Дальше разговор пошел уже «без дураков».

Браконьер с его мощными орудиями запрещенного лова был для Митрохина реальным противником из плоти и крови, имел биографию, имя, национальность, социальную и партийную принадлежность, прошлое и будущее. Война с ним была зримой для всех, опасной, кровопролитной и справедливой. С вызовами для докладов на самый верх. Со справками о количестве уголовных дел, рассмотренных в судах. С экспонатами браконьерской техники, демонстрируемыми периодически в ЦК республики, в Москве и других городах на различных активах, семинарах, международных симпозиумах.

Если бы браконьеров не было, их стоило бы выдумать. Но они действительно были! И это подтверждали упомянутые трофейные выставки дорогих быстрых лодок с мощными японскими моторами «Судзуки» и отечественными «Вихрь-30», спаренными и учетверенными; вместительных бензобаков, успевших отслужить срок службы в военной авиации; километрами хищнической снасти, именуемой каладой, несущей на себе тысячи стальных крючьев, изготовленных специальными мастерами-профессионалами.

Прекрасное оправдание пустым полкам магазинов, снижению уловов, низкой производительности предприятий местной промышленности!

— …Ты не думай, что назначение сюда — это… — Я с трепетом ждал продолжения. Со словом «синекура» у меня уже установились почти интимные отношения, а сама синекура уже имела милые индивидуальные черты, в расцветке ее оперения было даже что-то от японской куртки доктора Мурадовой. Нет, Митрохин не употребил этого слова, и я был ему благодарен. — Это — путевка на отдых. Встреча с браконьером происходит обычно один на один, ночью ил и на рассвете в глухом месте моря или побережья. Нападение может произойти врасплох или из засады… И браконьер обычно стреляет первым. — Он испытующе посмотрел на меня. — Дети есть у тебя?

— Нет. С этим все в порядке.

«Идеальная жертва для браконьера…» — хотел сказать я, но промолчал. От многих неприятностей в своей жизни я был бы избавлен, если бы научился не уповать на чувство юмора в собеседнике, не подсмеиваться над своими друзьями, а то и просто случайными людьми.

Расстались мы, можно сказать, даже сердечно. Митрохин снова поднялся:

— Во всем рассчитывай на мою поддержку. Желаю успеха.

Я вышел. В приемной на стуле удобно расположился плечистый высокий мужик, в котором я узнал директора заповедника. Он весело беседовал с секретаршей Зоей.

Когда я появился, Зоя сказала ему с невероятно сердечной любезностью:

— Андрей Павлович, подождите минуточку, я должна зайти к Первому, он мне продиктует две бумаги, а потом вы пойдете. Заодно познакомьтесь с новым водным прокурором. — Она показала на меня.

Андрей Павлович протянул мне крепкую мужицкую лапу и сказал мягким густым баритоном:

— Сувалдин…

— Очень приятно. Я собирался ехать к вам знакомиться, и вот встретились случайно.

Сувалдин подождал, пока за секретаршей закрылась дверь, и усмехнулся:

— Думаю, не случайно. У Митрохина в приемной никто никогда случайно не встречается. Да-да… Простоватая внешность этого человека пусть вас не смущает. Митрохин назначил нас с интервалом в десять минут, чтобы мы встретились. Он выразил таким образом свое расположение нам обоим, объяснил, что мы должны трудиться рука об руку.

— А более открытого способа для этого не существует? Сувалдин засмеялся.

— Он мастер завуалированных идей и естественного течения жизни, которую он искусно организует…

Он очень хорошо смеялся. Его чуть грубоватое лицо размягчилось, в глазах прыгали веселые искорки, и он становился сразу на много лет моложе. Не хотелось думать, что видневшиеся сбоку за креслом костыли принадлежат ему, также как и лежащие на столе тяжелый бинокль и широкая шляпа.

— Ну что, постращал он вас браконьерами? — Сувалдин поднял театральным жестом руки вверх: — О, браконьер, наемник ночи, работник мглы и рыцарь мрака!

— Вы считаете, что разговор о браконьерах — это шумная демонстрация? спросил я.

— Ну почему, браконьеры, конечно, тоже безобразничают. Но Первый вас выводит на запасной путь, который не ведет никуда.

— Почему?

— Потому что здесь все браконьеры. Когда их выведут, ликвидируют браконьерство, закон восторжествует в пустыне.

— А злостные браконьеры? Убийца Пухова… Из кабинета Митрохина показалась секретарша:

— Андрей Павлович, вас ждут.

Он машинально нахлобучил шляпу, взялся за костыли.

— Мне кажется, с ними просто не хотят связываться. Возьмите машину и махните вечерком вдоль берега, за метеостанцию. К скалам. Только осторожно. Народ там большей частью вооруженный. Могут и в лоб влепить. Даром что прокурор… В справочнике есть мой телефон. Позвоните вечерком. Повидаемся, обсудим все дела-делишки.

— Головной убор, — подсказала ему секретарь.

Сувалдин засмеялся, снял шляпу, тепло и по-приятельски хлопнул меня по спине и проковылял в кабинет Митрохина.

«С двумя людьми познакомился я сегодня» — думал я, спускаясь по широкой, с ковром, заправленным в стальные прутья, тщательно выскобленной обкомовской лестнице. — «И какой результат? Один предлагал направить все силы на беспощадную борьбу с браконьерами. Второй сказал, что есть вещи серьезнее…»

Милиционер у выхода молча взял руки по швам, я рассеянно кивнул, занятый своими мыслями.

«Не предостерегали ли они меня оба от каких-то шагов, которые я по незнанию местных условий сразу же, в первые дни, могу совершить?»

А что, если водный прокурор поймет слова секретаря обкома буквально примется с места в карьер преследовать браконьеров и сам станет жертвой злоумышленников? Не для того ли, чтобы произвести коррекцию, пригласил Митрохин директора заповедника? Настолько ли Митрохин подталкивал меня к этой борьбе, как мне показалось… Ведь последнее, чем он поинтересовался, было: есть ли у меня дети. И Митрохин, и Сувалдин дали мне понять, что борьба с браконьерами может стоить жизни…

У подъезда меня окликнул начальственного вида мужчина — круглый и спелый, как наливное яблоко. Он снисходительно протянул мясистую руку:

— Зампредисполкома Шалаев… Ты советскую власть уважаешь, прокурор?

— Конечно. — Я развел руками.

— Что-то не заметно. — Он повел толстой шеей. — Облисполком без рыбы сидит. С осетриной неужели никого в последнее время не задержали?

— Нет, по-моему, — сказал я. — Не слышал.

— Видимо, мимо тебя проплывает, — посетовал он. — И икорка, и красная рыбка… Я знаю: в восьмой магазин сдали вчера на Шаумяна. Ты смотри, не давай отстранить себя от кормушки…

— А кто сдал?

— Это ты должен знать, — зампред засмеялся. — Кто у нас водный прокурор? Ты или я? Ты отвечаешь за борьбу с браконьерами — ты и смотри!

Вернувшись в прокуратуру, я первым делом вызвал к себе старшего оперуполномоченного Хаджинура Орезова. Несмотря на случившееся с Мазутом, я не испытывал к нему антипатии. А случившееся утром должно было послужить ему уроком.

— Срочных дел нет? — спросил я.

— Нет. А что?

— Хочу прокатиться. Взглянуть на окрестности. Компанию составите?

— Конечно.

— Я позвоню.

В приемной у меня никого не было, кроме Гезель. Проводив Хаджинура, я спросил:

— Ты не найдешь мне копию приговора на Умара Кулиева? Ее, по-моему, в свое время рассылали по всем прокуратурам для сведения.

Она кивнула.

— Сейчас посмотрю.

Через несколько минут я уже держал перед собой несколько страниц тонкой папиросной бумаги — серых, плохо пропечатанных.

Фабула преступления была банальна, а злоумышленник действовал удручающе-примитивно.

«…Встретив на берегу райгосрыбинспектора рыбоохраны 7-го района Цаххана Алиева, подсудимый Умар Кулиев потребовал от него не препятствовать ему в ловле рыб осетровых пород, угрожая в противном случае с ним „разобраться“…» — начало.

И финал: «…B ночь на 22 октября того же года, увидев на стоянке у Восточнокаспийской морской инспекции рыбоохраны машину, принадлежавшую Цаххану Алиеву, и придя к выводу о том, что тот ночует в помещении, с целью осуществления угрозы произвел поджог здания, в результате чего погиб находившийся внутри младший рыбинспектор Саттар Абба-сов…»

Мне показалось, где-то в середине приговора мелькнула знакомая фамилия.

Действительно, несколькими строчками выше я нашел.

«…Кроме того, — указывалось в приговоре, — вечером того же 21 октября Умар Кулиев пытался поджечь сарай с рыболовной снастью („козлятник“) в районе метеостанции, принадлежащий гр. Касумову К. Но оказавшимся поблизости от места пожара гр. Касумову и Ветлугину А. удалось его затушить…»

«Темный лес… — подумал я. — Полная нелогичность. — Фамилию Ветлугин я тем не менее выписал. — Стоит вызвать, поговорить…»

Я снова вернулся в конец.

— «…Кулиев Умар вину в совершенном преступлении признал. Кроме признания подсудимого — его вина доказывается…»

Дальше перечислялись доказательства. Результативная часть приговора была сформулирована коряво: подсудимому сначала определили наказание за более тяжелое преступление — убийство рыбинспектора — расстрел, затем за поджог — лишение свободы сроком семь лет…

«…Окончательным наказанием считать — с конфискацией автомашины „Москвич-2140“ № 26–43 высшую меру наказания — расстрел…»

Возникшая у меня версия о том, что Пухов оказался накануне гибели вместе с Верой Кулиевой, потому что был как-то связан с ее мужем, не нашла подтверждения в приговоре. Фамилия Сергея ни разу не упоминалась на сереньких, с убористым мелким шрифтам, страничках.

На этом берегу темнело тоже рано и сразу. Почти одномоментно.

Когда мы выезжали со двора прокуратуры, было еще светло. С бесчисленных балконов жилого дома, где мы обитали, доносились голоса телевизионных дикторов, крики детей.

Я посадил Хаджинура за руль. Он вел машину спокойно, худые, сильные руки крепко держали управление.

— Фиолетова, Чапаева… — объявлял он незнакомые мне названия улиц. Азизова, Джапаридзе…

Между каменными домами шли кирпичные связки — назвать их заборами было как-то неудобно — по силуэту что-то вроде римских акведуков, только без желоба вверху и значительно уменьшенные. Отверстия в них закрывали виноградные лозы.

Мы выехали на пустынную трассу. Она шла вдоль берега, покрытого ракушечником. Встречного движения не было вовсе.

— Бензина выписывают на два часа в день, — проворчал Хаджинур. — А что такое два часа по такой дороге? День поездишь, три дня на приколе.

— Как чумы… — Я показал на видневшиеся впереди сараи

— «козлятники».

— Их полно тут, — тотчас отозвался Срезов. — Подсобки. Хозяева — кто крабами промышляет, кто чем. А если рыбинспекция спит, может и каладу там держать… Запросто!

Несколько раз Хаджинур останавливался, глушил мотор

— мы оба выходили, прислушивались. На море был полный штиль. Я не слышал ни одного звука.

В одном месте Срезов неожиданно резко затормозил, убрал свет.

— Вон там вроде! Фонарь… — Мы вышли. Он долго смотрел в бинокль, потом передал его мне. — Машины…

— Ничего не вижу. — Я покрутил бинокль.

— На звезду — и ниже. Видите?

— Кажется, вижу.

— Ну, они-то нас наверняка еще раньше заметили. У них специальный человек с биноклем следит за дорогой… Это посредники. Приезжали за рыбой. Теперь начнут разбегаться.

— По трассе?

— Как выйдет. Могут и целиной махнуть.

Несколько точек быстро перемещалось в линзе бинокля.

— Как они обычно объясняют свое присутствие здесь?

— Как? — переспросил Хаджинур. — А никак. Йода в организме не хватает. Приехали подышать морским воздухом. Или проверяли ходовые части механизма…

— Надо переписать номера машин. Хаджинур серьезно сказал:

— Да я их и так всех знаю. Вот подъедут ближе — каждого назову.

Теперь уже и без бинокля был виден ползший вдоль берега легковой транспорт. Машин было не меньше шести, в том числе и мощный «КрАЗ», Часть их направилась в сторону барханов, в пески. Две повернули в нашу сторону.

Впереди шла «Волга» бежевого цвета. Вскоре я услышал усиленную мощной стереофонической системой эстрадную мелодию. Одно время на том берегу запись эта была весьма популярной.

Бодрая музыка резко контрастировала с окружающей нас скучной местностью — с невысокими, похожими друг на друга, как черепахи, уползавшими за горизонт песчаными барханами.

— Ну-ка, остановите! — приказал я старшему оперу и, прежде чем Хаджинур полностью затормозил, выпрыгнул на дорогу.

«Волга» замедлила ход, я перешел на другую сторону, поднял руку. Хаджинур тем временем заглушил мотор и тоже вышел из машины. Это решило исход — «Волга» встала: работника милиции знали.

— Прокурор бассейновой прокуратуры участка, — представился я, подходя к стеклу водителя. — С кем говорю?

Лысый, приземистый толстяк, сидевший за рулем, вырубил магнитофон, показался из машины. Внешность его была заурядной — усы подковой, выбритый подбородок, мясистые щеки.

Словно не доверяя мне, он обратил взор на старшего опера.

— Это прокурор Восточнокаспийской водной прокуратуры… — подтвердил Хаджинур.