Драгоценность судьбы

Освещение не могло быть лучше. Лампы были лилового цвета и светили прямо в стеклянную витрину. Витрина стояла на пьедестале примерно в пяти футах над землей. Каждый сложный кусочек яйца был виден. Бриллианты маленькой императорской короны гипнотически сверкали. Работа яйца, петуха, короны была настолько сложной и кропотливой, что казалось невероятным, чтобы кто-то мог быть таким искусным мастером. Это был шедевр ювелирного дела; Карл Фаберже оставил после себя бессмертную часть своего гения.

Пока я стоял там, очарованный блеском бриллиантов и тем, как свет падал на богатое золото, я понял, что ощущал лишь часть того очарования, которое Марлен испытывала от драгоценных камней и драгоценностей. Я понимал, что люди могут убивать и воровать, чтобы заполучить такие шедевры. Глядя на него, в душе раздавался крик: «Хочу! Я хочу быть единственным, кому он принадлежит!» И мне захотелось перешагнуть через бархатную веревку, разбить витрину и убежать с ним.

Но даже Марлен не была бы такой глупой. Вероятно, в мое тело попадет двенадцать-тринадцать пуль, прежде чем я смогу перекинуть ноги через веревку.

Потом я заметил еще кое-что, что я должен был заметить сразу. Все было так, как сказал Рэдпак. Алмазная коронка не вскрывалась. Рубина не было видно. Русские не показали весь объект. Как спецагент, я мог задаться вопросом, почему, и сказать себе, что я должен это выяснить. Как тот, кто восхищался замысловатым произведением искусства, я мог только сожалеть, что не увидел рубин. Я слышал, что это один из самых совершенных камней в мире, что его ценность огромна. Мне сказали об этом; камень был описан. Я чувствовал себя лишенным возможности увидеть его.

Люди входили и выходили. Я знал, что остаюсь здесь слишком долго. Наконец, сколько времени нужно, чтобы осмотреть экспонат? Двадцать секунд? Если вы очарованы, может быть, минуту. Я здесь уже больше пяти минут. Я знал, что если не уйду быстро, то привлеку внимание одного из солдат. Стражники в зале отличались от тех, что стояли у входа; они обращали пристальное внимание на всех. Я не думал, что кто-то действительно заинтересовался мною. Но все же я понял, что задержался слишком долго. А потом кое что-то случилось.

Я смутно осознавал, что женщина приближается к бархатной веревке, и даже мгновение смотрел на нее. Она была крупной женщиной, не меньше двухсот фунтов. У нее было более трех двойных подбородков и ямочки на толстых руках и ногах там, где должны были быть локти и колени. Ее волосы имели цвет и текстуру стальных стружек, выскочивших из станка. На ней было фиолетовое платье, которое выглядело так, будто она носила его уже довольно давно. У нее было лицо бульдога, выпуклый вздернутый нос, выпяченный рот и обвисшие щеки. Она держала за руку девочку лет шести. У девочки были черные косы с распущенными волосами. На ней было короткое желтое платье и что то вроде шоколада спереди. Свободная рука была липкой и темной между пальцами и под ногтями. Шоколад на платье остался на ее плече, одной щеке и одном колене. У нее было кукольное лицо.

Я взглянул на них, потом присмотрелся. Я не мог себе представить, что может так пленить толстую женщину и маленькую девочку в русской выставке. Толстая женщина попыталась приподняться на цыпочках, чтобы получше рассмотреть витрину. У маленькой девочки была идея получше.

Она попыталась вырвать руку из пухлого кулака толстухи. Толстая женщина отдернула ее и прошептала что-то по-французски. Девушка подождала несколько секунд, затем попробовала еще раз. На этот раз она села на пол. Когда толстая женщина резко заговорила, ребенок издал звук между ворчанием и коротким криком. Толстая женщина отпустила ее руку. Девочка какое-то время смотрела на бархатный шнур перед ней. Она посмотрела на толстую женщину, как вор смотрит на лавочника, прежде чем что-то утащить. Потом она вскочила. Она пробежала мимо толстухи к бархатному шнуру. Дойдя до веревки, она потянула ее вверх и нырнула под нее. Она направилась прямо к витрине.

Сначала раздался громкий звонок тревоги. Все солдаты вышли из своих углов с винтовками наготове. Девочка оставалась неподвижной, когда зазвонил колокол. Вздрогнув, она прижала руки к ушам. Сигнал звучал так, будто подводная лодка вот-вот погрузится. Толпа невольно отпрянула от бархатных шнуров, нервно поглядывая на охранников. Я тоже отступил. Только толстая женщина остановилась и попыталась подманить девочку к себе. Ребенок находился примерно на полпути между веревкой и витриной. Когда первый охранник переступил через веревку и приблизился к ней, она вскрикнула и побежала так быстро, как только могла, к толстой женщине. Охранник снова повесил винтовку на плечо и покачал головой. Когда он снова переступил через веревку, звон и свист сразу прекратились.

Охранники вывели толстую женщину и маленькую девочку на улицу, а толстая женщина отругала девочку. Большинство людей вышли с ними. Несколько неторопливо вернулись, чтобы посмотреть на витрину. Женщина будет допрошена.

Я подошел к выходу, один раз оглянулся через плечо. Я знал, что вызвало эту тревогу. я видел это на стойках между шнурами; вероятно, вокруг витрины было больше сигналов, фотоэлементы с невидимыми лучами пересекали все пространство между веревками. Если луч прерывался, срабатывала сигнализация. Было о чем подумать.

На улице стало тепло. Солнце стояло прямо над головой. Я быстро пошел обратно к старому Ситроену. Вернувшись в аэропорт, я увидел Гассона, спящего под крылом самолета . Он не долго спал, когда шумный двигатель 2 CV прозвучал у сарая. Он вскочил на ноги и побежал к машине. Он махнул рукой и вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул. Гассон поспешил приготовить самолет.

На обратном пути мне нужно было о многом подумать. Во время полёта, ухмылка и беззаботность Гассона исчезли, как только самолет оторвался от земли. Он заставил его летать. Я думал о выставке, которую только что видел, о охранниках, фотоэлементах и о том, как маленькая девочка включила сигнализацию. Я не знал, включали ли русские ту же систему по вечерам, когда музей был закрыт. Я даже не был уверен, хочу ли я войти туда, или это было бы необходимо. Надо было искать азиата. Я должен был поговорить с ним. Но перед этим мне пришлось вернуться в американское посольство, чтобы связаться с Хоуком. Мне нужно было еще кое-что из отдела спецэффектов и монтажа.

Я многое узнал. Я был почти уверен, что к нападению на ракетную базу причастны русские и что они планируют завтра каким-то образом поместить разведданные среди этих пасхальных яиц. Что хорошего я сделаю, если приду, открою бриллиантовую корону и найду рубин, но не найду никакой информации? Тем не менее, это было бы лучше, чем вообще ничего не делать и позволить им спокойно отправить эту коллекцию обратно в Россию.

У меня не было доказательств того, что в этом замешаны русские. Итак, два агента обыскали мою комнату. Они имели отношение к некоему Чэнкоу. Какая связь была с фотографией? Может быть, они действовали по приказу убрать меня, вот и все. Я должен был быть уверен.

Недалеко от Парижа Гассон снова совершил одну из своих замечательных управляемых аварийных посадок. Пока мы садились, я увидел его зятя, стоящего рядом с его такси. К Гассону внезапно вернулось чувство юмора. Он начал петь французскую песню и смеялся в конце каждого куплета. Он подрулил к шурину и заглушил двигатель. Казалось, машина облегченно вздохнула.

У нас был небольшой спор о сумме франков, которую я должен был заплатить, шурин Гассона выступал в роли нашего переводчика. Но было видно, что у шурин разбирается в делах. Вскоре он все уладил, и единственным, кто чувствовал себя раздетым, был я.

В такси я приказал зятю отвезти меня к ближайшему телефону. Мы нашли его в пяти кварталах от посольства США. Я позвонил в посольство и спросил об Уиттере. Он вышел на линию и казался чиновником бюрократом.

— Уиттер, — сказал я. «Я Ник Картер. Полиция все еще там шныряет?

— Мистер Картер, — сказал он немного взволнованно. «Где, черт возьми, ты был? Полиция хочет допросить вас. Ужасная обстановка! Ужас! И это прямо перед посольством. Это могло случиться с самим послом!

— Уиттер, — нетерпеливо сказал я. — Полиция всё еще там?

'Нет, сэр. Они дали вам номер, чтобы позвонить. Они действительно хотят поговорить с вами. Вы были ранены во время взрыва?

— Нет, но убийцы делают для этого все возможное. Они также хотели убить меня и будут продолжать попытки, пока не добьются успеха».

'Боже! Вы не это имеете в виду, мистер Картер. Таких вещей просто не бывает в Париже. Париж — цивилизованный город. Ведь это не Чикаго и не Детройт.

Я должен был улыбнуться. — Может быть, Уиттер, но тем не менее я в их черном списке. Я хочу поговорить с Вашингтоном по телефону с кодировщиком речи и мне нужна ваша помощь.

Его голос упал до уровня сообщника . — Чем я могу вам помочь, сэр? Я мог представить, как он закрывает трубку телефона рукой и осматривается, чтобы убедиться, что его не подслушивают французские полицейские. Теперь мы были коллегами по шпионажу.

Я сказал: «Я бы хотел, чтобы вы оставили открытой боковую или заднюю дверь посольства. Я рядом, так что я могу быть там через пять минут. Также я бы хотел, чтобы вы предоставили мне личный кабинет посла. Запросите Вашингтон для меня как можно скорее. Когда я зайду в здание, я хочу иметь возможность пройти прямо к лифту так, чтобы меня никто не видел. В том числе и ты, Уиттер. Я не хочу никого видеть.

Я причинил ему боль. "Конечно, сэр," сказал он, обиженный. — Если ты не хочешь никого видеть, ты никого не увидишь. Это все, сэр?

Я не мог думать ни о чем другом. Мне все равно казалось, что Уиттер многое помнит.

— Какую дверь ты оставишь открытой, Уиттер?

— Боковая дверь, сэр. Его голос звучал прохладно, теперь почти ледяным. «Об этом позаботятся немедленно».

— Я уже в пути. Я повесил трубку и заставил зятя Гассона снова двигаться.

Я заставил его подъехать к посольству. Расплатившись с ним, я стоял на углу и ждал, когда такси скроется из виду. Я не знал, насколько острым был его слух, сколько он слышал о телефонном звонке и кому он об этом расскажет. Я знал, что, вероятно, нет смысла волноваться, но я не хотел рисковать. Когда я больше не видел такси, я пошел в посольство.

Движение в Париже стало оживленнее. Я все еще был замаскирован под Джона Энтони, поэтому я не хотел, чтобы кто-нибудь в посольстве меня видел. Чем меньше людей об этом знали, тем лучше. Возможно, я бы захотел бы снова использовать маскировку. '

Был прекрасный парижский весенний день. Солнце немного село, и стало прохладнее. Я почувствовал запах цветочных прилавков. Старухи предлагали свои цветы, как будто это был карнавал. Но французский — романтический язык. Даже болтовня коммивояжера может звучать как шепот любовника.

Уиттер все понял. Боковая дверь была открыта. Я вошел и почувствовал под ногами толстый ковер. Кто-то выключил кондиционер, но прохлада осталась, как женские духи.

Я добрался до лифта, никого не увидев. Войдя внутрь, я нажал кнопку. Только после того, как дверь закрылась, я смог расслабиться. Это была короткая поездка; лифт замедлил ход, дернулся на мгновение, затем остановился. Дверь скользнула в сторону. Я прошел по коридору в личный кабинет посла. Дверь не была заперта. У меня все лучше и лучше складывалось впечатление об Уиттере. Это могло звучать немного преувеличено, но это было определенно эффективно. Когда я ответил на звонок, женский голос спросил: «С кем я говорю?»

«С Ником Картером». Я откинулся на спинку стула за столом и поставил ноги на стол. "Одну минутку, пожалуйста, сэр," сказал сладкий голос.

Было много щелчков, потом я услышал шорох, который слышишь, когда прижимаешь раковину к уху. И тут в трубке раздался безошибочно узнаваемый голос Хоука. "Картер? Как ты мальчик?"

«Продвмгаюсь медленно и с трудом. Вы слышали, что мистер Рэдпак был убит?

'Да. Мы также знаем, что вчера азиат улетел в Париж.

'Он здесь. Я думаю, что в этом действительно замешаны русские, сэр. Я знаю, что им приказали уничтожить меня, и пока что я заметил двух человек, пытающихся это сделать».

— Тебе нужна помощь, Картер? Голос Хоука звучал обеспокоенно. «Не ждите, пока они возьмут вас на прицел, как Брэда Диркса».

— Ну, — сказал я, — пока их было только два. Может быть, это все.

'Хорошо.' Хоук немедленно отклонил эту тему. — А что насчет тех фотографий?

— Я пока ничего об этом не знаю. Я видел азиата, и я попытаюсь увидеть его снова. Эта российская выставка, я уверен как-то связана с фотографиями ракетной базы. Я хочу поближе взглянуть на это, особенно на ту рубиновую подвеску, которую никогда не показывают. Как только я увижу этот рубин, я поверю, что многие двери откроются для меня. Тогда ответы придут. Сэр, мне нужно специальное оборудование.

'У меня есть карандаш. Давай, мальчик.

Я сказал ему, что мне нужно от отдела спецэффектов, в том числе имитационную рубиновую подвеску, похожую на настоящую, и сказал ему специальную надпись, которую я хотел видеть на ней. Потом я сказал: «Я проверил меры безопасности в музее, и они кажутся мне довольно тщательными. Вы можете что-нибудь рассказать мне об этом?

Последовало короткое молчание. Потом я услышал пыхтящий звук. Хоук закурил сигару. «Вероятно, вы знаете о ситуации больше, чем мы. Я могу рассказать вам, какой была безопасность в Вашингтоне, Денвере и Сан-Франциско, но не думаю, что это вам сильно поможет. Они никогда не используют одну и ту же систему дважды. То, что у них есть в Париже, вероятно, не имеет ничего общего с тем, что они использовали здесь. Но я могу сказать вам одну вещь, Картер, и это имя человека, отвечающего за безопасность, некоего безжалостного полковника Спревица. Прошел путь от солдата Красной Армии. Он очень серьезно относится к своей работе. Следите за ним.

— Хорошо, спасибо, сэр. Когда я смогу забрать это специальное оборудование?

Наступила пауза, затем Хоук сказал: — В Renés Cuisine Fine через четыре часа. Это хорошо?'

— Тем же методом, что и в первый раз? Спросить Физо?

'Именно так. Когда ты снова собираешься на эту выставку?

Я должен был подумать об этом. Я не знал, что я найду и добьюсь ли я успеха. Это зависело от того, сможет ли Марлен манипулировать Мартеллом вместо меня. Два русских агента однажды недооценили меня, может быть, они не так торопились. Но Мартелл беспокоил меня. Из описания Марлен я сделал вывод, что он казался слишком быстрым, слишком ловким. Был ли он одним из самых особенных русских парней? Мне казалось, что если я когда-нибудь увижу его лицом к лицу, то лучше я сразу убью его, чем буду задавать вопросы. Я надеялся, что смогу сделать это до того, как посещу выставку золотых яиц. Мысль о том, что он может где-то ждать, когда я выйду из этого музея, вызывала у меня дрожь. — Не знаю, сэр, — сказал я наконец. — Я думал о полуночи по парижскому времени. Но это зависит от многих вещей. У меня есть помощь, понимаете, квалифицированная помощь.

— Я знаю, — сказал Хоук. «Марлен. Если у тебя будет возможность, Картер, спроси ее, что случилось с алмазом Морской Звезды. Мы бы не забрали его у нее, но я просто хочу знать. Я улыбнулся. Разведывательная сеть Хоука снова и снова поражала меня. Невозможно было сказать, как давно он знал, что Марлен была в Париже, или что мы делали вместе. «Я обязательно спрошу ее, если у меня будет возможность», — сказал я.

«Хорошо, помни, Картер, нам нужны все сделанные снимки плюс негативы. Удачи.' Он повесил трубку.

Я тоже положил трубку. Где сейчас был этот азиат? Я должен был найти его. У него были фотографии, негативы, вся информация. Если только он уже не продал их русским. Возможно, он пытался найти больше покупателей. Но если он китайский коммунист, зачем ему продавать русским? Он должен был быть независимым. Китайцы как-то не подходили.

Я посмотрел на часы. Я хотел, чтобы смотровую площадку разобрали до прихода Марлен. Я надеялся, что она сможет уговорить Мартелла увидеться со мной. Я хотел убрать его с дороги. Он мне совсем не понравился.

Я убедился, что дверь комнаты посла за мной заперта, и пошел к лифту. Я спустился вниз и внимательно огляделся, когда дверь на первом этаже открылась. Я никого не видел. Я быстро побежал по коридору к боковой двери.

Я перешел улицу и прошел два квартала, прежде чем поймал такси. Я закурил и позволил молча отвезти себя в отель «Хоторн». После того, как я расплатился с водителем, швейцар открыл для меня дверь. Я прошел через вестибюль, не глядя на стойку, и поднялся на лифте на свой этаж. Я не знал, следят за мной или нет. Когда дверь лифта открылась на шестом этаже, я подошел к 613 и остановился перед дверью, чтобы послушать. Мне показалось, что я что-то услышал.

Я прислушался снова, но звук прекратился. Я взял свой ключ и вставил его в замок. Дверь лифта захлопнулась за мной. Затем я услышал гул спускающегося лифта. Я слушал, склонив голову. Ничего такого.

Я открыл дверь и вошел внутрь. Чувство, которое контролировало меня, было инстинктом, седьмым или восьмым чувством, которое всегда предупреждало меня, когда приближалась опасность. Я давно научился не игнорировать это. Почти автоматическим жестом моя правая рука потянулась к левой подмышке, где в кобуре лежала Вильгельмина. Но я опоздал. Я повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть свинцовую трубу, спускающуюся к моей голове.

Глава 10

Я отвернулся ровно настолько, чтобы получить скользящий удар по плечу. Боль пронзила мое тело. Сила удара заставила меня откинуться вбок, пока мои колени не коснулись изножья кровати. Я упал на кровать и откатился на бок, когда труба упала на матрац. Я перекатился на правый бок так, что моя рука оказалась подо мной; Я не мог добраться до Люгера.

И тут я увидел его лицо. Он был широк, как дверь. В его глазах была решимость, когда он подошел ко мне с трубой, поднятой более чем на метр в длину. Он и его приятель были теми двумя, кто заложил бомбу в машине, которая взорвала Сайласа Рэдпака и двух правительственных агентов и ранила нескольких прохожих. Единственный раз, когда я слышал, как они говорили, они говорили об убийстве Чэнкоу, высокого, стройного выходца с Востока. Они сфотографировали меня, и я знал, что они хотят меня убить.

Он позволил трубе опуститься со всей силой своей мясистой руки. У меня не было времени сделать что-либо, кроме как ударить ногами. Моя правая пятка ударила его по подбородку с такой силой, что его удар слегка отклонился. Труба раздавила изголовье кровати. Я перекатился к нему и ударил его так сильно, что он ударился головой о оконную раму.

Он продолжал размахивать трубой и бить меня по спине. Я взобрался на его массивную верхнюю часть тела и, наконец, обеими руками обхватил руку с трубой. Мое лицо было близко к его. Я почуствовал, что он недавно он ел чеснок. Когда он попытался разжать руку, я ударил его локтем в горло. Он закашлялся. Удар настолько ослабил его, что я мог бить его рукой по стене, пока труба не упала на пол и не покатилась.

Ему удалось подняться на ноги, прижав колени к груди. Он вытянул ноги, и я почувствовал, как поднимаюсь, подпрыгиваю на кровати и падаю с другой стороны. Кровать была смята, так что лежала на полу, как матрац.

Через несколько секунд мне понадобилось перевести дух, а ему обойти кровать, другой вошел через смежную дверь.

Удар пришелся мне в бок, так что я ударился о стену и оказался в углу у двери шкафа. Русский принял классическую стойку карате. Он медленно подошел ко мне, слегка расставив ноги, колени согнуты, локти прижаты к бокам, руки раскрыты, пальцы сжаты вместе. Он знал, что я могу быть опасен, если он подойдет ко мне спереди, поэтому он выбрал мою правую сторону. Он подошел низко, и его нога попала мне в ногу. Я отпрыгнул. Я наконец отдышался. Я также занял позицию карате.

Мы кружили друг друга посреди комнаты. Его мясистое лицо было мокрым от пота. Мы оба задыхались. Когда мы кружили друг вокруг друга, я увидел первого врага на заднем плане, наблюдающего за нами, готового вмешаться.

Но я должен был убить этого человека. Он изобразил выпад мне в пах, а затем отвел руку в сторону к моему горлу. Я наклонился в сторону, почти согнувшись пополам, и позволил пятке соскользнуть так, что коснулся его коленной чашечки. Он зарычал от боли, как раненый медведь. Боевой дух ускользал из него, как и краска с его лица. Он согнулся вдвое и взялся обеими руками за ногу.

Я еще не закончил с ним. Я упорно бил его. Я дважды ударил его в бок, затем ударил кулаком в шею. Он упал и перевернулся на спину. Кровь уже капала с его штанины. Его коленная чашечка была разбита.

Этот человек знал, что борется за свою жизнь. Он недооценил меня и дорого заплатил за это. Он вряд ли сделает это снова. Я знал, что должен убить его, и он тоже это знал. Он вскочил с ловкостью, которая меня удивила. Я все еще восстанавливался, когда он нырнул и ударил меня. Мы упали на матрас, перекатившись на другой бок.

Он царапал мне лицо, пытался выколоть мне глаза. Я перевернулся и ударился о матрас. Он последовал за мной. Мое плечо ударилось о твердый предмет. Я протянул руку и схватил трубку. Он подковылял ближе и высоко поднял обе руки. Я видел торжество в его глазах и холодную ненависть.

Руки опустились, когда я ударил трубой, и попал ему в оба запястья. Я увидел другого человека, вырисовывающегося позади него. Мой противник закричал от боли. Он упал на невредимое колено. К тому времени я уже вставал с трубкой в руке. Я махнул ей назад, как теннисист играет слева. Удар раздробил ему переносицу. Я знал, что он мертв, прежде чем он упал.

Я все еще вставал, когда другой ударил меня ногой по предплечью. Труба вылетела у меня из рук, отскочила от стены и покатилась в ванную. Я снова встал. Этот был наготове. Теперь у него в руке был нож.

Он хотел ударить меня по животу. Я отпрыгнул назад и продолжал двигаться, пока моя спина не ударилась о стену. Он стоял передо мной, вытянув обе руки, с ножом в правой руке. У него было широкое плоское лицо. Его жесткие волосы были коротко подстрижены, а шея была толстой. На нем был белый костюм с розовой рубашкой с открытым воротом. На нем не было ни грамма жира, но он был плотным.

Он хотел выиграть время. Он думал, что загнал меня в угол, и больше не спешил. Он метался туда-сюда. Мясистый уголок его рта изогнулся в том, что могло быть похоже на улыбку. Что-то сверкнуло в его глазах.

Он сверкнул ножом в моем направлении, затем отпрыгнул назад. Он дразнил; он играл в игру. Я пожал плечами, и Хьюго, мой тонкий стилет, скользнул в мою ожидающую руку. Мышцы его челюсти, казалось, обмякли. Он нервно моргнул, и искорка исчезла из его молочно-белых глаз.

Я отошел от стены и держал Хьюго перед собой. Русский отпрянул. Как и его товарищ, он недооценил меня. Он нанес удар, и раздался глухой скрежет, когда я отбивался от его ножа Хьюго. Его клинок был длиннее и шире, он был похож на нож мясника.

Мы пересеклись и отпрыгнули назад, преследуя друг друга по комнате. Когда мы подошли к чулану, я посмотрел вниз и увидел лежащую на полу Вильгельмину, мой Люгер. Пистолет, должно быть, выскочил из кобуры, когда другой русский швырнул меня на кровать.

Внезапно он симулировал внезапный укол, а когда я попятился, его нога вылетела наружу. Я обернулся, но не вовремя. Он ударил меня высоко по ноге. Как будто кто-то ударил меня ногой под колено. Моя нога сложилась пополам, и я упал.

Он упал на меня и схватил меня за запястье и опустил свой длинный клинок. Я схватил его за запястье, и мы покатились к шкафу. Он вложил весь свой вес в нож. Я лежал на спине, а острие его лезвия было примерно в двух с половиной дюймах от моего горла. Я слышал, как он стонал от напряжения. Он хотел воткнуть нож мне в горло, это все, чего он хотел. Его потное лицо было близко к моему. Капля пота упала на мою щеку. Другой рукой он прижал мое запястье к полу с ножом.

У меня не было силы в левой руке, чтобы удержать его запястье. Он сопротивлялся этому изо всех сил. Дважды я пытался поднять ногу и обхватить его за горло, но он был слишком далеко впереди. Я мог сделать только одно. Я почувствовал, как острие ножа уже коснулось моего горла.

Внезапно я затрясся всем телом. В то же время я повернулся боком и оторвал голову от этого лезвия. Лезвие скользнуло мимо моей головы, и сила удара вонзила острие глубоко в пол. Я сильно прижал колено к его спине. Он потянулся и ослабил хватку на моем запястье, и я смог вырваться.

Теперь он вытащил свой нож из пола. Я ударил его коленом в спину, а затем толкнул его в сторону от меня. Я откатился от бокового удара его клинка. Это была широкая дуга. Теперь он потерял равновесие, потому что его правая рука полностью качнулась влево. Мы оба стояли на коленях. Я упал ему на грудь и почувствовал, как Хьюго погрузился в его тело по самую ручку.

Он застонал на мгновение и снова ударил меня ножом. Я отклонился, потянув за собой Хьюго. Боевой дух исчез из его глаз. На его белом костюме было красное пятно размером с кулак. Пятно росло, и куртка выглядела как промокашка, впитавшая красные чернила. Он упал на землю, его глаза смотрели в пустоту.

Некоторое время я сидел, тяжело дыша, у стены. Я вложил Хьюго в его ножны на левой руке. Затем я поднял Вильгельмину и засунул ее в кобуру. Я подошел к двери в коридор, осторожно приоткрыл ее и выглянул. Коридор был пуст. Вероятно, никто не жил в комнатах по обе стороны от моей. Единственный громкийй звук, который мы издали, был, когда мы разбили кровать.

Я открыл дверь пошире и вышел в коридор. Я никого не видел. Вернувшись в комнату, я запер дверь и осмотрел тела. Я достал их удостоверения и сел в кресло. Они действительно были российскими агентами.

Как я понял, русским надо было иметь фотографии установки в Скалистых горах. Но маловероятно, чтобы эти два агента были здесь только из-за приказа устранить меня. Они преследовали меня по другой причине, более простой. Они и раньше обыскивали мою комнату, вероятно, в поисках документа или бумаги, которые, как они считали, дал мне Сайлас Рэдпак. И это было все. Они думали, что я слишком много знаю. Они думали, что я слишком много услышал от Рэдпака.

Я был уверен, что был прав, когда увидел подпись командира двух погибших офицеров на их удостоверениях. На самом деле это было подписано полковником Спревичем, начальником охраны русской выставки золотых пасхальных яиц.

Глава 11