Солнечные пятна

— Это Че… — виновато шепчет Ви и шмыгает носом. — Он тоже хотел провести этот вечер со мной. Может, потусуемся вместе?

Глава 5

Однажды, еще до моего рождения, мама выиграла в мгновенную лотерею шикарную книгу со сказками братьев Гримм, и до пяти лет брат каждый вечер читал для меня волшебные истории, которые я завороженно слушала.

Я довольно долго любила сказку про Золушку. У нас много общего: нищета, отсутствие перспектив, грязь, с которой приходится бороться с помощью веника и швабры, умение из ничего приготовить обед, чтобы не упасть в голодный обморок, привычка витать в облаках.

Однако лет в тринадцать я вдруг поняла, в чем подвох: в реальности принц никогда бы не заметил Золушку, какой бы красивой она ни была — если, конечно, он в ладах с головой.

В мире все справедливо: деньги тянутся к деньгам, красота — к красоте, удача — к удаче.

Примерно через год после того, как Ви спасла меня от участи, постигшей моего отца, с ней произошла разительная перемена: она перестала сочувствовать эмарям и густо краситься, вернула волосам натуральный оттенок и раскрутила тетю Анжелу на покупку новых стильных шмоток. Ви похудела и побледнела, часто вздыхала и каждый вечер, чем бы мы ни занимались, ровно в 22:00 включала телик, где по областному каналу шла молодежная музыкальная программа.

Подперев ладонью щеку, Ви выпадала из мира на целый час. И все это время, в перерывах между клипами, на экране напропалую звездил виджей[3] Че: его знала в лицо каждая собака в нашей и соседних областях, и глупенькие девочки из моей школы были поголовно в него влюблены. Че также вел официальные молодежные мероприятия и летние опен-эйры[4], что изредка проходили в окрестностях города, писал статейки о неформалах для местных газет. Самое удивительное, что при всем этом он был учеником десятого класса гимназии, где училась Ви.

И ее тоже угораздило в него влюбиться.

— Ты испортилась, от тебя начинает вонять! — Тормошила я Ви, когда она впадала в глубокую хандру. — Поднимай задницу, давай на набережную сходим?

Но Ви не шла — и это была самая тухлая зима в моей жизни.

На школьном вечере в честь Восьмого марта Че наконец подкатил к моей подруге — так началась большая любовь. Моя теория сработала: их просто не могло не притянуть друг к другу. Без шуток. На этих двоих было больно смотреть — больно от зависти и восхищения. Я даже не пыталась ревновать и, когда Ви уходила с ним гулять, смиренно поднималась к себе и забывалась сном.

Слишком уж высоко они летали: букеты из сто одной розы, поцелуи у подъезда, романтические вечера на холме за городом, горящие глаза и пылающие щеки — все это было настолько из другой, чужой и красивой жизни, что даже не трогало.

А сейчас Ви, задержав дыхание, рисует на моих зеленых, как у кошки, глазах идеальные стрелки: в последний ее вечер в городе мне все же предстоит попытаться взлететь до ее уровня — и не пасть с позором.

— Вау! — восхитилась она и закрыла тюбик с подводкой. — Я бы умерла за такую внешность!

Этот комплимент я слышала от нее миллион раз и теперь изо всех сил сдерживаю слезы, чтобы не испортить макияж — вряд ли я услышу подобное от кого-то еще. От нее уж точно сто лет не услышу.

— Не прибедняйся! — смущенно буркнув, встаю с дивана и поправляю ворот изумрудно-зеленого свитера, пахнущего Викиным парфюмом. — Слушай, зачем ты позвала меня на свое свидание? Нужна я вам там, как рыбе зонтик!

— Нужна-нужна, Солнышко! — широко и странно улыбается Ви. — Будешь прикрывать!

* * *

Конечно же, Ви тащит меня на излюбленное место тусовки всей здешней молодежи, гордо именуемое Кошатником. Кошатник расположен за главной площадью города, Октябрьской, и представляет собой смотровую площадку на возвышении с черным каменным ограждением. Вдоль него то тут, то там стоят группки ребят, пьют пиво или что покрепче, курят, обнимаются, шумят и хохочут. С Кошатника открывается живописный вид на бюсты видных деятелей прошлого, заросший кустами лягушатник речки, давшей название нашему городу, и другой берег, застроенный новыми микрорайонами.

Несмотря на ползущие вдалеке машины, уши закладывает странная тишина — сейчас то особенное время суток, когда мир под рыжим, полинявшим по краям вечерним небом похож на сказку. И я вижу темный, четко прорисованный силуэт Че — облокотившись на ограждение, парень моей подруги задумчиво смотрит вдаль. Пытаюсь проследить за его взглядом, но отвлекаюсь — под ногами начинаются ступени.

Че обнимает Вику, целую вечность прижимает к себе, целует в макушку. Она отстраняется. Че достает из рюкзака пиво, и Ви забирает бутылку. Я краснею и отступаю: прежде мне не доводилось так разглядывать этих двоих. Я старалась вообще на них не смотреть.

Кто-то трогает меня за плечо. Резко поднимаю голову и вижу идеально правильное лицо, профессионально широкую улыбку и отражение закатного неба в зеленых глазах, на которые падает русая челка.

— Ты Таня, да? — усмехается Че, и я киваю. — Прикольно! Держи.

Он вручает мне пиво и, снова загадочно усмехнувшись, возвращается к Ви.

А сегодня душно. До дурноты.

Прислонившись к черному мрамору, отпиваю пиво, коротаю вечер, вполуха слушая шутки незнакомых ребят неподалеку. Иногда наблюдаю за Ви — она напряжена до предела, но на ее парня я больше не рискую смотреть: замечаю лишь, как забитая татуировкой рука слетает с плеча Ви, когда та резко им поводит.

Становится прохладно, начинают донимать комары.

Ви звонко ставит на асфальт пустую бутылку, что-то говорит Че и подходит ко мне:

— Солнышко, пойдем носик попудрим.

На нетвердых ногах спускаемся по узкой лесенке, проходим мимо памятников за площадью, танков и пушек, и Ви вдруг объявляет:

— Сегодня я его брошу!

— Чего?! — Я спотыкаюсь о бордюр, но Ви вовремя подхватывает мой локоть.

— Я его брошу, — быстро шепчет она, и я только сейчас замечаю ее покрасневшие опухшие глаза и проступившую бледность — похоже, она всю ночь плакала. — Тань, я не выдержу, если он завтра придет меня провожать, я просто не смогу сесть в поезд. Я не хочу, чтобы он меня ждал, пусть лучше ненавидит, но идет по жизни дальше!.. И я пойду…

Порыв сырого ветра с реки тревожит кроны деревьев, и листья возмущенно шипят.

— Бред какой-то. Ты напилась. — Высвобождаю локоть и пытаюсь идти в другую сторону. — Оставайтесь. Мне домой надо.

Ви снова тянет меня за рукав, умоляя:

— Тань, не уходи, без тебя я не справлюсь!

А мне вдруг становится нечем дышать от осознания, что завтра, как только поезд тронется и покатится прочь из этого города, Ви перелистнет последнюю страницу нашей истории, закроет и выбросит книгу. Она стремится закрыть эту книгу. Даже несмотря на то, что оставит разрушенным не один мир.

— Пошла ты, Ви! — выплевываю я. — Я в этом не участвую. И, кстати, меня завтра тоже можешь не ждать!

Я почти бегу к остановке — нужно успеть на трамвай, чтобы закатить дома скандал матери. А ведь действительно — давно я не закатывала матери скандалов!

Глава 6

Сгустившиеся сумерки распугали с лавочек всезнающих бабуль, их сменила влюбленная парочка, непонятно откуда залетевшая в наш двор. Уже на дальних подступах к подъезду слышу заливистый хохот матери, звенящий из открытой кухонной форточки. От злости и бессилия в груди останавливается сердце.

Я вваливаюсь в прихожую, задыхаюсь от клубов сигаретного дыма и мерзкого запаха чего-то жареного, и мать, перекрикивая невнятную речь собутыльников, зовет:

— Танюх, пришла? Танюх, там эта тварь белобрысая… Анжелка… коробку тебе какую-то принесла!

Меня перемкнуло. Врываюсь на кухню и ору:

— Сама-то ты кто?! Да она же ко мне в сто раз лучше, чем ты, относится!

Валя и еще пара одинаково опухших личностей пытаются меня урезонить, но я хватаю одного из них за безвольные плечи, рывком сталкиваю со стула и пинаю к выходу. Расшвыриваю вырастающие на пути живые препятствия и решительно возвращаюсь на кухню, чтобы выгнать оттуда второго.

Кажется, я впала в сумеречное состояние: только спустя пару минут после зачистки квартиры осознаю, что орала трехэтажным матом и меня трясло так, что зуб на зуб не попадал.

Валя прикрывает ладонью лицо и, вжав голову в плечи, пробегает в гостиную, а мать испуганно смотрит на меня подкрашенными синим осоловелыми глазами:

— Тань, Тань, ты чего, а? Чего?

— Не тварь она, понятно? — устало отвечаю. — А ты, мать года, завязывай уже. Достала!

В комнате меня еще долго колотит, голова гудит, в груди теснится столько всего, что нормально дышать не получается.

На письменном столе лежит плоская коробка, а в ней — ноутбук Ви, облепленный наклейками с веселыми черепушками и стразами, и бумажка с паролем от соседского Wi-Fi. С ногами забираюсь на скрипучий потертый диван, открываю ноутбук, и на экране улыбками до ушей загорается наше с Ви фото: на нем она все еще с синими волосами, но я — уже с длинными черными.

«Это подарок, — написано на обороте бумажки. — В нем все мои воспоминания о тебе. А еще мы с тобой постоянно будем на связи. Сделай себе профиль в соцсетях. Я тебя люблю, Солнце! Навсегда твоя, Ви».

До наступления ночи листаю фотки — я помню время и место появления каждой из них. Всего три папки — «2008», «2009», «2010», в которых живут счастливые мгновения моей жизни.

По рассеянности Ви не удалила с диска еще одну папку, «One Love», но в нее я не лезу.

* * *

До рассвета я не могла уснуть — вздыхала, ворочалась на жестком диване, шмыгала носом и стирала пальцами слезы со щек. Поспала лишь пару часов, пока не услышала со двора шум двигателя и хлопок автомобильной дверцы. Я тут же вскочила и в два прыжка оказалась у окна — черная машина, мигнув левым поворотником, скрылась за углом панельной пятиэтажки.

Судорожно натянув на себя красно-белый полосатый свитер Ви, ее же джинсы и красные кеды, я вылетела из дома и еще сорок минут умирала от страха в гремящем трамвае, а потом со всех ног побежала по привокзальной площади к платформе. Ви сидела на чемоданах, понуро уставившись в телефон, а тетя Анжела, прикрыв глаза от слепящего солнца ладонью, вглядывалась за склады, откуда вот-вот должен удавом выползти зеленый пассажирский состав.

Я перепрыгнула через рельсы свободных путей, забралась на перрон и нависла над Викой, закрывая солнечный свет. Она подняла голову и молча улыбнулась. Я села рядом на чемодан, тетя Анжела помахала мне, продолжая топтаться у белой линии. Я специально огляделась вокруг в надежде увидеть Че, но его нигде не было.

Получается, Ви все же сделала это.

— Как прошло? — тихо спросила я, и Ви взяла меня за руку.

— Как по нотам. — Она пыталась удержать на лице улыбку, но разрыдалась. — Я сказала, что не уверена в своих чувствах. А потом сказала, что уверена… что не люблю его и никогда не любила. А на самом деле… Ты же знаешь, как на самом деле. Я просто боюсь, что время и расстояние все испортят!

Из-за края угрюмой постройки показались нос локомотива и первые вагоны. Как ошпаренные, мы вскочили и растерянно взглянули друг на друга. Тетя Анжела подбежала к Ви, обняла ее и погладила по светлым волосам.

— Ну, вперед, ребенок. Учись там, слушайся папу. Я приеду, как только начнется отпуск…

Ви выдала еле живую улыбку, схватила рюкзак и чемодан, вскользь поцеловала меня в щеку и быстро шепнула:

— Я люблю тебя. Не забывай меня, ладно? Я вернусь!.. Ладно?

— Ладно! — громко отозвалась я, хотя была близка к обмороку.

— Мамуль, не забывай про Таню! — Ви снова сорвалась на плач, тетя Анжела подняла чемодан и подтолкнула Ви к двери нужного вагона.

Я осталась на перроне, и солнце, словно прожектор, грело меня со всех сторон. Засунув руки в карманы, развернулась и медленно побрела. Я шла к навесному мосту — поднялась по сотне ступенек, направилась к другой стороне, а куда дальше — не имеет значения.

Взгляд равнодушно скользил по лицам людей, которые спешили с баулами и узлами к подошедшей пригородной электричке; по зеленым кронам тополей, по белым облакам в голубом небе, пока не замер на бледном осунувшемся, но все еще идеальном лице. Знакомому всему городу.

Че подмигнул мне.

С усилием отвела взгляд и, рассматривая камешки, сиявшие в черном гудронном покрытии под ногами, быстро прошла мимо.

Глава 7

— Солнце, постой! — раздается за спиной голос, который я миллион раз слышала из телевизора Ви.

Словно наткнувшись на невидимую стену, резко торможу и оборачиваюсь:

— Как ты меня назвал?

Че возникает рядом, хватается одной рукой за ржавые перила и, странно растягивая слова, пускается в объяснения:

— Вика много о тебе рассказывала, она всегда называла тебя так. Извини, если обидел.

— Не обидел. — Пожимаю плечами. Мгновение мне кажется, что невидимая ниточка протянулась ко мне от подруги, пусть даже и через посредника, но я тут же замечаю, что Че пьян, и волшебство меркнет.

Пытаюсь обойти его, но Че удерживает меня за плечо и заглядывает в глаза:

— То, что Вика сказала мне вчера… Это правда? Умоляю тебя, скажи!

Я снова до крови кусаю губу и лихорадочно соображаю. Зачем ей понадобилось так все усложнять? Есть же скайп, телефон, поезда и самолеты — ради чего ломать любовь, которая мне даже не снилась, ради чего так мучить себя и этого совершенно раздавленного парня? Сейчас он не тот красавчик из телевизора, по которому сходят с ума девчонки: из него будто выбили душу. Прямо как из меня.

Проглотив ком в горле, только открываю рот, чтобы сказать правду, как за спиной Че вдруг началась странная возня. Две девушки, спешившие было к электричке, громким шепотом о чем-то спорили, и одна из них нерешительно пропищала:

— Че? Можно с тобой сфоткаться, Че?

И Че мгновенно меняется. Лицо расплылось в широкой надменной улыбке, он провел рукой по челке и наклонился к девушкам — одна из них щелкнула кнопкой цифровой «мыльницы». Фанатки млеют и хихикают, подают для автографа ручки и зачетки. Наглеют, просят у Че номерок телефона. Он их отшивает, но делает это так элегантно, что девушки бегут к своей электричке счастливыми.

Я исподлобья наблюдаю за сценой, и наконец до меня доходит: вот в чем дело. Ви боится, что однажды, когда ее не будет рядом, Че не устоит.

Я обещала Ви хранить нашу дружбу, Че — любовь. А Ви обещала нам вернуться.

И прямо сейчас, под ярким, испепеляющим, почти полуденным солнцем я мысленно клянусь себе и подруге, что до ее возвращения все останется неизменным.

— Она никогда не обсуждала тебя со мной, Че! — я слишком быстро нашлась с ответом. Преградивший мне путь Че тут же отступает в сторону.

Брусчатка привокзальной площади рябит в глазах, ветер с тяжелой примесью мазута развевает волосы, люди с сумками и чемоданами, натыкаясь на меня, спешат к новой жизни, что начнется для них через миллионы мелькнувших под поездом шпал.

Я иду очень быстро, почти бегу, пытаясь побороть чувство потери. Спешу домой, где будет Валя со вчерашним синяком, где снова нечего есть, где опять придется браться за веник и швабру. И возможности спастись от этого в квартире на четвертом этаже больше нет.

— Подожди, а? — Че обгоняет меня и, пошатываясь, встает рядом. — Слушай, так хреново мне еще никогда не было. Пожалуйста, давай немного помотаемся по центру?

* * *

Весь день Че, ссутулившись, с руками в карманах джинсов, нарезал круги по окрестностям, а я тенью следовала за ним. Каждые двадцать метров с Че кто-то здоровался, окликал издалека, кивал или просто оглядывался ему вслед. Сейчас, оба почти обессиленные, сидим в заросшей хмелем беседке в глубине опустевшего парка, и комары вокруг устроили настоящий пир.

— А ты раньше теряла кого-нибудь? — тихо спрашивает Че и всматривается в сумерки.

— Ага. — Я киваю, хотя едва ли это нужно в сгущающейся темноте.

— Кого?

— Папу. И брата. А ты?