаризма в жизни общества. Были пересмотрены прежние политические союзы и забыты старые торговые пути. И какое бы конкретное воплощение ни получали отдельные исторические события, случавшиеся в той или иной части Мезоамерики, классическая цивилизация майя не могла остаться в стороне от этого всеобщего хаоса и анархии.
На вопрос, как объяснить упадок многих майяских городов в конце I тыс., окончательного ответа, который мог бы удовлетворить буквально всех, пока нет. Можно привести в заключение лишь одну, весьма вероятную версию тех далеких событий. Видимо, гибель некоторых центров классической цивилизации майя была вызвана целым комплексом причин. Причем первоначальным толчком, приведшим в движение остальные разрушительные силы, было все-таки нашествие чужеземцев (даже если считать ими «мексиканизированных» майя-чонталей). Вражеское вторжение повлекло за собой новые потрясения — развал экономики, голод, болезни, народные волнения, кризис прежней системы управления и прежних религиозных представлений. Выше отмечалось, что основу экономического процветания майя в I тыс. составляло в низменной лесной зоне интенсивное земледелие в виде разветвленной системы оросительных, дренажных и водосборных каналов, «при-
История человечества знает немало примеров подобного рода. Когда в XIII в. орды кочевников вторглись в цветущие земледельческие оазисы Средней Азии, большая часть местной оросительной сети была разрушена или заброшена, и целые районы некогда благодатных земель на века превратились в мертвую пустыню.
АЦТЕКИ — «РИМЛЯНЕ» НОВОГО СВЕТА
От Астлана
до «Тройственной лиги»
События, предшествовавшие рождению ацтекского государства в долине Мехико, поразительно напоминают те «смутные века» мезоамериканской истории, которые последовали вслед за гибелью Теотихуакана. В X в. на руинах теотихуаканской цивилизации в Центральной Мексике возникла могущественная держава тольтеков со столицей в Туле-Толлане (современный мексиканский штат Идальго). В XII в. в силу внутренних неурядиц и натиска северных варваров-чичимеков тольтекское государство гибнет, а долина Мехико долгие десятилетия подвергается нашествию варварских племен. Уцелевшие группы тольтеков постепенно смешались с кочевниками-чичимеками. Этот причудливый сплав разных этнических общин и разных культурных традиций и послужил той основой, на которой сформировалась позднее огромная ацтекская «империя».
Однако следует помнить, что под термином «чичимеки» объединялись различные группы пришельцев: здесь были не только дикие кочевники, жившие в пещерах и шалашах, одевавшиеся в звериные шкуры и добывавшие себе пищу
После падения Тулы-Толлана в XII в. беженцы из столицы тольтеков обосновались в южной части долины Мехико в городах Кольхуакан и Шико, которые превратились в последние островки древней цивилизации среди беспокойного мира воинственных варваров-чичимеков. Особенно важным культурным центром был Кольхуакан, правители которого претендовали на прямую преемственность от царских династий тольтеков. Название «Кульхуа», или «Коль-хуа», происходит от слова языка науа «колли» — дед, предок. Перевод этого названия означает буквально «Место (селение) тех, кто имеет дедов (предков)». Среди первых волн чи-чимеков, пришедших в долину Мехико, особой известностью пользовалось племя, возглавляемое вождем Шолотлем. Оно в 1244 г. обосновалось в районе Тенайюки. Племя ото-ми осело около 1250 г. в Шальтокане. А воинственные тепа-неки захватили в 1230 г. древний город Аскапоцалько, основанный еще во времена расцвета Теотихуакана (I тыс. н. э.), и сделали его столицей своего быстро растущего государства. Все они, кроме отоми, говорили на языке науа, являющемся до сих пор главным индейским языком в Центральной Мексике. Со временем, смешавшись с потомками тольтеков и восприняв многие достижения их высокой цивилизации, пришельцы образовали в долине Мехико ряд небольших городов-государств, которые постоянно воевали друг с другом из-за спорных земель и боролись за гегемонию в регионе.
В этой напряженной политической ситуации в середине XIII в. в долине появляется еще одна группа варваров с севера — ацтеки. Это слово происходит от названия легендарной прародины ацтеков Астлана («Место цапель» или «Место журавлей»), откуда они начали свои долгие странствия. Точное местонахождение Астлана неизвестно и до сих пор служит предметом горячих споров. Одни ученые помещают его на юго-западе США, другие всего лишь в 100 километрах к северу от города Мехико. Однако большинство исследователей предпочитают искать Астлан где-то к северо-западу от долины Мехико, вплоть до современного мексиканского штата Найярит. Собственно говоря, термин «ацтеки» (точнее, «астеки») — сравнительно недавнего происхождения. Сами ацтеки называли себя мешиками: от слова «мецтли» — луна или, как считает испанский летописец Саагун, от слов «метл» — магей, кактус и «ситли» — заяц.
Историю ацтеков можно разделить на три основных этапа: 1) этап странствий, который закончился основанием Теночтитлана в 1325 г. (или 1345 г.); 2) этап упрочения и накопления сил ацтеками, находящимися еще под контролем соседних государств (примерно 1325/1345—1428 гг.); 3) этап независимости, экспансии и завоеваний, когда ацтеки вместе с союзниками подчинили себе большую часть Мексики (1428–1519 гг.).
О первом этапе мы почти не имеем твердо установленных фактов, поскольку главным источником информации для нас служат мифы и предания, часто противоречивые по содержанию и записанные много веков спустя после происшедших событий. Во всяком случае, известно, что ацтеки отправились в путь со своей прародины в районе озера Астлан в начале XII в. Странствия их продолжались в общей сложности около 200 лет. Хотя сами они причисляли себя не без гордости к группе воинственных чичимеков, по уровню своей культуры ацтеки были скорее цивилизованным народом. Уже в начале своего похода они, как отмечают источники, знали земледелие и методы ирригации, умели строить каменные здания (в том числе храмы и святилища), носили одежду, сшитую из ткани (ткань изготовляли из волокон кактуса), были знакомы с ритуальной игрой в мяч и священным 52-летним календарем. Таким образом, перед нами скорее окраинный вариант мезо-американской культурной традиции, нежели охотничье-собирательские кочевые группы диких жителей пещер — чичимеков. Переселение ацтеков официально проходило под руководством их племенного божества — бога войны Уицилопочтли. Его статую несли на плечах четыре должностных лица или вождя. Они же растолковывали соплеменникам указания и пророчества божества. И хотя во многих современных работах этих людей называют жрецами, а форму правления, существовавшую тогда у ацтеков, — теократией, мне представляется, что это не совсем верно. По-видимому, вожди были главами четырех подразделений племени ацтеков и выполняли, помимо гражданских и военных, ряд религиозных функций.
Из Астлана, судя по преданиям, ацтеки прибыли в другое легендарное место — Чикомосток («Семь Пещер»), через которое прошли ранее и другие группы северных варваров: шочимильки, чальки, кульхуа, тепанеки. Затем пришельцы обосновались на какое-то время в районе Тулы-Толлана. Не исключено, что они вместе с другими группами чичимеков приняли непосредственное участие в захвате и разрушении столицы тольтеков в XII в.
Постоянные тяготы странствий закалили ацтеков, а кровавый культ их верховного бога Уицилопочтли — олицетворения милитаризма и войны, требовавшего постоянных жертвоприношений в виде человеческих сердец, — превратил ацтеков в свирепых и бесстрашных воинов. Появление новых многочисленных переселенцев в сравнительно небольшой долине Мехико не вызвало особых восторгов у ранее обосновавшихся там групп смешанного тольтекско-чичимекского происхождения. Они с полным основанием опасались за целостность своих владений, ожидая экспансионистских поползновений со стороны воинственного и полуварварского племени. Пустых земель в долине больше не осталось, и получить там «место под солнцем» можно было лишь в жестокой борьбе с конкурентами. Положение усугублялось и тем, что у пришельцев, как у каждого бродячего племени, было мало женщин, и поэтому ацтеки стали совершать частые набеги на своих соседей для добывания невест.
Однако ацтеки не могли пока сравниться по своей военной мощи с главными городами-государствами долины Мехико — Аскапоцалько и Кульхуаканом. Поэтому с 1250 по 1298 г. они попали в зависимость и стали вассалами тепанеков. Затем свирепых ацтекских воинов переманили к себе на службу правители Кульхуакана. Ацтеки не раз отличались в битвах с соперниками своего нового господина, и в 1323 г. их удостоили высокой чести: правитель Кульхуакана отдал вождю ацтеков в жены свою дочь-принцессу из тольтекского царского дома. Но по наущению ацтекских жрецов бедную девушку тут же принесли в жертву богам. Возмущенный жестокостью и неблагодарностью наемников правитель Кульхуакана силой изгнал их из своих владений.
Ацтеки вынуждены были бежать в болота и тростниковые заросли на западную окраину мелководного озера Тескоко. Согласно легенде, Уицилопочтли повелел им заложить город в том месте, где они увидят орла, сидящего на кактусе и держащего в клюве змею. Ацтекские вожди незамедлительно отыскали такое место на двух низких болотистых островках, где в 1325 г. (или 1345 г.) и было основано первое постоянное селение ацтеков — Теночтитлан. Название это происходит от имени ацтекского вождя Теноча (Теночтитлан в переводе с языка науа означает «Место плодов кактуса»), В старых индейских преданиях говорится по этому поводу следующее:
В год 2 — «дом» (1325 г. —
прибыли мешики
в гущу тростниковых зарослей,
в гущу камышей,
пришли большими трудами
заработать себе землю.
В этот упомянутый год 2 — «дом»
пришли они в Теночтитлан,
туда, где рос на камнях кактус-нопаль,
на вершине которого восседал орел
и поедал змею.
Но помимо «божественной воли» у ацтеков были и более веские практические причины для выбора места своей будущей столицы: обилие птицы и рыбы в этой части озера, идеальные условия для чинампового земледелия и, наконец, удобство транспортных перевозок на лодках через каналы, озеро Тескоко и цепь связанных с ним других озер (напомним, что в доколумбовой Мезоамерике не было вьючных и тягловых животных и колесного транспорта). Однако самое главное — Теночтитлан стал городом-убежищем, городом-крепостью, надежно защищенным самой природой от любых врагов. Правда, были и проблемы — отсутствие многих важных материалов — дерева, камня, металла, хорошей питьевой воды.
В конце концов, когда ацтеки построили целую сеть чинамп, провели каналы и осушили болота, два островка заметно выросли в своих размерах и слились в одно целое. К середине XIV в. там вполне отчетливо просматривались контуры двух городов-государств: на севере отделившаяся от ацтеков часть племени — тлателольки основали город Тлателолько, а на юге постепенно набирал силы город теночков — Теночтитлан. Это были тесно связанные территориально, а также культурным и этническим родством политико-административные единицы, представлявшие собой практически два города-государства. Однако в 1473 г. Тлателолько был силой захвачен его более могущественным соседом и включен в состав ацтекской столицы. Тот факт, что оба города возникли и развивались как две самостоятельные политические единицы, недвусмысленно проявляется в дублировании внутренней структуры и планировки Теночтитлана и Тлателолько: наличие двух «священных участков» с главными храмами и дворцами правителей (текпан), двух центральных рынков и т. д. Таким образом, у истоков будущей ацтекской «империи» стоит простой «ном» — город-государство, почти лишенный сельской округи.
Рождение империи
Уступая на первых порах по силе своим ближайшим соседям в долине Мехико, ацтеки искусно использовали в собственных целях их постоянную вражду и соперничество. Они всегда стремились попасть на службу или стать союзником наиболее могущественного в данный момент партнера. В этом отношении решающим для ацтеков был 1367 г., когда они вновь стали наемниками быстро растущего тепанекского царства (Аскапоцалько), во главе которого стоял талантливый правитель Тесосомок. Один за другим склоняли головы перед могущественными тепанеками «номы» долины Мехико, а воины Теночтитлана везли в островную столицу свою растущую долю добычи. И вот настал момент, когда ацтеки сочли удобным повернуть оружие против вчерашнего сюзерена — Аскапоцалько. С помощью армий Тескоко и Уэшоцинко в 1428 г. они наголову разгромили войска тепанеков и разрушили их блестящую столицу. Тепанекский город Тлакопан (Такуба), занявший в конфликте нейтральную позицию, вскоре также стал ближайшим союзником ацтеков. Третьим участником складывающегося военно-политического союза («Тройственной Лиги») был город Тескоко, которым правил поэт и философ Несахуалькойотль.
В течение последней четверти XV и в начале XVI в. этот могучий триумвират, используя свои объединенные силы, сумел завоевать и обложить данью почти всю Центральную Мексику и прилегающие к ней области: от Дуранго и Колимы на северо-западе до Чьяпаса и Табаско на юго-востоке. В начале XVI в. свыше 38 отдельных областей и государств вынуждены были платить «Тройственной Лиге» большую дань, хотя они и сохраняли при этом известную самостоятельность в вопросах внутреннего управления.
Постепенно роль Теночтитлана и его правителей внутри «Лиги» возрастала. К моменту конкисты тлатоани ацтеков фактически диктовал свою волю вчерашним партнерам по союзу. Испанское завоевание прервало процесс дальнейшего становления и развития ацтекского государства, так и не успевшего выработать механизм полного включения всех зависимых от него территорий в рамки единой империи. На мой взгляд, ацтеки делали первые шаги в этом направлении, так и не лишив внутренней самостоятельности и собственной структуры все захваченные области.
Для поддержания системы подчинения других, иногда и чуждых этнически, областей или провинций в ряде важнейших стратегических пунктов были установлены ацтекские гарнизоны, а за своевременным сбором дани следили специальные чиновники — кальпишке.
Хозяйственная основа ацтекского общества в XVI в.
Зкономика Теночтитлана основывалась на двух «китах»: продукции интенсивного земледелия (чинампы), ремесел и торговли, с одной стороны, и военной добыче и регулярной дани с подчиненных областей — с другой. В наиболее яркой форме двойственный характер экономики ацтеков в XVI в. воплощался в главном храме их столицы, который и реально, и символически олицетворял собой могущество всего ацтекского государства. И не случайно на вершине его высокой пирамиды стояли два святилища: Тлалока — бога воды и дождя, считавшегося покровителем местного земледелия, и Уицилопочтли — бога войны, обеспечивающего успешное подчинение соседних племен и народов и выкачивание из них соответствующей дани. Таким образом, по выражению мексиканского археолога Эдуардо Матоса Моктесумы, «мы видим здесь прямую связь между экономическим базисом (земледелие, торговля, война, —
Однако война и получение дани с побежденных областей стали играть существенную роль лишь на последних этапах истории ацтеков, по мере роста их могущества и расширения экспансии. Земледелие же играло важную роль в жизни ацтекского общества всегда.
Долина Мехико была одной из наиболее интенсивно эксплуатируемых земледельческих зон доколумбовой Мезоамерики. В соответствующих экологических зонах долины использовались почти все известные индейцам системы земледелия. Подсечно-огневая система употреблялась на верхних склонах окружающих долину гор. На низких высотах и дне долины применялись различные ирригационные системы (паводкового типа и с помощью оросительных каналов). Наконец, по берегам мелководных озер широко использовались знаменитые чинампы. К моменту прихода испанских завоевателей только в Чалько (южная часть долины Мехико) имелось около 10 тыс. гектаров чинамп. На них выращивались различные сельскохозяйственные культуры — маис, бобы, томаты, перец, корнеплоды. В некоторых местах с чинамповых участков собирали до семи урожаев в год (Шочимилько). По подсчетам известного мексиканского исследователя Педро Армильяса, 10 тыс. гектаров чинамповых земель в Чалько могли обеспечить пищей около 100 тыс. человек в год. Археологу. Сандерс из США предлагает еще более высокую цифру: 10 тыс. гектаров чинамп способны прокормить до 180 тыс. человек в год. Как бы то ни было, продуктивность этой системы земледелия была одной из самых высоких в древнем мире: один гектар земли обеспечивал питанием от 10 до 18 человек в год. Самые благоприятные районы для чинампового земледелия находились на юге озерной системы, в Чалько (больше тепла, пресная вода, мелководье, больше осадков).
Озеро Тескоко, где построен Теночтитлан, было в те годы более глубоким, соленым и неспокойным. Но на западе его, там, где располагалась «ацтекская Венеция», условия для возведения чинамп в целом оказались неплохими — болота, мелководье и достаточно пресная вода. Правда, в озеро периодически прорывались и массы соленой воды. Для ограждения района чинамп от остального озера вблизи столицы была построена специальная дамба.
Что касается размеров ежегодно получаемой ацтеками дани, то в целом в Теночтитлан привозилось до 18 тыс. тонн пищевых продуктов в год. Этого было достаточно для того, чтобы прокормить все население ацтекской столицы в течение одного или двух лет (в зависимости от количества жителей Теночтитлана — 200 тыс., 300 тыс. и т. д.).
Царская власть
и система управления
В ацтекском государстве функционировала сложная политическая система. Каждый автономный город-государство (а их в Центральной Мексике к началу XVI в. было свыше 50) управлялся тлатоани, который командовал войсками, был верховным судьей и руководил важнейшими религиозными обрядами. Правители считали себя земными двойниками небесных богов и утверждали, что их право на власть освящено богами.
У ацтеков царская власть обычно передавалась от брата к брату, прежде чем ее получал старший сын старшего брата. Во всяком случае, прямая линия наследования могла быть прервана, если наследника не выбирали на трон. Поэтому до выборов будущий тлатоани должен был показать свою доблесть на полях сражений. Он также был обязан уметь хорошо говорить — недаром его титул, тлатоани, означает «оратор». Но помимо качеств воина и дипломата царю необходимо было глубоко разбираться в вопросах религии, как и подобало «земному представителю божества».
Верховного правителя выбирали у ацтеков специальные выборщики. Круг их был ограничен, и все они принадлежали к слою высшей аристократии государства. Они же назначали и четырех ближайших советников царя. Хотя это действительно были выборы, все избираемые кандидаты происходили из одной и той же семьи: тлатоани и четыре его помощника являлись близкими родственниками. Именно из рядов этой четверки выбирался следующий монарх.
Поделиться книгой: