— Да.

Вяло задавая вопросы, он искал что-то в ящиках своего стола. Ящиков было всего три, и каждый он выдвинул по два раза, вороша бумаги. Потом уныло посмотрел на шкаф у стены. Видимо, то, что требовалось Мамееву, находилось в шкафу, но вставать ему было неохота. И он еще раз проверил все ящики. Пришлось все-таки встать и подойти к шкафу. Открыв его, он обозрел стопки папок и кипы каких-то бланков. Наугад взял пару бумажек, повертел, кинул обратно и вернулся к столу. И опять взялся за ящики.

— Так что вы думаете? — спросил я.

— А?

— Что вы думаете по поводу моих симптомов?

— Симптомы могут быть разные, — сказал он. — Картина необъективная, тем более — возраст. Если после сорока вы просыпаетесь…

— И у вас ничего не болит, — подхватил я иронически, но он моей иронии не заметил и неумолимо закончил:

— Значит, вы умерли. Вот что, сходите-ка в двести второй кабинет, спросите у них бланк направления. В диагностический центр вас направлю. А если в двести втором не будет, сходите в четыреста семнадцатый, к заведующей отделения. Да, лучше сразу десяток бланков. Или двадцать. Сколько дадут.

Я смотрел на него, усевшегося за столом. Наплевать ему было на меня и мою болезнь. У него бланки кончились. Но я же ему не мальчик на посылках! Сейчас вот взять и сказать ему:

— Может, вам за пивом еще сбегать? Или ботинки почистить?

Он сначала удивится, потом, скорее всего, разгневается. Дескать, чего это вы хамите тут?

А я скажу, что это он хамит тут: больных за бланками гоняет.

А он скажет: вам не надо — и мне не надо! Придете в другой раз!

А я скажу: нет уж! Придешь к вам, а у вас опять бланков не будет, я не нанялся к вам все время ходить, что это такое, чего ни коснись, ничего у вас нет, у вас тут бардак, вы работать не хотите, а еще жалуетесь, что вам платят мало, да вам вообще ничего платить не надо за такую работу!

А он крикнет: следующий!

Войдет следующий, врач начнет принимать его, я продолжу обличать. Мамеев пригрозит вызвать охранника. Следующий присоединится к его негодованию. Я буду упираться. Явится охранник. Я заявлю, что не уйду, пусть хоть милицию вызывают. Я пригрожу, что жалобы напишу во все инстанции.

Толку не будет. Бланки никто не принесет. Мамеев, охранник, следующий, милиция — лягут костьми и трупами, а бланки не появятся. Ни за что. Дело принципа.

И я сходил в двести второй кабинет, потом в четыреста семнадцатый и, галантно балагуря, как я иногда умею, выпросил у заведующей не десять и не двадцать, а целую кипу бланков, не меньше сотни.

Мамеев написал направление. Я не стал в него заглядывать сразу, прочел бумажку на крыльце поликлиники. «Дисциркуляторная энцефалопатия 2–3 ст.», вот что было написано.

Мне стало худо. Очень.

На слабых ногах, чуть не падая в обморок, потный, задыхающийся, шел я домой. Почти бежал. Наше издательство, кроме прочего, выпустило медицинскую энциклопедию, вот к ней-то я и стремился (хорошо, что когда-то я имел привычку оставлять у себя книги издательства, потом бросил: никаких полок не хватит).

Пришел, отыскал. Прочел несколько раз:

«Дисциркуляторная энцефалопатия (ДЭ) — группа патологических состояний, включающая различные по тяжести и характеру неврологические и психические синдромы… Астенические жалобы… Ипохондрические симптомы… Формирование псевдобульбарного, паркинсонического синдромов, интеллектуально-мнестических расстройств… Нарушения сна, нарушения в эмоциональной сфере (с преобладанием агрессивности и дисфоричности)… Транзиторная глобальная амнезия, снижение творческой продукции… Снижение комбинаторных способностей, инертность и стереотипность мышления… Эмоциональная тупость…»

Что ж, мне осталось только отметить те места, которые явно относятся ко мне. Ипохондрические симптомы? Есть: настроение дрянь. Нарушения сна? Обязательно! Преобладание агрессивности? Чувствую: в последнее время так и подмывает на агрессию. Снижение творческой продукции? Ее вовсе нет! (Впрочем, все-таки правильно — продуктивности, а не продукции, редакторы проморгали…) Есть у меня наверняка и псевдобульбарные, паркинсонические и интеллектуально-мнестические расстройства, просто я не знаю, что это такое.

С другой стороны, если взять те же самые агрессивность, инертность и стереотипность мышления, то, получится, у нас у каждого — энцефалопатия, причем в угрожающей стадии…

В диагностический центр я не поехал. Лежал, желая заснуть, но не получалось (нарушения сна!). Думал: вот, сколько живу в Москве, а друзей среди врачей так и не завел. Только Мокшин есть, да и тот давно не врач, а риэлтор. А до того, как стать врачом, он серьезно занимался оригинальным видом спорта: ходьбой. (Божился, что только этот спорт невероятно развивает мужские способности за счет постоянной стимуляции кровотока в области малого таза). Доходился до каких-то международных соревнований, но дальше карьера не заладилась. Он уверяет: бросил из-за женщин; кому понравится, если представляться: «Стас Мокшин, ходок!» У него все из-за женщин. Ушел из нормальных хирургов в клинику, где делают косметические операции: чтобы иметь больше возможностей. Но выяснилось, что туда обращаются чаще всего женщины, уже кому-то твердо принадлежащие. Он подался в риэлторы: свободный график, шальные деньги, шальные знакомства. Летом всегда пропадал из Москвы. Раньше ездил в Прибалтику, клянясь, что лучшие, самые тонкие и порочные женщины отдыхают именно там, а не на простонародном, грязном и многотолпном Черноморье. Потом, когда Прибалтика резко и амбициозно отделилась, он переметнулся в Карелию (и туда же, в лесные кемпинги, по его словам, перебрались лучшие, самые тонкие и порочные женщины). Теперь, когда Прибалтика поняла, что амбиции амбициями, а туристы деньги платят одинаковые, независимо от гражданства и национальности, Мокшин вернулся туда, к дюнам и соснам. Естественно, там же одновременно оказались самые тонкие и порочные женщины.

Я позвонил ему.

— Привет, Стас.

— Надо же! Чем обязан?

— Да так… Хотел посоветоваться. Тут мне вот какой-то смешной диагноз поставили.

Я вкратце рассказываю о диагнозе и о том, какие со мной неполадки.

— И чем я могу помочь? — спрашивает Мокшин.

— Ничем. Просто, как ты думаешь, что это может быть?

— Все что угодно. Прединсультное состояние, опухоль мозга, прогрессивный паралич. Выбирай.

— Тебе очень смешно?

— Нет. Но ты ведь хочешь напугаться? Я и пугаю, — спокойно говорит Мокшин, считающий себя большим знатоком человеческой психологии.

— А может, я, наоборот, хочу успокоиться?

— Зря. Лучше сразу напугаться. Представляешь, как ты будешь радоваться, когда исключат инсульт и рак? — Мокшин бестрепетно произносит страшные слова.

— А если не исключат?

— Зато ты уже морально готов! С моей помощью.

— Большое спасибо.

— Да пустяки. Звони, если что!

Приятно поболтать с приятелем…

— 2

После этого (имеется в виду следующее, что я сделал, но, возможно, это было через несколько часов или даже на другой день) я позвонил сыну Валере. И спросил у него, где работает наша мама (так я выразился). Он ведь у нее, помнится, был. Мне почему-то захотелось явиться без предупреждения. То есть она звала, но не ожидает, что я приеду вот так неожиданно.

Офис в большом здании, напичканном такими же офисами, в коридоре охранник, в Москве миллион охранников, не меньше, спрашивает, к кому, звонит Нине, она выходит, весело и приветливо удивляется мне, подходя бодро и энергично, охранник без пола, лица, возраста, отца-матери-родины, родившийся тут и тут мечтающий помереть, строго выговаривает Нине: нужно заранее заказывать пропуск, порядок для всех один.

— Ты тут кто? — спрашиваю я Нину.

— То есть? Пошли, пошли!

— Нет, кем ты тут работаешь? Может, уборщицей?

Я стою у стола, за которым охранник, отгнусавив свои нравоучительные речи, продолжает пить чай. Пустяк, на который я прежде не обратил бы внимания, вдруг меня задевает. (А еще у меня индульгенция: диагноз! Мне теперь просто положено быть агрессивным: см. выше.)

— Я просто хочу понять, — говорю я гневно, — на каком основании этот сукин сын хамит тебе? Я вам говорю, вам!

Охранник сглатывает, выпячивает глаза, собираясь мне достойно ответить, но, наверное, тут же соображает, что я ведь могу и право иметь, если так смело себя веду. И, проглотив обиду, бормочет:

— А чего такое? Я ничего такого не сказал! Просто: правила. Сами же ввели и сами же… Я разве хамил? — обращается он к Нине за защитой.

— Ты интонацией хамил, понял? — не даю я ей ответить. — Паскудной своей интонацией, понял? Запиши себя на магнитофон, послушай, и я очень удивлюсь, если тебя не стошнит!

— Чего?!

— Того!

Мы некоторое время безмолвно потаращили с охранником друг на друга глаза, как два враждующих варана из передачи «В мире животных», и разошлись. То есть я пошел с Ниной, а он остался таращить глаза в пустоту.[4]

— Что это с тобой? — спросила Нина. — Плохо себя чувствуешь?

— Отлично себя чувствую. Где будем говорить?

— Успеем еще. Сначала зайдем…

И мы зашли в кабинет ее босса и ее теперешнего мужчины, американца Джеффа, не помню фамилии, то есть не знал никогда. Ну, пусть Питерса. Джефф Питерс, американский деловитый мальчик с чубчиком, лет сорока, встретил меня как родного. Должно быть, у них там, в Америке, принято окружать вниманием и заботой бывших мужей своих женщин. Он предложил мне кофе, чаю, виски, минеральной воды. Я отказался.

— Очень рад наконец познакомиться, — сказал он почти без акцента. Нина много хорошего о вас рассказывала!

Он соврал легко, так, что это выглядело правдой большей, чем сама правда. Но видно было, что познакомиться действительно рад, без дураков. Ох уж эти чистосердечные американские мальчики, которые умудряются говорить то, что думают, потому что не любят и не приучены говорить то, чего не думают… Интересно, появились ли у нас такие?

Я сказал, что занят и пришел по делу. Он тут же извинился и пригласил меня приехать к ним в ближайший уик-энд, они снимают чудесную дачу на берегу лесного пруда.

— Там вода очень чистая, — аккуратно выговаривал он, — и я там поймал четыре эти… Как они?

— Караси, — подсказала Нина, любуясь им.

— Ка-ра-си, да! Мелочь, но приятно! — выразился он совершенно по-русски и весь засветился при этом, засмеялся, довольный тем, что у него есть хорошее здоровье, хороший бизнес, хорошая женщина Нина, хорошая дача с хорошим прудом, в котором он поймал не три, заметьте, и не пять, а именно четыре карася. Я помню, меня почему-то взбесила эта точность, и я поспешил откланяться.

Вспомнил сейчас и еще одну тогдашнюю мысль: мне показалось, что Нина настойчиво приглашала меня на работу не для того, чтобы срочно поговорить о Валере, а — с мужчиной своим познакомить. Похвастаться им. И при этом она не намеревалась сделать мне больно, просто в ней успело появиться что-то американское, прямодушное и однолинейное: она хотела, чтобы я за нее порадовался, она, пожалуй, не была против, если ее бывший муж и ее теперешний мужчина подружатся, проведут вместе уик-энд и поймают каждый по 4 (четыре) карася.

Мы говорили с ней в небольшом летнем кафе. Нина сказала:

— Вид у тебя в самом деле какой-то… Нормально себя чувствуешь?

— Нормально. О чем ты хотела поговорить?

— О Валере. Что случилось, я не понимаю?

— А что случилось?

— Квартиру зачем-то снял.

— Он ее не вчера снял, с чего это ты вдруг?

— Я просто подумала: мало ли. Мы совсем его не знаем, к сожалению. Чем он там занимается — неизвестно. Ему с тобой разве плохо было?

— Просто ему удобней жить отдельно. Девушек легче приводить.

— Это бы ничего. А если другое что-нибудь?

— Ну, мальчиков легче приводить.

— Очень плохие шутки!

— Странные мы люди! — захотелось мне пофилософствовать. — Научились терпимо относиться ко многому, почти ко всему! Но только когда не нас касается. Мы спокойно допускаем, что у кого-то могут быть какие-то нетрадиционные интересы. Но только не у наших близких!

— Пожалуйста, перестань! Валера абсолютно нормальный человек! Я не этого боюсь. Просто, когда молодой человек живет один, это, сам понимаешь, чревато… Друзья разные вокруг виться начинают. Разные, понимаешь? Девушка какая-нибудь прибьется и окажется наркоманкой. А ты даже не заходишь к нему. Я сама могла бы тоже, но я полтора месяца была в отъезде. И ты все-таки мужчина, отец, он тебе больше доверяет.

Я знал, что это не так: Валера доверяет нам в одинаковой степени. То есть в одинаковой степени не доверяет. Но согласился:

— Ладно, зайду сегодня же. Или завтра.

Нина слегка рассердилась:

— Ты будто мне одолжение делаешь!

— Вовсе нет. Просто — зайду. Я собирался. Зайду и зорким оком постараюсь разглядеть следы разврата и порока.

Нина внимательно посмотрела на меня и сказала:

— Отроги силою месть на кроле, но за тот не костечный. Читыреешь?

— Что?

— Отроги силою месть на кроле, но за тот не костечный. Читыреешь?

Нина смотрела на меня озабоченно. Как мать. И как женщина, которая начала новую жизнь, но прежняя тоже заставляет о себе думать. И я это видел, я это понимал. Но не понимал, что она говорит. То есть я понимал, что она говорит на русском языке, но не понимал ни слова. (Говорилось, то есть слышалось, не совсем, возможно, так, но надо же дать представление.)

Энцефалопатия, подумал я и торопливо отпил принесенное в этот момент официанткой пиво. Начинается. Органические поражения. Третья стадия. Как там? Интеллектуально-мнестическое расстройство, транзиторная глобальная амнезия… Сам-то я умею говорить?

— Да, — сказал я.

— Что да?

— Я согласен.

— С чем?

— Что-то надо делать! — решительно сказал я, радуясь, что приступ прошел, едва начавшись.

— Что делать? — недоумевала Нина. — Ты понимаешь вообще, о чем я говорю?

— Извини, жара действует. Ты еще раз — и подробней.