Подумав, он прибавил:

- Верней, что и не дочь она мне. Ненужна мне дочь - я человек военный. Ну, да уж ладно - приходится мне, видно, обо всех заботиться.

- Злодей ты, - отвечала на всякий случай Варвара Петровна. Однако, она не настаивала уже на хороших качествах Лизы.

А Чаплин этим же вечером говорил Лизе:

- Ну, вот, дочурка, и устроим тебя: быстренько замуж отдадим. И Варвара Петровна советует. Я тебе завтра скажу за кого, а в воскресенье и познакомитесь.

Лиза ничего не ответила. Да она и весь день молчала. Ей не о чем было говорить с этим совершенно чужим ей человеком, у которого пиджак, брюки, бородка и подстриженные усы были одного и того же серого седоватого цвета. Отец весь в секретах и тайнах. Даже шкаф, столы - все у него было замкнуто на ключ, а ключи он носил при себе, и они противно бренькали у него в кармане брюк. Лиза в испуге решила, что он не иначе как шпион или невероятный богач. Она не знала, что и в шкафу, и в столе лежит у Чаплина совершенная дрянь. Самое ценное, что там было, - это коллекция порнографических открыток.

IV.

Из ворот полуразрушенного дома на набережную Екатерининского канала вышел огромный рыжий пес. Пес жмурился. Он явно любил в эту минуту все, что видели его желтые глаза. От восторга перед миром пса

даже слеза прошибла. Он очень ласково глянул на проходившего мимо Черныша и сразу же, отвернув морду, зевнул в июньское светлое небо.

Когда ноги Черныша оказались на одной линии с мордой пса, пес, бросив притворяться, взрычал и кинулся к его сапогам, так стремительно, словно им выстрелили. Черныш хлестнул пса стэком по быстрой оскаленной морде и отскочил.

Пес снова бросился на него.

- А, дьявол! - радостно сказал Черныш, снова хлестнул пса стэком и отпрыгнул.

Пес промахнул мимо, взрычал и опять скакнул на зеленую шинель.

- У, дьявол! - пробасил Черныш.

Он, не думая, почему и зачем он это делает, хлестал пса справа и слева, спереди и сзади, и приговаривал в совершенном восторге - то низким басом, то тончайшим тенором:

- А, дьявол! У, дьявол! Э-эй, дьявол!

Пес, обезумев, кидался из стороны в сторону. Он уже не нападал, а только увертывался от ударов. Глаза его налились кровью; язык вывалился; рычанье то-и-дело переходило в визг, - но бежать с поля сражения псу было обидно.

Черныш прихлестывал пса, приговаривая уже ласково:

- И не с такими дрались. Пострашней тебя видали.

При этом он левой рукой расстегивал ремень. Расстегнул, зажал в кулак оба конца ремня, кинул петлю на шею псу и скрутил, ударяя пса ручкой стэка по носу.

Пес хрипел в отчаянии. Теперь уже ясно было, что он просто очень голоден и у него нет сил сопротивляться.

Черныш потащил пса по набережной, завернул в ближайший переулок, прошел три дома и втянул пса во двор четвертого дома, где в третьем этаже помещалась квартира Уточкина.

У подъезда, прислонившись к серого камня стене, стоял Чаплин.

- Наконец-то! - воскликнул он. - А я тебя уж с полчаса жду. Уточкина дома нет, дверь заперта.

Черныш отвечал:

- Я, представь ты себе, пса словил. Дикие псы по городу бродят. Это явление недопустимое.

- У меня дело к тебе, - сказал Чаплин.

Черныш продолжал, разгорячаясь:

- Недопустимое явление. Иду я, представляешь себе картину, по набережной и вдруг пес - гау! - и на меня. Я его хлыстом! А он, ни слова не говоря, скок и зубами в шинель. Я его опять хлыстом. А он - как снова скок! Я его - как опять по морде! Он - скок, я - по морде, - представляешь ты себе живо эту картину! Скок - по морде, раз-два, еще и еще - недопустимое явление!

Герой рассказа - пес, - лежал, высунув язык, у ног нового хозяина. Пес часто и тяжело дышал, отчего его облезлые и тощие бока подымались и падали. Пес ловил взгляд Черныша: он хотел жрать, - но Черныш глядел на Чаплина.

- Да, - сказал Чаплин, - пес - это штука. А я к тебе вот по какому делу. Беда случилась. Я тебя выручил, теперь ты меня выручай.

- Какая ж это беда? - спросил Черныш, несколько успокоившись.

- То-то и беда, - отвечал Чаплин. - То-есть не то, что беда, но штука непредвиденная. Дочь ко мне приехала. У меня дочь есть. Я понимаю: о ней заботиться надо. А я, ты знаешь, в тихих чувствах не заинтересован. Я даже это плохо знаю, что дочери нужно, чтоб не скучала. Тут же тетка корит. Вот я и придумал: мне - я про Лизу говорю - она ничего не прибавляет. А, например, тебе она очень может понадобиться. Такая она красивая, что не будь она мне дочкой, я бы обеих своих бабочек прогнал, а ее одну себе оставил. Ну, бабочек все равно временно прогнать пришлось - Лиза мешает. Вот я и предлагаю: женись, друг, поскорей на Лизе.

- Это хорошо, - согласился Черныш. - Во-первых, лет мне немного, тридцать один. А во-вторых... Во-вторых, - о-го-го! - во-вторых прямо чорт знает это самое во-вторых, представь ты только себе живо эту картину!

И он радостно загоготал, ударяя себя ладонями по ляшкам и сгибаясь. При этом он выпустил из пальцев левой руки ремень, за который держал пса, но пес не тронулся с места. Псу итти было некуда, и запах Черныша стал ему уже родным запахом. Пес злобно косил глаз на Чаплина. Он понимал, что Чаплин враг: Чаплин задерживает хозяина, и тот забыл наверное, что новый его слуга очень голоден. Пес поднялся и зарычал глухо, скаля зубы на врага. В то же время он умильно вилял хвостом хозяину.

- Но-но, - сказал Черныш и поднял ремень. - Ты уж за меня стоишь? Все равно в живодерню!

И он спросил Чаплина:

- Как ты представляешь себе картину знакомства?

- В воскресенье к вечеру приходи ко мне, - отвечал Чаплин. - Справим быстро дело и увози Лизу к себе. Ты ее за ужином разговором займи. На геройство, главное, напирай, мужественность показывай. Они на это льнут. Уж я бабу во как знаю. В воскресенье, к вечеру, к восьми - не забудь.

- Погоди, земляк, - удивился вдруг Черныш, - раз это твоя дочь, значит, она приходится дочерью и жене твоей фельдшерице? А мать, жена твоя, - тоже приехала?

- Жена померла, - объяснил Чаплин.

- Жалко, - сказал Черныш. - Отличный была человек. Вдохновительница моей поэзии и не представляю картины ее смерти. Вечная память! А дочка сильно похожа на мать?

- Сильно похожа.

- Сильно похожа! - обрадовался Черныш. - Тогда ничего. Тогда я уж, представь, - словно и женился на ней. Жена твоя - вечная ей память, все-таки уж старовата была.

И он обратился к псу.

- Ну, твое счастье, собака! Такие события, что уж ладно, не поведу на живодерню. Будешь жить со мной, да с Лизой!

И вот пес дождался, наконец, сладкой минуты: хозяин повел его к себе в третий этаж и там, в маленькой, теплой комнатушке, кинул ему целую кучу вкуснейших ароматнейших костей. Пес, визжа от восторга, грыз кости, высасывал мозг, облизывался, чавкал и клялся в душе служить верой и правдой новому хозяину.

V.

Квартира, где жил Йорка Кащеев, называлась раньше просто "меблированные комнаты". Десять дверей десяти комнат выходили в длинный коридор. В этих десяти комнатах жили люди разнообразнейших профессий: фабричная работница; портной с супругой, художник с многочисленными возлюбленными, которые сменялись в его комнате каждую неделю; младший дворник с матерью; безработный бухгалтер, человек таинственный, живущий неизвестно на какие средства; актер самодеятельного театра; сапожник; почтовый чиновник, грузный полный мужчина, получавший за свои труды очень небольшое жалование, с женой и двумя детьми...

Лиза столкнулась в коридоре именно с этим почтовым чиновником. Она спросила:

- Скажите, пожалуйста, - тут живет товарищ Кащеев, летчик?

- Кащеев есть, а летчиков нет, - сердито отвечал тяжелый мужчина. Ходят тут, на воздушный флот последние деньги тянут. Нет летчиков и не надо!

И он прошел мимо, нисколько не скрывая того, что торопится в уборную. Дворникова мать, приоткрыв дверь, выглянула в коридор.

- Вам кого надо, барышня? Кащеева?

- Кащеева, - испуганно отвечала Лиза.

- А их сейчас нету. Они редко дома бывают - все в работе. Утром, как встанут, так до ночи и не видать их. А то бывает, что и на ночь не вернутся. Все хлопочут - молодые очень.

Лиза сказала:

- Так я потом зайду, спасибо!

- Да вы подождите, - оживилась дворничиха. - Они на ночь сегодня обязательно будут. Уж так они сказали. У меня ключ от их комнаты - вы посидите, книжки почитайте. Вы не сестра ли их будете?

- Сестра, - неожиданно для самой себя соврала Лиза.

- Ах, вы моя барышня! - растрогалась старуха. - Уж вот будут они довольны. Вы посидите.

И она уже вела Лизу в конец коридора.

- Вот и комната их. Вы посидите тут, они явятся уж обязательно. Они обязательно просили - если кто придет, пусть подождет - я буду. Сестра, значит?

Дворничиха отворила дверь и ушла к себе. Лиза с любопытством оглядела комнату человека, к которому она явилась за помощью. В комнате - стол, кровать, два стула и этажерка. На столе - в беспорядке книги, бумаги, тут же - остатки колбасы и булки. Постель - неприбрана. На окне нет занавески.

Лиза, присев на подоконник, глянула в окно: шумная улица жила внизу.

Прождав около получасу, Лиза вышла в коридор, затворила дверь на ключ и пошла к дворничихе отдать ключ. Она напрасно стучалась к старухе: той уже не было дома. Лиза не могла уйти с ключом, а кому оставить ключ - не знала. Уже смеркалось, когда вернулась дворничиха.

- А я вас жду, - обрадовалась Лиза. - Вот ключ. Мне уж уходить нужно, я лучше завтра приду. Когда он бывает дома?

- А утром часиков в десять зайдите, - они дома будут, - отвечала старуха. - Да вы бы посидели еще, - чайку, не хотите ли, подам?

- Спасибо, - сказала Лиза. - Я завтра буду.

Ей казалось сейчас, что она, действительно, сестра Йорке Кащееву.

На утро она снова была тут. Она встретила Йорку Кащеева уже у подъезда. Йорка Кащеев воскликнул:

- А! Это не вы ли вчера залетали?

- Я.

- Ко мне сестра из Ростова заезжала, так старуха вас за сестру признала.

- Простите, - отвечала Лиза. - Я у вас сидела в комнате и...

- Тесная комната, - перебил Йорка Кащеев, - на Ньюпоре - и то не сядешь. Ну, а вы что? Опять плохо? Болтает? На пике ложится, да?

- Вы ключ получили? - спросила Лиза.

- Получил. Эх, вы какая! Все не о том. Ну, даешь полный газ - в чем беда?

- Беда, - согласилась Лиза. - Мне с отцом не жить.

Йорка Кащеев чиркнул спичкой, закурил, сунул спички обратно в карман и пустил дым изо рта. Они уже вышли из подъезда. Лиза говорила:

- В воскресенье он меня замуж выдает, а я не могу даже сопротивляться. Куда мне итти?

Йорка Кащеев усмехнулся:

- Опять некуда. Некуда. Эх тоже. Такая девушка - и некуда. Ладно, будьте у меня в пять часов. Потолкуем.

В пять часов он повел Лизу в деловой клуб обедать. В огромные окна, в каждое из которых свободно мог бы влететь не Ньюпор даже, а целый Вуазен, видна была Мойка. Фотографии Волховстроя висели на стене против окон. Пианола, заведенная официантом, гремела буденовский марш.

Йорка Кащеев говорил:

- Теперь слушайте мои директивы: в Фонтанку не кидаться, в Мойку тоже не надо. Не люблю, когда хорошая девушка зря пропадает. Сбавьте газ и вытягивайте до воскресенья молча. А там что я буду делать - не вмешивайтесь. Йорка Кащеев не подведет. Подкручу так, что останетесь довольны.

- Что вы хотите делать? - спросила Лиза.

- Да уж не сомневайтесь, - неопределенно отвечал Йорка Кащеев. - Не сбуксую - буду поддирать. Бузить я умею.

И он наклонился вдруг через стол к Лизе:

- Не вижу, я, что ли? Поглядеть хотите: не замечательный ли жених придет в воскресенье. Может прямо Илья Муромец, корабль с парусами, а не жених? Если замечательный - пожалуйста. А если нет - так условие: чуть я пришел - вы вон из комнаты. Есть?

VI.

Варвара Петровна председательствовала на вечеринке. Это она устроила на деньги Чаплина ужин с обильной выпивкой. Она же посоветовала пригласить Никиту-грузчика. Варвара Петровна так ухаживала за Никитой, подливая ему вина и горькой, что тот был уже близок к состоянию Уточкина: Уточкина тошнило на кухне. Труженик Малой Невки невнятно мычал в ответ на любезные слова Варвары Петровны.

Черныш сидел рядом с Лизой. Они уже присмотрелись друг к другу, поговорили о покойной фельдшерице, и теперь Черныш постучал ножом о тарелку с такой силой, что тарелка треснула, и встал.

- Извиняюсь, - сказал он, - в честь прекрасной дочери моего старого друга, такого же, как и я, солдата, я написал сегодня за ночь стих и прошу простить меня за малую литературность. Зато этот стих льется из души.

И он прочел длинное любовное стихотворение, которое, впрочем, кончалось так:

Князей, и лордов, и графов,

И фон-баронов, и купцов,

Мы победили весь царизм,

Да здравствует наш коммунизм!

Стихи очень понравились собравшимся. Последние четыре строчки вызвали оживленный спор. Варвара Петровна энергично возражала против политики в делах любви. Спрошенный по этому поводу Никита-грузчик отвечал кратко: