Мы вернемся домой

— Гомосексуалистов, пидоров и лесбиянок!

— А это еще кто такие? — с недоумением переглянулись представители младшего поколения, не прошедшие Великую войну.

Капитан со старпомом криво, совершенно одинаково усмехнулись и коротко объяснили, причем не выбирая выражений, что делали очень редко — мат из лексикона имперцев практически ушел еще лет двести назад, его использовали только если хотели подчеркнуть свое крайне отрицательное отношение к чему-то.

— Гадость какая! — экпрессивно выдохнула Оксанка Чередниченко, великолепный астрофизик, невзирая на свою внешность глупой голубоглазой куклы.

— Мерзость! — вторил ей Поль Гураками, уроженец города Степановск на острове Бали.

— Да неужели это правда? — не поверила Машенька Ле Куартье, пустотный планетолог и пилот глайдеров.

— Как ни жаль, правда… — со вздохом подтвердил Виталий Джонович. — Ведь там сейчас царит такая мерзость, как либерализм. Вы должны были изучать эту псевдоидеологию в школе. Она, на мой взгляд, намного страшнее даже нацизма. Либерализм использует нацизм всего лишь как инструмент для достижения своих целей. А цели его страшны…

Молодежь смущенно потупилась. Они-то, конечно, изучали, но давным-давно позабыли, поскольку знание это было отстраненным, и никому, кроме историков и социологов не нужным. Старшие переглянулись. А ведь это опасно, особенно в текущей ситуации — этим чистым детям обязательно повстречаются опытные демагоги, которые смогут промыть им мозги. Дома, в империи, таковых не было, за этим внимательно следил Совет Этики.

— Царящую сейчас на Земле либеральную идеологию следует воспринимать, как растянутое во времени разложение всех обществ до уровня несвязанного одноклеточного состояния. Иначе говоря, человека приучают к мысли, что следует полностью разорвать любые социальные связи и руководствоваться исключительно собственными интересами. Высшая форма либерализма — это когда индивидуум не ограничен ничем в своих правах и свободах. Но как же обязанности? А их просто нет и быть не может, по определению. Ведь любые обязанности — это принуждение к чему-либо, ну какой же это либерализм тогда? Индивидуума принудили! Немыслимое дело. То есть, абсолютная вседозволенность и никаких обязанностей. Право творить любые мерзости и не нести за них ответственности. Ребята и девчата, вы только представьте несколько миллиардов либералов, у которых нет никаких тормозов. Что мы получаем в конечном итоге? Правильно. Омерзительное атомизированное общество, где каждый считает себя пупом вселенной.

— Да разве такое бывает?.. — глаза Оли Бачелли, талантливого подводного агронома, расширились настолько, что, казалось, сейчас выпадут из орбит. — Да они же друг другу глотки перегрызут! Каждый же только себя будет считать имеющим право на что-то…

— Именно так, — подтвердил связист. — Мало того, представители либеральной идеологии объявили войну всему культурному наследию человечества, обозвав его «агрессивно-традиционалистским». Они отрицают семью, любовь, все возвышающее, а не принижающее человека, искусство, дружбу и вообще любые положительные качества. Во главе угла исключительно «свобода», причем при попытке выяснить, что под этим подразумевается, поднимается отчаянный визг и начинается неприкрытое шельмование спросившего. Например, в некоторых странах Запада началась реабилитация педофилии (это когда насилуют детей), посыпались публикации о том, что если по согласию, то можно и даже полезно. Объявлено о праве маленьких детей на смену пола без разрешения родителей. Причем полов заявлено что-то около тридцати. Как там они говорят? А, небинарная личность! Идет открытая борьба с религией, нравственным каноном, человеческими взаимоотношениями, не определенными юридическими законами. То есть, человека изо всех сил пытаются превратить в абсолютного эгоиста, не способного ни к творчеству, ни к созиданию, ни к какому бы то ни было сотрудничеству с другими людьми. Зачем все это делалось мы понять так и не смогли, нам удалось добраться после окончаний Великой войны только к очень немногим из высокопоставленных либералов, и они ответа не знали. Знавшие причину погибли. А ведь у нас к началу войны они еще не успели как следует развернуться, война в 2004-м началась. Здесь же у них было дополнительно восемнадцать лет, и они за эти годы развернулись по полной. Знаете, я очень надеюсь, что хоть на этот раз нам удастся выяснить, кто за всем этим стоял и чего добивался. Необходимо это выяснить! Никто не стал бы всего лишь ради власти и денег такое творить. Я очень хочу знать — зачем?!

— Все бы хотели, — хмуро поддержал его капитан. — Почему они так ярятся на любую попытку страны или народа сохранить самобытность, свои традиции? Не знаю. Но ведь они тогда пошли на нас только потому, что Россия осмелилась снова стать империей и отбросить их либеральные принципы. Всего лишь! Но тогда почему они так стремятся уничтожить Россию здесь? Ведь здесь она либеральная и готова у них в ногах валяться, соглашаясь на все, что от нее требуют. Но нет! Им этого недостаточно. В чем же дело? Опять же не знаю. Но теперь у нас есть шанс выяснить и понять. Надеюсь на это.

— А я не уверен, — тяжело вздохнул инженер.

— Почему, Соломон Игоревич? — тут же спросила Машенька.

— Да потому, что они и сами могут не знать, — хмуро ответил тот. — Мы не раз сталкивались с теми, кого в древние времена назвали бы одержимыми. Люди не верили в свои идеи, а истово веровали в них, они с горящими глазами шли на смерть ради права пидоров пялить друг друга прилюдно, понимаете?!

— Нет… — отчаянно покраснела девушка. — Не понимаю, как можно за такую гадость умирать…

— Я тоже не понимаю, — криво усмехнулся Николай Александрович. — Никто из нас не понимает. Но умирали. Иногда мне казалось, что это психическая эпидемия. Нам удалось справиться с ней только жесточайшим карантином. Мы изолировали носителей идеи либерализма от остального человечества, не позволив им воспитывать детей и прилюдно говорить об их измышлениях. И да, им отказали в лечении и преобразовании тела по имперским технологиям, поэтому лет за пятьдесят-шестьдесят либералы попросту вымерли, унеся свои отвратительные идеи с собой в могилу. Но многие до самой смерти оставались безумными проповедниками так называемой «свободы» от всего человеческого — от совести, чести, любви и доброты. К счастью, им негде было проповедовать, только среди таких же сумасшедших — их всех содержали в специальных резервациях. Учтите, нам в этой реальности придется все повторить, и на куда более жестком уровне. Нас назовут жестокими. Нас назовут зверьми. Нас назовут чудовищами. Пусть называют. Наша задача снова создать страну героев, страну мечтателей, страну ученых. И мы ее создадим, как бы трудно нам ни пришлось!

— Создадим, товарищ капитан! — в один голос отозвалась молодежь. — Обязательно создадим!

Старшие с добрыми улыбками переглянулись, им приятно было видеть горящие стремлением вверх и вперед глаза этих чудесных, светлых детей. Им удалось вырастить новые поколения вот такими, настоящими, раскрывшими крылья и рвущимися в небо, а не к свиному корыту, как воспитанные либералами убогие полуживотные. Именно это они считали своей главной заслугой. Даже не победу в тридцатидвухлетней войне, а вот эти светящиеся верой и любовью глаза детей. И они были правы — более высоких достижений, чем вырастить молодых такими, не было и быть не могло.

* * *

Столицы четырех основных континентов Лейты — Васильегорск, Тихие Берега, Лунаморск и Геливадовск — заложили и начали быстро застраивать. С островом Ивария, невзирая на его курортный климат, решили пока погодить — не до курортов сейчас. Если бы человек двадцать первого века неожиданно оказался на стройплощадке, то он даже не понял бы, что это стройплощадка. Скорее всего бедняга решил бы, что у него галлюцинации и поспешил бы сбежать, увидев, как из земли сами собой лезут непонятные блоки, странного вида стены с оконными проемами, на глазах зарастающими стеклопластиком. Сами, без вмешательства людей!

Да, странная для непривычного глаза картина — медленный рост из зародышей целого города. Колдовская, невероятная всего век назад, а сейчас — самая обычная. Старыми способами в империи перестали строить лет восемьдесят назад, смысла не было. Ведь нанозародыши создавались на специальных автоматических заводах миллионами и миллиардами. И только от программы зависело, что из такого зародыша вырастет — завод, больница, жилой дом или укрепленный форпост в мире другой звездной системы. Только для строительства на безатмосферных планетах, лунах и астероидах использовались особые зародыши, создающие в дополнение к зданиям систему жизнеобеспечения и купола.

Также колонисты начали строительство тысяч поселков будущей агропромышленной агломерации. Предстояла большая война, после которой имперцам придется кормить несколько миллиардов человек, а эту еду еще требовалось вырастить.

— Миш, Рава, где вы?! — по кочкам, задыхаясь и размахивая руками на ходу, неслась Иринка Тихонова, биолог и агроном, напросившаяся в экспедицию по созданию агрокомплекса в излучине реки Адель. Пока что она была полностью бесполезна, ее работа начнется позже, когда комплекс вырастет, вот она и гуляла пока по окрестностям.

— Ну чего тебе? — повернулась к ней Рава Кусимаю, наноинженер, гуарани по происхождению, она как раз закладывала зародыш и была очень недовольна тем, что ее отвлекают от важного дела.

Второй инженер, Михаил Хардайн, тоже встал и направился к девушкам, он как раз закончил первичное программирование зародыша, похожего на многогранное металлическое яйцо, и запустил программу. Зародыш низко загудел, затрясся и быстро погрузился в почву.

— Ребята, там тако-о-о-е-е!.. — выдохнула Иринка, ее карие глаза чуть ли не лезли из орбит, она размахивала руками и вообще была крайне возбуждена. — Т-а-а-а-м-м…

— Да что там?! — рассердилась Рава. — Толком говори!

— Ой, сейчас! — резко остановилась и принялась делать дыхательные упражнения агроном. — Запыхалась. Ребят, я гуляла вон там в излучине, что-то на холме неподалеку показалось странным, я на него и полезла. Здоровенный холм, вон, его видно. А когда до вершины добралась, там круглую ямуувидела, а в ней обелиск с красной звездой! На каменной плите стоящий! Полированной. А на обелиске список имен с датами жизни и смерти шестнадцати человек! По-русски! И даты — это двадцать второй век! Вы понимаете?! Двадцать второй!!! Мы тогда только по системе летали! Как наши на Лейте оказались?!

— Ты не шутишь? — прищурился Михаил.

— Таким не шутят! — вспыхнула девушка.

— Извини, — развел руками инженер, — но в это трудно поверить. Мы здесь уже и «город» чужих обнаруживали, и колонию на Ирине. А тут еще чья-то могила? Как-то чересчур…

Обидевшаяся Иринка передала со своего импланта видеозапись, подтверждающую ее слова, перед ней еще раз извинились и без промедления связались со «Снегирем», сообщить о находке. Там сначала не поверили, однако получив видеозапись поняли, что молодежь говорит правду. После этого на планету без промедления отправили два челнока с учеными, от археологов до врачей, и исследовательским оборудованием.

После первого же сканирования стало ясно, что это не могила, а самый настоящий бункер с давно мертвой аппаратурой. Однако кое-что осталось рабочим, а именно шестнадцать морозильных камер, в которых находились тела людей. Видимо тех самых, чьи имена были указаны на обелиске. Вот только обнаруженные на аппаратуре надписи и шильдики привели исследователей в сугубое недоумение.

— Нет, я не шучу, товарищ капитан! — доложил через восемнадцать часов Николаю Александровичу начальник археологов Алехандро Михелевич Франческо. — Там действительно указано: СССР, город Кейптаун, две тысячи сто шестьдесят седьмой год. Меня это удивило не меньше, чем вас. Годы производства указаны разные, но в пределах двух десятилетий.

— Советский Союз и Кейптаун? — озадаченно покачал головой капитан. — Это однозначно не наша реальность. И не местная. Что-то меня все это начинает напрягать. Уже третья находка? Не верится мне в такого рода случайности. Боюсь, что эта — далеко не последняя. Может эта реальность каким-то образом притягивает гостей извне? Мы, чужаки, экипаж «Нептуна», а теперь эти выходцы из СССР. Ведь, если не ошибаюсь, наши врачи сумели кого-то из них разморозить и спасти?

— Четырех человек из шестнадцати, — подтвердил археолог. — Остальные, к сожалению, были слишком изранены, буквально на куски разорваны

— Никаких документов или рабочих компьютеров не обнаружили?

— Обнаружили, только запустить не смогли. Вы будете смеяться, но вся аппаратура в бункере — ламповая. На очень миниатюрных, видимых только в микроскоп лампах, но все равно лампах. То, что можно с великим трудом назвать компьютером, тоже сделано на них. Как запускать это чудо техники непонятно. Надо будить кого-то из этих четырех.

— А они готовы проснуться? — оживился Николай Александрович, которого загадка выходцев из СССР двадцать второго века сильно заинтриговала.

— Один, наименее пострадавший, — ответил Алехандро Михелевич. — Остальным троим еще несколько дней в медкапсулах находиться. Семен Олегович сказал, что у этого рваная рана на животе была, причем только мышцы задеты, да печень напополам. Для медкапсулы под управлением хорошего врача три часа работы. Не будили до вашего распоряжения.

— Так будите! — приказал капитан. — Я сейчас подойду в медотсек.

Затем он подошел к кабинке внутрикорабельного телепорта, вошел в нее вместе с археологом, передал через имплант нужный адрес и вышел уже в медотсеке. Врачи, получившие распоряжения от Михалыча, уже запустили процедуру пробуждения.

В отдельном отсеке стояли четыре овальные капсулы с прозрачными крышками. Внезапно одна из них начала открываться, явив миру изможденного мужчину лет сорока пяти на вид.

— Насколько я понимаю, ничего подобного нашему преобразованию этот человек не проходил? — поинтересовался капитан, улыбнувшись главному врачу крейсера, Алене Ивановне Паншиной, вытащившей его раненого с поля боя во время сражения за Днепропетровск в две тысячи двадцать шестом году. Именно поэтому, наверное, Николай Александрович, став капитаном «Снегиря», нашел ее и предложил должность главврача будущей колонии. Женщина, давно вырастившая и отпустившая в свободную жизнь прапраправнуков, подумала, подумала — и согласилась. На Земле ей давно надоело, хотелось новых впечатлений, как она призналась в личном разговоре. Что ж, новых впечатлений врач получила на три жизни вперед.

— Даже следов нет, — отрицательно покачала головой она. — У них вообще медицина довольно примитивна, я обнаружила у всех четверых немало заживших швов — раны им шили вручную, причем даже не кетгутом, а шелком, который потом из швов удалять нужно. И это совершенно непонятно. Без твоего приказа, Саша, я проводить преобразование не стала, сначала, наверное, стоит ментоскопирование сделать.

— Посмотрим, — неопределенно ответил капитан. — Когда он придет в себя?

— Так уже, — тихо засмеялась женщина, — лежит и прислушивается, пытаясь понять, где он. Вставайте, товарищ! Вы уже здоровы!

Из капсулы показалась голова человека, он сел и с явным удивлением окинул взглядом отсек, останавливаясь на таких же капсулах, как и та, в которой находился он сам.

— Возьмите комбинезон, — подошла к нему Алена Ивановна. — Меня можете не стесняться, я врач.

— Благодарю вас… — хриплым голосом отозвался человек.

Он выбрался из капсулы и быстро натянул на себя серый комбинезон, данный врачом, без проблем разобравшись с магнитными застежками. Затем негромко спросил:

— Спасибо! Но… где я?

— А что последнее вы помните? — поинтересовался Николай Александрович.

— Тяжелую посадку. Мы с трудом добрались до этой планеты, двигатели дышали на ладан, пять месяцев от края системы плелись сюда. Во время посадки корабль мотало так, что слов нет. Потом страшный удар, и… все. Я открыл глаза вот в этой штуке.

Он похлопал рукой по боку медкапсулы, потом спросил:

— А кто вы?

— Волгин, Николай Александрович, капитан колонизационного крейсера Д-212 «Снегирь», приписка порт Синявино-12 на Ганимеде. Вы сейчас на борту, в медотсеке. Назовите, пожалуйста, ваше имя, должность и корабль, на котором служили.

— А вы разве не знаете? — удивился человек.

— Откуда? — приподнял брови капитан. — Сутки назад мы нашли на третьей планете системы Лейтена то, что сначала посчитали могилой. Обелиск с красной звездой, на котором было выбито шестнадцать имен и даты из двадцать второго века. Мы из двадцать пятого. Однако под обелиском был обнаружен бункер, а в нем шестнадцать работающих морозильных камер с телами людей. Четверых из них нам удалось разморозить, оживить и вылечить. Вы — один из них.

— Ясно… — спал с лица выходец из прошлого. — Значит, двадцать пятый век? Заморозка? Получается, наши домой так и не добрались… Ах да, извините, товарищ капитан, не представился. Я Басаргин, Илья Родионович, второй пилот исследовательского корабля «Лаврентий Берия». Мы стартовали с орбиты Земли двенадцатого августа две тысячи сто семьдесят восьмого года. Дальняя экспедиция не планировалась, только эксперимент по испытанию гипердвигателя, конструкторы заверяли, что он должен работать без проблем. Первые испытания это доказали, и мы решили лететь к Альфе Центавра. Первая межзвездная. Однако в момент старта нас каким-то образом подловили американцы и прицепили зонд-разведчик, который при переходе в гиперпространство взорвался. Корабль выбросило в реальность на краю неизвестной системы, мы несколько месяцев добирались до этой планеты, я уже говорил. А что это за система?

— Лейтена, — ответил Николай Александрович.

— Ого! — присвистнул гость из СССР. — На двенадцать с половиной светолет забросило! Мы не могли определить наши точные координаты, аппаратура во время взрыва сильно пострадала. А сам корабль вы не нашли?

— Нет, — покачал головой капитан. — Кстати, мы с вами из разных реальностей, в которых история шла разными путями, у нас Советский Союз распался в тысяча девятьсот девяносто первом году.

— Вы не шутите?

— Нет, не шучу, более того, вынужден вас огорчить, вы сейчас не в будущем вашей реальности, и даже не в нашей, а в третьей, здесь сейчас идет две тысячи двадцать второй год. Мы тоже провалились неизвестно куда и с трудом добрались сюда. И у нас не Советский Союз, а Российская империя. Никаких американцев или европейцев в нашей реальности не существует с середины двадцать первого столетия.

— Империя?.. — подобрался и помрачнел Илья Родионович.

— Да, — с улыбкой подтвердил Николай Александрович. — Практически коммунистическая. На крыльях наших самолетов красные звезды, денег почти не используют, все нужное для жизни люди получают бесплатно. А молодежь мы вырастили коммунарами.

— Да как это может быть?! — затрясло гостя из СССР.

— А вот так, — развел руками капитан. — Так получилось. С две тыся четвертого по две тысячи тридцать шестой год у нас шла Великая война, западники захотели окончательно решить русский вопрос, желая, чтобы нас не стало. Но не стало в итоге их. А Советский Союз, как я уже говорил, у нас распался в начале девяностых годов двадцатого столетия.

Сказав это, Николай Александрович вызвал голограмму имперского герба. Двуглавый коронованный орел возник в воздухе и распростер свои крылья на фоне красной звезды, сжимая в лапах серп и молот. Илья Родионович, увидев такую сногсшибающую картину, даже головой помотал от полноты чувств. Рн явно не мог поверить своим глазам и раз за разом осматривал герб, словно надеясь, что тот изменится. Однако он оставался прежним.

— Значит, параллельные реальности… — зачарованно произнес гость из СССР. — У нас их существование было только одной из не доказанных теорий…

— У нас, знаете ли, тоже, — усмехнулся Николай Александрович. — Но мы здесь. И вы не первые, с кем мы сталкиваемся. Нас, между прочим, вскоре ждет большая война. На местной Земле вокруг границ России собираются войска всего совокупного Запада. Мы, как сами понимаете, предков в беде не оставим. Покажем западным сволочам небо в овчинку. Вас и ваших выживших коллег я могу только пригласить присоединиться к нам, где искать ваш корабль я понятия не имею, да и незвестно сколько лет вы провели замороженными, вашу аппаратуру мы запустить не сумели. Она вся, кроме морозильных камер, мертва. Кстати, не могли бы вы объяснить, почему используете для электроники лампы?

— А что еще можно использовать? — удивился гость.

— Полупроводники, — ответил капитан

— Я не знаю, что это такое.

— То есть, вычислительная техника у вас примитивна?

— Вычислители кое-что могут, но они всегда играли только вспомогательную роль, — пожал плечами Илья Родионович. — Их используют исключительно для научных изысканий, бухгалтерии, баллистики и траекторий полетов в космосе.

— Мда… — несколько даже растерялся Николай Александрович, цивилизация, не знавшая персональных компьютеров и социальных сетей, должна была развиваться совершенно иначе. — Вот еще одно кардинальное отличие наших реальностей. У нас давно дошли до искусственного интеллекта, разумные вычислители — такие же равноправные граждане империи, как и люди. Михалыч?

— Ну? — отозвался тот.

— Ты слышал?

— Слышал, я все, что на корабле происходит, слышу и записываю. Добрый день, уважаемый Илья Родмонович. Я как раз являюсь представителем машинного разума. На «Снегире» меня зовут Михалычем.

— Добрый день… — растерянно поздоровался гость из СССР, он такого точно не ждал, хотелось узнать как можно больше, но нервы от стольких невероятных известий не выдерживали, руки начали подрагивать и заболела голова.

— Так, на сегодня хватит! — заметила его состояние Алена Ивановна. — Пациенту нужно отдохнуть! Товарищ капитан, прошу покинуть медотсек, мне нужно уложить Илью Родионовича поспать. Потом наговоритесь еще.

Спорить с врачами в космофлоте было не принято, поэтому Николай Александрович поспешил откланяться. Он пребывал в несколько ошарашенном состоянии. Похоже, это далеко не последний необычный случай. Стоит ждать новых необычных находок в этой реальности. И дай Бог, чтобы все они оказались не хуже, чем предыдущие.

Он вздохнул и тоже решил пойти вздремнуть несколько часов. Завтра предстоит много дел, понадобится свежая голова. А с гостем из другой реальности поговорит позже, с утра в того, как клещи, вцепятся ученые и не отстанут, пока не выдоят всю информацию до последней капли. Бедняге можно было только посочувствовать. Жаждущие новых знаний ученые дамы и мужи — это та еще напасть.

Глава 7

Илья Михайлович очнулся и очень удивился этому обстоятельству. Последнее, что он помнил, была закрывающаяся крышка анабиозной камеры. Воздуха на корабле осталось на два часа, и капитан принял решение усыпить оставшихся членов экипажа и уснуть самому. Последним, как и положено первому после Бога. В надежде, что их когда-нибудь найдут. Судя по тому, что он проснулся, надежда все-таки оправдалась.

Капитан открыл глаза и понял, что находится не в анабиозной камере, в куда более технологичном устройстве с прозрачной крышкой, как раз поднимающейся. Так хорошо Илья Михайлович не чувствовал себя давно, как бы не с далекой юности. А уж после того, что с ними случилось, и подавно. Вспомнив о погибших на неизвестной планете товарищах, капитан помрачнел. Понять куда занес «Лаврентия Берию» забарахливший после взрыва американского шпионского спутника гипердвигатель так и не удалось, почти вся аппаратура на борту погибла. Однако Солнечную систему обнаружить удалось, и остатки экипажа, поняв, что после ремонта корабль все же способен взлететь, решили рискнуть и попробовать прыгнуть домой. Вот только попытка оказалась неудачной, оставив «Лаврентия Берию» вообще без двигателей и погубив две трети выживших. Была потеряна даже возможность вернуться на неизвестную планету. Воздуха, как уже говорилось, осталось всего ничего. Тогда капитан и предложил лечь в анабиоз — другого выхода все равно не осталось. Немного подумав, шестеро выживших приняли решение так и поступить. К счастью, реакторы не пострадали, они могли поддерживать работу анабиозных камер в течение двух тысяч лет, если не случится внезапной поломки, что тоже вполне вероятно.

— Добрый день, товарищ капитан! — заставил Илью Михайловича сесть в капсуле чей-то знакомый голос.

Он не сразу понял, что видит перед собой одного из погибших во время посадки на неизвестную планету, своего тезку Илью Родионовича Басаргина, второго пилота. Значит, их тоже нашли и спасли? Ведь именно в надежде на это погибших не похоронили, а поместили в анабиозные камеры в наспех созданном бункере под обелиском, пожертвовав ради этого одним из малых корабельных реакторов. Вопрос в другом. Сколько времени они спали? Какой век сейчас дома, на Земле? Все еще двадцать второй или… другой? Илья Михайлович окинул взглядом помещение, в котором стояло несколько огромных овальных капсул, раза в два с половиной больших, чем анабиозные камеры «Лаврентия Берии». Странный цвет металла переборок, незнакомые и непонятные устройства, красная звезда на стене, на ее фоне коронованный двуглавый орел, держащий в лапах серп и молот. Это еще что такое?! Герб за сотни лет изменилсч, что ли? Но при чем тогда здесь герб давно почившей в бозе Российской империи?!

— Возьмите комбинезон, товарищ, — подошла к капсуле красивая, строгого вида молодая женщина, вот только глаза ее не были глазами неопытной девушки, в них был виден опыт десятков, если не сотен лет жизни. — Я ваш лечащий врач, Алена Ивановна Паншина. Попрошу в первое время не переутомляться и стараться не волноваться. На всякий случай даю вам не обычный комбинезон, а медицинский, с диагностом. В случае чего он сам вызовет помощь. Попрошу не менять его в течение недели, как минимум. Он самоочищающийся, так что с гигиеной проблем не возникнет.

— Как скажете, доктор, — кивнул Илья Михайлович. — Благодарю вас за помощь!

— Не за что, — мягко улыбнулась она, и вся строгость сразу куда-то подевалась, улыбка буквально осветила ее красивое лицо, вот только глаза врача остались суровыми. — Это мой долг. Позвольте представить вам капитана колонизационного крейсера Д-212 «Снегирь», Николая Александровича Волгина.

К капсуле подошел и наклонил голову высокий мужчина лет тридцати пяти на вид, одетый в незнакомую черную форму с погонами привычного образца. Молод для капитана первого ранга, конечно, но в чужой монастырь со своим уставом не лезут. Мало ли что этому парню пройти довелось и в каких сражениях участвовать. Поздоровавшись, он поспешил одеться, выбрался из капсулы и представился:

— Командир исследовательского корабля «Лаврентий Берия», капитан второго ранга Добрынин Илья Михайлович. Очень рад, что вы нас нашли, товарищ капитан! Судя по присутствию товарища Басаргина, вы также обнаружили бункер с анабиозными камерами? Всех удалось спасти?

— К сожалению, всего четверых, — отрицательно покачал головой Волгин. — Только тех, кто достаточно уцелел для оживления. Разорванных на куски мы пока возвращать к жизни не научились. Со временем, конечно, научимся, но когда? Не знаю. Зато снятые обломков вашего корабля живы все.

— А какое сейчас время?

— В нашей реальности шел двадцать пятый век. Но мы не в нашей реальности. И не в вашей, а в третьей. Здесь сейчас первая половина двадцать первого века.

Ошалевший от таких известий Илья Михайлович молча выслушал рассказ Николая Александровича, говорить ему не хотелось. Ведь из услышанного следовало, что вернуться домой не получится. Остаться на «Снегире»? Но ведь он принадлежит Российской империи! Пусть, по словам Волгина, и коммунистической, но все равно империи. Однако деваться им некуда. Надо будет самому посмотреть на тех, кого имперцы называют коммунарами. Ведь настоящих коммунистов и дома было очень мало, культ мещанства в Советском Союзе цвел и пах, обыватели жаждали западных благ и шли на все, чтобы достать тот или иной дефицит.