— Вас тут ждут.. — Он выразительно мигнул.

Я вышел в приемную. Там было несколько человек — Бала, Ниязов, еще кто-то. В углу весьма решительно, не глядя ни на кого, с голыми коленками, в черном траурном платье и таком же черном платке сидела жена Умара Кулиева. Я едва не назвал ее про себя вдовой, хотя приговоренный к расстрелу муж Кулиевой пока еще был жив.

— Ко мне? — спросил я. Она поднялась. — Проходите.

Едва мы уединились, за дверью кабинета воцарилась полная тишина. Я словно кожей почувствовал интерес моих коллег, вызванный приходом Кулиевой.

Я предложил ей сесть. Она села недовольно, ничем не дав понять, что помнит нашу первую встречу — на улице, накануне убийства Пухова.

— Гезель передала вам мое приглашение? — спросил я.

Она подняла голову. В приемной скрипнули половицы, затем послышались чьи-то приглушенные шаги на балконе. Я поднялся, закрыл балконную дверь.

Кулиева молчала. Я начал разговор снова:

— Тогда, в переулке, вы хотели ко мне обратиться. Может, по поводу мужа?

— А что по поводу мужа? — Она вскинула голову. По ее манерам я угадал в ней несовершеннолетнюю. В школе ее не обучили ни полным предложениям, ни интонациям вежливости. — И так все знают. Знают и молчат… — Она дернула носом.

— Молчат? О чем?

Она пожала плечами. Разговаривать с ней было одно удовольствие.

— Кто все? — снова спросил я.

— А все!.. — Она махнула рукой.

— Я, например, ничего не знаю.

— Вы — другое дело! Я говорю про местных!

— И Гезель?

— Ну, Гезель сейчас ничего не интересует, кроме своего живота…

Кулиева упорно не хотела смотреть мне в глаза.

— Но что же они знают, эти «все»? Ваш муж невиновен? Я попал в точку.

— Конечно, нет!

— А приговор? Он вошел в законную силу…

— Подумаешь! Рыболовные сети Умару подкинули, а потом будто бы нашли!..

— Кто подкинул?

— Милиция, рыбнадзор…

Иного я не ожидал от жены осужденного. Но меня интересовал Сергей.

— А Пухов верил, что ваш муж невиновен?!

— Сергей потом узнал… — Мне показалось, в ее отношении ко мне наметился поворот. — Сначала и Пухов не хотел ничему верить. Год не хотел верить! А когда Мазут передал ему записку от Умара…

— Касумов? Разве они не враждовали? В приговоре указано, что ваш муж в тот вечер поджег «козлятник» Касумова и Мазут с Ветлугиным его едва затушили…

— Ветлугин! — Она как-то странно взглянула на меня. — Вы сначала узнайте, что они с ним сделали, с Ветлугиным…

— Что вы имеете в виду?

В приемной послышалась громкая речь. Это Эдик Агаев о чем-то спросил Балу. Бала ответил. Мой заместитель как-то удивительно робел перед начальником милиции. Агаев интересовался — на месте ли я. Затем в дверях появился он сам — высокий, барственный, остановил холодный начальственный взгляд на Кулиевой, многозначительно помолчал.

— Я зайду позже, — сказал он. — Есть важные новости… — Он так же величественно удалился.

Мгновенного этого вторжения оказалось достаточно, чтобы уничтожить наметившееся было движение ко мне моей посетительницы.

— А-а… Что зря говорить! Не верите — ну и не верьте… — Она сделала движение подняться.

— Подождите!

— Ничего я вам не скажу!

— Вы сказали, что Мазут передал Пухову записку от вашего мужа. Когда это было? Перед нашей встречей с вами?

— Не знаю.

Она снова сделала движение подняться. И потому, что она делала все во вред себе, я был готов ей верить.

— У Мазута связь с тюрьмой?

— Пусть он сам вам и объявит. А я ничего не знаю… — грубо сказала она.

Момент был упущен.

Я вдруг вспомнил девочку, которая жила в нашем дворе во времена моей юности. Многие ребята из дома с нею спали, но каждый раз ее предстояло завоевывать заново: наутро она ни с кем из них не желала здороваться.

— Все, что ли? — Она поднялась, поправила сбившееся над голыми коленями платье.

Я пожал плечами. Она вышла, не попрощавшись.

— А где… — спросила меня через минуту Гезель, она отлучилась из приемной, чтобы наполнить заварной чайник. Я только развел руками.

— С ней бывает, — успокоила Гезель, — убежит, хлопнет дверью, а потом, смотришь, опять идет как ни в чем не бывало…

Мне показалось, Кулиеву напугал барственно-надменный вид начальника милиции, брошенный на нее презрительный, злобный взгляд.

Надо же было ему появиться в эту минуту!

— Гезель, — попросил я, — мне нужен один материал. Попытайся его найти…

— Конечно!

— Материал о несчастном случае с Ветлугиным.

— Потрясающая новость!.. — Агаев, к которому я зашел, поднялся из-за стола мне навстречу. Бисеринки пота блестели у него на висках. Он, не глядя, достал батистовый платок и так же, не глядя, промокнул их. — Я узнал, почему арестовали Мазута! Сначала я решил, что Довиденко просто хотел утереть нос водной милиции и водной прокуратуре… Нет!

Еще в школе Агаева и его компанию отличала поразительная осведомленность. И не только в отношении учителей и директора. Они коллекционировали фамилии директоров заводов и управляющих, инструкторов, заведующих отделами ЦК, не говоря уже о командующих военными округами, министрах, председателях госкомитетов и их заместителей.

Впрочем, в этом не было ничего удивительного — в компанию их входили в основном сынки республиканской номенклатуры. Удивительно другое информированность эта никем в школе не ценилась, а успеваемость компании была даже ниже средней.

— Ночью передали с парома «Советская Нахичевань»… — сказал Агаев, складывая платок и убирая его в карман. — К матросу на трапе подошла цыганка. Сказала, что за «козлятником» Касумова, на Берегу, есть тайник. Он закрыт камнем. В нем будто бы находится пистолет, из которого Мазут убил Пухова…

— Что за цыганка? — спросил я.

— В том-то и дело! Пока матрос бегал за помощником по пассажирской работе, цыганки все перемешались — там целый табор!

— Нашли?

— Искали. Но безрезультатно. Информация пошла не через нас, а по старому каналу — через территориальную милицию и прокуратуру области. Нас только сейчас подключили. И то — областное управление настояло! Генерал Эминов!

— Безобразие…

— Это не все! Они сразу поехали на метеостанцию и все изъяли. «Макаров» с запасной обоймой. С патронами. Все — в управлении внутренних дел области. Довиденко дал им свое благословение.

— Все это делается в обход нашей прокуратуры, — сказал я. — Я буду сейчас говорить с прокурором области.

— Довиденко можете не застать — заметил Агаев. — Он собирается в обком. Там Кудреватых. Приехал из Москвы…

В отличие от моих сотрудников, этот всегда все знал.

Я спустился во двор.

Человека, проколовшего колеса на ночевавшей под моими окнами прокурорской «Ниве», Буракову найти, конечно, оказалось не под силу. Хотя это и было легче, чем разыскать убийцу рыбинспектора Пухова. Об этом поведал мне на чистейшем русском языке шофер-милиционер Рустам, спортивного вида туркменский парнишка, не знавший ни слова по-туркменски. Он успел устранить оба повреждения и коротал время перед дежурной частью.

— Спасибо, Рустам, — поблагодарил я.

Сверху упало несколько капель — я поднял голову. Над балюстрадой, сквозь расползавшиеся по балконам нераспустившиеся пока лозы винограда, показалось погруженное в мир собственных ощущений прекрасное лицо Гезель. Она занималась единственным достойным в ее состоянии занятием для беременной женщины в водной прокуратуре — поливала тюльпаны.

Прокурор области Довиденко принял меня как бедного родственника. Следуя сформулированной Бураковым «тактике упреждающих ударов», он «в порядке общей дисциплины» не дал мне войти — через секретаря предложил посидеть в приемной.

Хотя должности наши начинались одинаково — «прокурор», дистанция между нами была примерно такой же, как между командиром роты и командиром полка или дивизии. Однако, если я и был командиром роты, то — «особого назначения», абсолютно самостоятельной, автономной, подчинявшейся непосредственно министру.

Проигнорировав предложенное, я сразу протопал в кабинет. Как и в первый раз, когдая приезжал к нему знакомиться, Довиденко — длинный, худой, как жердь, — сидел за огромным, заваленным бумагами столом, лицо у него было серого, нездорового цвета, как у всех, кто проводит большую часть жизни в кабинете.

Впрочем, столов в кабинете было несколько. Тогда на соседнем лежала литература. Сейчас она тоже был здесь. Я не обратил внимания на название книг. Заметил лишь одну — «Прокуроры» Анатолия Безуглова. С автографом писателя.

— Ну, что у тебя стряслось? — спросил Довиденко милостиво, не имитируя, однако, движения тазом, как человек, который собирается подняться, чтобы поздороваться. Он отложил авторучку и протянул мне холодную потную ладонь.

— Если у тебя не очень важное — зайди к моему заму. Я каждую минуту могу уехать в обком…

Эдик Агаев обладал абсолютно точной информацией.

— Кудреватых приехал из Москвы. — Я дал понять, что тоже не лыком шит, и Довиденко с любопытством взглянул на меня. — Ну, что там с Касумовым? спросил я. — Дело об убийстве Пухова у меня в производстве, а я даже не могу допросить подозреваемого!

Довиденко улыбнулся механической улыбкой человека, давно разучившегося улыбаться:

— Мне позвонил Митрохин: «Водники отпустили браконьера, который убил рыбинспектора…» — «Где? Что?» — «Передали с парома: рядом с „козлятником“ тайник, а в нем пистолет, из которого совершено убийство…»

— А кто сообщил Митрохину? Ни я, ни мой помощник ничего не знали!

— Мир не без добрых людей… Довиденко позвонили, он снял трубку.

— Да. Сейчас выхожу…

— А что Касумов? — спросил я. Довидеико запер сейф и двигался к двери. — Что он говорит?

— Касумов твердит, что он тайник этот ни разу не видел… Мы вместе спустились в подъезд. Я посмотрел на часы. Пора было ехать на кладбище, где я рассчитывал встретить вдову убитого рыбинспектора.

Пухова была одна. Она что-то поправляла среди венков. Рядом стояла тяжелая хозяйственная сумка.

Я поздоровался. Пухова доверчиво взглянула в мою сторону. Она ничем не дала понять, что узнала меня.

Я отошел. Фанерный обелиск со звездой на верхушке привлек мое внимание. Был он свежепокрашенный, новый, как и металлическая ограда, начинавшаяся непривычно высоко над землей. Дощечка на могиле гласила:

«Аббасов Саттар Габибулла-оглы, воин-интернационалист, инспектор рыбнадзора, 23 года, погиб при исполнении служебных обязанностей…»

Теперь, подумал я, обоих инспекторов связывает не только прежнее место работы.

Когда жена Пухова освободилась, я подошел.

— Вот зашла Сереже рассказать, как мы живем… — Пухова смахнула слезу. — Он ведь беспокоится там! Против этого было трудно возразить.

— Как дети? — спросил я.

— Дети и есть дети. Младшую отправляю в Челекен, к старикам. Старшего в городской пионерский лагерь. Вы идете?

— Да.

Я оставил «Ниву» внизу, рядом с кафе, на двери которого было приколото объявление: «Кафе не работает. Нет воды».

Я взял у Пуховой сумку, она оказалась полной продуктов. Мы молча начали спускаться по тропинке, вокруг которой не было ни деревца — ничего, кроме могил и смерти.

Пухова что-то еще говорила — скорее, для себя.

— Вы меня не помните, — сказал я. — Я новый водный прокурор. Вы даже собирались ко мне на прием…

— Как же! — спохватилась она. — Кто-то из ваших спрашивал про Сережины бумаги. Разрешите… — Она нагнулась к сумке, которую я продолжал держать, быстро достала зеленоватую тетрадь, зажатую каким-то свертком. Пожалуйста! В портфеле лежала вместе со школьными учебниками…