Все понятно, не надо объяснять – дерево, спружинив, качнется назад, недопил треснет, и дерево начнет падать в противоположную сторону, то есть на нас – знаем, проходили не раз.
Мы одновременно бросаем: я – вилку, он – бензопилу – и прыгаем в стороны подальше, пригибаясь пониже. Никогда бы не поверил на гражданке, что в армии буду прыгать спиной вперед с места на четыре метра. А на лесоповале – обычное дело, жить захочешь – и не так прыгнешь.
Столетняя ель, как бы призадумавшись, секунду постояла неподвижно. Потом ее ствол медленно стал клониться все быстрее. Звонко лопнули древесные волокна на недопиле, и дерево начало падать в ту сторону, где мы только что стояли.
И вдруг у меня сердце замерло от ужаса: там, куда падала ель, пробирался, глядя себе под ноги и переступая обломанные ветки, наш ротный – Мент. К нам в стройбат его перевели из гвардейской мотострелковой дивизии, разжаловав из старлеев до лейтенанта. Поначалу он ходил с красными мотострелковыми погонами, за что его и прозвали Мент. В стройбате красный цвет погон ассоциировался прежде всего с военной комендатурой. При каждом стройбате был комендантский взвод, вроде военной полиции, для усмирения буйной стройбатовской вольницы. Это именно в комендатуре сложилась поговорка: «пьяный стройбат страшней десанта». А им виднее.
Понятно, что красные, как у губарей, погоны не способствовали популярности ротного у солдат. Но потом открылись и некоторые гнусные черты его характера. Например, он любил подкрасться к делянке незаметно по подсаду (бездорожью) и подсмотреть, как работают военные строители. Или подойти тихо вечером к вагончику и подслушать, о чем они говорят. Когда мной конкретно занялись особисты, Мент трижды заставил каптерщика переписывать на меня характеристику. Дескать, я «приказы командиров исполняю с явной неохотой, в разговорах неодобрительно отзываюсь об армии и военной службе, настраиваю солдат против офицеров…».
И вот ствол ели, по-нашему – хлыст, падает прямо на ротного.
– А-а-а! – завопил я от ужаса.
Но хлыст зацепился макушкой за другое дерево, не долетев до земли. Лишь на излете хлестнул ветками ротного по голове, тот сразу упал назад.
Мы сразу побежали к нему: живой ли, все ли в порядке? Подбегаем – живой, только глазами бессмысленно хлопает, в себя приходит, фуражка где-то под ветками.
А когда пришел, то заорал почему-то на меня:
– Ты куда хлыст толкаешь! Ослеп, что ли, или удержать не можешь, лебедь умирающий?! Да я тебя на губе сгною, да я тебя под трибунал!..
В ответ на него заорал вальщик:
– А ты почему нарушаешь технику безопасности?! Каждое утро на разводе разоряешься за нее, а сам? Почему без каски! Почему к делянке по подсаду идешь, а не по волоку?! И для кого этот плакат висит?
Бригадир кивнул на висящий в начале волока фанерный плакат с надписью: «Зона валки – 50 метров. Проезд и проход запрещен!» – и продолжал гнать на ротного:
– Да я на тебя рапорт накачу, сегодня же сдам мастеру ЛЗУ за нарушение техники безопасности!
В общем, обменялись любезностями. При упоминании о рапорте и нарушении ТБ ротный сразу притих, потому что виноват в самом деле был он. Если дать делу ход – его же и накажут. За производственный травматизм у нас строго было, могли и премию снять, а могли и звездочки с погон, а то и посадить, если были жертвы. Мент развернулся, подобрал свою фуражку и пошел по волоку, держа ее в руке, так и не надев на приплюснутую хлыстом голову.
Глядя ему вслед, вальщик достал пачку дрянного «Памира», прикурил и промычал невнятно:
– Везунчик, однако. Подфартило тебе сегодня.
Я поглядел на бригадира и подумал: «Ох, неспроста ты, после того как оглянулся назад, вдруг закричал, чтоб я бросил вилку. Оглянувшись назад, ты увидел ротного, ну и решил сыграть в несчастный случай. А стрелки сошлись бы на мне, ведь все солдаты говорили: мол, Саня то «особое» дело так не оставит».
Потом, когда в гарнизоне стало известно об этом случае, все стали поглядывать на меня уважительно: ну ты зверь, отчаянный мужик, однако что ж ты не смог его привалить половчее?
И только мы с бригадиром знали, в чем дело, кто его в самом деле хотел привалить. Но молчали.
А мне не было ничего. Только вскоре в другой отряд перевели, но это было решено командирами раньше, еще до этого случая. Особисты постарались.
ВЫПРАВЛЕНИЕ МАЗОВСКОЙ РАМЫ В ПОЛЕВЫХ УСЛОВИЯХ
Так вот, прислали к нам тогда по распределению нового гражданского начальника дурколонны – вольнолюбивого сына рутульского народа Мишу. Специалист Миша был еще тот.
Он как-то подошел ко мне в гараже и спросил:
– Почему стоишь, в лес не едешь?
– Сейчас, – говорю, – подъедет трактор-трелевщик и заведет мою машину с буксира.
– А почему стартером не заводишь? Ох, начальник, страшно далек ты от жизни, как декабристы – от народа. Аккумуляторов ни у одного самосвала отродясь не было, все с толкача только заводятся.
– Нету, – говорю, – аккумуляторов.
– Как нету, а это что? – И он указал на два валяющихся под забором аккумулятора.
Нормальный человек и не спросил бы – хорошие аккумуляторы под забором никогда не валяются.
– Это плохие, – говорю.
– А ты поставь их, может, и сгодятся.
– Ты что, совсем больной?
– Ставь, я сказал! Я тут начальник. А то оборзел вконец, хрен за мясо не считаешь.
Я пожал плечами. Ладно, раз ему так хочется покомандовать – поиграем в эту игру. Только тут уже не одного такого бурого начальника обломали, третий ты уже здесь за неполный год.
И я сказал Вите-стажеру, новобранцу из Ростова:
– Витя, пошли, притащим эти две батареи из-под забора, начальник приказал.
– Это еще зачем?
– Миша сказал подключать их к самосвалу и заводиться.
– Он что, дурак, этот Миша?
– Да, – говорю, – но он начальник. Так что пошли.
И мы притащили эти батареи на самосвал. У одного аккумулятора сбоку в корпусе была огромная дыра. У второго корпус был треснут и выломаны перемычки.
– Ну что? – говорю Мише с видом усердного солдафона, мысленно потешаясь над ним. – Какие будут приказания?
– Ставь на МАЗ и подключай!
Мише явно нравилось отдавать приказания. Мы, с трудом сохранив серьезные выражения лиц, стали надевать клеммы на батареи.
Сажусь в кабину.
– Включай! – мысленно взмахнул шашкой Миша. Витя-стажер деликатно отвернулся и зажал рот руками.
Я повернул ключ и… никакого эффекта.
– Не заводится, – говорю Мише с притворным удивлением.
Витя отошел на два шага и закашлялся.
– Давай наоборот, плюс подсоедини на массу, а минус – в цепь стартера, – скомандовал Миша.
Мое лицо исказила мучительная гримаса, Витька сжал лицо кулаками.
– Ты чего? – подозрительно скосился на меня Миша.
– Да так, – прохрипел я, подавляя приступ смеха, – на обед что-то нехорошее съел, живот пучит.
– Жрать надо меньше, а то скоро харя треснет!
Хорошо еще, подумал я, провода от батареи никуда не подключены, в воздухе болтаются. А то бы пробило вентили генератора.
И Витя, из последних сил сохраняя серьезность на лице, подключил плюс батареи на массу и минус – в цепь (на самом деле – никуда, но Миша об этом не знал).
– Запускать? – спрашиваю Мишу.
– Постой, – на его лице отразились мучительные сомнения, – если мы наоборот подключили батареи – у нас дизель в обратную сторону не заведется?
Все, финиш! Не в силах сдержаться, я сполз с водительского сиденья на пол кабины и не просто засмеялся, а завыл дурным голосом. Витя-стажер зашел за самосвал и там упал прямо на землю, содрогаясь от хохота. На непонятные, навзрыд, вскрики сбежался весь гараж, стали расспрашивать, в чем дело. Сквозь смех мы кое-как разъяснили причину своего бурного веселья. И тут уже весь личный состав скосила беспощадная эпидемия хохота. Солдатам только дай повод посмеяться – развлечений в лесу немного.
Разумеется, об этом случае узнал весь гарнизон, Мише это часто припоминали, а меня он возненавидел. Словно я виноват, что он глупость сморозил.
И вот, когда мы жили и работали на вахте, Миша пришел к нам в вагончик и объявил:
– С сегодняшнего дня работаем по-новому. Днем на самосвалах работают водители, а ночью – их стажеры. У бульдозериста и экскаваторщика подмены есть.
Ну и ладно, пожали мы плечами, начальству виднее.
В ночь (а ночи там белые – солнце летом не заходит) вместо меня сел за руль Витя-стажер. Но не успел я толком прикемарить в вагончике, как меня поднял Миша:
– Вставай! Там твой стажер самосвал угробил!
– Что случилось? Витя цел?
– Ему-то ничего, а вот самосвал с лежневки в болото съехал, кузов слетел с упоров и раму набок свернуло. А ты зачем руль стажеру передал?
– Так ты же сам приказал утром – в две смены работаем!
– Я такого приказа не отдавал! Ты самовольно передал руль необученному стажеру, а сам лег спать. Короче, я еду к механику комбината с докладной, приедет комиссия, будем разбираться. Под трибунал пойдешь за передачу руля стажеру, не допущенному к самостоятельному управлению.
А что, вполне может статься. Начальнику поверят, а солдат и спрашивать не будут. Любит начальство в нашем ЛПК сваливать свои промахи на солдат.
– Ну и подонок ты, – безнадежно вздохнув, говорю Мише. Впрочем, он и так это нал – ему об этом говорили ежедневно.
И я пошел в карьер. В сторонке от остальных машин стоял мой скособоченный самосвал, рядом с потерянным видом топтался Витя и виновато глядел на меня. Но я, даже не взглянув на него, сразу бросился к машине. Один лонжерон рамы сзади был выше другого сантиметров на 15. Это – все, самосвал умер. Гидроцилиндром кузов не поднять – его неминуемо свернет набок. Тяжело вздохнув, я сел рядом с МАЗом. «Писец тебе, дружок, – подумал про себя. – Как говорится, техника в руках букваря – кусок железа».
Вообще-то, Витя – отличный шофер, просто такое с каждым может случиться. Да и загоняли нас совсем: по семнадцать часов в день работали последние две недели. Сначала в ночь, а после завтрака еще полдня, до обеда.
И не пожалуешься никуда – «Солдат, ты не работаешь, ты служишь Родине! А если Родина скажет надо – будешь служить ей круглосуточно. Ты давал присягу служить невзирая на тяготы и лишения».
– Саня, извини, – канючил Витя, – я так тебя подвел…
– Отвали, – сказал я ему беззлобно, – уже ничего не исправишь.
Тут ко мне и подошел Леха Афанасьев.
– Саня, – сказал он мне, – Миша сказал, что привезет комиссию с комбината, акт на тебя составят в трибунал.
– Да, – говорю, – он мне тоже сказал.
– Ты только не горюй, а я тебе помогу. Да и не будет тебе дисбата – не тот случай: жертв нет.
– Чем ты тут поможешь, – и я махнул рукой на скособоченный, изуродованный самосвал, – пристрелить его, что ли?
– МАЗу, конечно, кирдык, но от комиссии тебя отмажу. У нас на зоне был такой случай – отмазались.
– Как?
– Значит, так: у тебя кузов на правый бок скрючило? Подъезжай к моей мехлопате, я нагружу тебе только левый борт. Потом заедь правой стороной на косогор и приподними кузов, чтобы его сбросило на левую сторону. Так раму и выровняет. Правда, ее потом можно будет только выкидывать, но комиссии глаза замажем.
Короче, когда приехала комиссия из трех офицеров нашего комбината (главный механик, мастер ЛЗУ и начальник автоколонны), кузов МАЗа стоял ровно, поперечина рамы была вполне горизонтальна. Командиры страшно ругались на Мишу, обозвали его мудаком и похуже, потом уехали, пообещав ему большой сюрприз в ближайшую получку. И про Мишу опять пошла дурная слава пустозвона и балды.
МАЗ потом списали, потому что заклепки на его раме разошлись, рама гнулась и перекручивалась, как резиновая, лонжероны стали причудливой S-образной формы, кузов поминутно слетал с упоров набок. Но когда Миша пытался доложить об этом нашим командирам, обвиняя меня, его просто посылали подальше.
А НЕЧИСТЫМ ТРУБОЧИСТАМ…
Яуже откосил от каторги водителя самосвала и слинял на относительно спокойную работу помощника вальщика в лесозаготовительной бригаде. Не падайте со стула, читатели, пусть вас не поражает это заявление – работа на лесоповале легче, чем водителем самосвала. Кто служил там, где я, тот поймет. На втором году службы самосвалисты старались попасть на «людовозки» – машины для перевозки людей – или на хозяйственные машины. Но поскольку вакансий на этих местах на всех не хватало, то те, кому не повезло, уходили на лесоповал или на другие, столь же «завидные» места. На самосвалах работали только первогодки.
Так вот, я уже месяц работал на лесоповале и забыл, что такое чинить МАЗ ночь напролет, а потом утром ехать в карьер, что такое замерзать в лесу три дня в занесенном пургой самосвале. Почти по Высоцкому, только не так все хорошо кончилось: ушедший пешком напарник замерз на дороге и его тело обглодали волки. Когда-нибудь расскажу об этом. В общем, я, наслаждался простым физическим трудом, без всяческих заморочек. Ночью тебя лес валить не заставят. Да и разогревать, заводить, ремонтировать ничего не надо. Вся моя техника – простая деревянная палка с железным двузубым наконечником – вилка помвальщика. Конечно, болели руки и спина, зато голова не болела. Да и все время с людьми, с бригадой, случись что – не придется одному в лесу замерзать.
И вот через месяц этой спокойной жизни меня вызвал приехавший к нам в лес главный механик комбината, майор, и приказал ехать в Софпорог вместе со своим брошенным МАЗом, на которого так и не нашли водителя. МАЗ будут тащить на жесткой сцепке, а в Софпороге я должен буду заменить на нем коробку передач и вообще привести самосвал в рабочее состояние. Кому потом передать МАЗ, механик не сказал, но как я понял – никому, опять меня на него посадят. Ну уж дудки, думаю.
Итак, попал я в отряд, в Софпорог. Познакомился-сошелся с ребятами, служившими в автоколонне, нашлись и земляки-крымчане, знакомые еще по карантину. В числе гаражников был моторист Женя «с Захiдной Украйни, з Львiвщини». А если точнее – это был Моториск. Именно так, с большой буквы. Это был, что называется, Моторист от Бога. Не знаю, есть ли Бог, но то, что есть Мотористы божьей милостью, сам убедился, и именно такой был в Софпороге. На моторы, которые он перебирал, никогда не было нареканий. Любые моторы, хоть мазовские, хоть зиловские или газовские. Словом, настоящий Мастер. Кроме того, он был очень аккуратен и чистоплотен. И моторы, им отремонтированные, были такие чистые, что хотелось помыть руки, перед тем как прикасаться к ним.
Разбирая «дизеля» и промывая их солярой, Моторист умудрялся оставаться относительно чистым. А когда надо было идти вечером с работы в казарму, он тщательно мыл руки машинным маслом, потом водой с содой, доставал из своего сейфа чистое пэша и становился в строй рядом с грязной гаражной братией. Аккуратный, подтянутый, с белоснежным подворотничком, чисто выбритый и спрыснутый одеколоном. Солдаты из гаража поглядывали на него с уважением и трепетом, как на святого, ведь все знали, что работает он как зверь. Старшина всегда ставил его нам в пример как образец подтянутости и аккуратности.
И вот как-то раз гаражники строем возвращались в гарнизон. А навстречу – командир отряда, полковник. Полковник не чурался пообщаться с личным составом, дать им краткое командирское напутствие. Этакий был «отец солдатам». После обязательных в этом гарнизоне «Смирно! Равнение на…» (блин, ну как в армии, чес-слово, у нас в лесу ничего такого не было!) полковник довольно крякнул и начал командирскую речь:
– Здорово, воины! Вижу – с работы идете, устали. Ну что ж, теперь можно и отдохнуть – заслужили. Молодцы, честно трудились на благо Родины, спасибо вам от всего сердца…
И тут его взгляд упал на чистого, благоухающего хорошим одеколоном Моториста. Лицо полковника налилось кровью, как у бычка-однолетка:
– Бездельник! Да ты сегодня и не прикасался к работе, даже руки белые. Дармоед! Да я бы таких на месте расстреливал! Пять суток ареста!
Поделиться книгой: