Военный строитель рядовой С, находящийся в оперативной разработке Особого отдела, в отношении которого были даны командирам особые инструкции, находящийся под особым наблюдением (на Хапе за мной неотступно ходил один кочегар), – и этот солдат, оставшийся без присмотра на вахте в приграничной зоне, в паре десятков километров от государственной границы, подговорил еще двоих солдат и бесследно исчез! Ясное дело – за бугор намылился, в Финляндию! Тем более знает, что под наблюдением Особого отдела находится.
Предупредили две пограничные заставы, подняли на уши всю пограничную комендатуру, дали ориентировки всем, кому надо. Особист хотел, чтобы и вертолеты на поиск поднялись, и тревожные группы с собаками, но погранцы вежливо, но твердо послали его. Пока нет явных указаний, что эти трое хотят перейти госграницу, нечего волну поднимать, пограничников зря гонять.
И нет бы кто сказал этим шибко умным особистам: люди, вы в своем уме? Ну кто он такой, этот военный строитель С? Обычный деревенский пацан, тракторист. Да он и тамиздат в руках не держал, и вражьи голоса по радио не слушал. Крамола – она больше в городах водится, среди образованных людей. А у этого рядового всего восемь классов и ПТУ. Ну откуда в деревне шпионы или диссиденты? С какой стати он должен уходить за границу? Да еще подговорив двоих солдат. Да ему не заграница ночами видится, а «сметана, яйца и морковка и председателева дочь». Или кино про шпионов насмотрелись, блатных песен наслушались?
Теперь я твердо уверен, что большинство так называемых диссидентов не были таковыми, просто Особым отделам надо было себе работу придумать. И получать за нее звания, премии, награды…
По телефону особист приказал нашему ротному самому ехать на вахту и найти меня. В противном случае следующее его место службы будет на Колыме. Только без погон. За пособничество.
На чем ехать-то, дороги размыло, последняя машина еле добралась. Начальник автоколонны предложил:
– А давайте на турболете. Успеем до утра туда-обратно обернуться.
Турболетом называли невиданный аппарат, олицетворенный в металле полет стройбатовской технической мысли. На хороший, в общем-то, трелевочный трактор ТТ-4 поставили двигатель и коробку передач от МАЗа. И получили невиданный чудо-агрегат. К проходимости гусеничного трелевочника прибавилась скорость автомобиля. Вместо трелевочного щита поставили деревянный кузов. Неизвестно, какая у него была максимальная скорость – спидометра на турболете не было, – но за пятьдесят – это точно. И турболет с ротным и старшиной на борту умчался в светлую даль полярного дня в погоне за тремя потенциальными нарушителями государственной границы. На вахте, разумеется, нас не нашли, но забрали оттуда оставшихся солдат.
…Я еще не спал, когда услышал, как ворвавшийся в казарму старшина спросил у дневального:
– Где С?
– Вон он, спит.
– А еще двое?
– Тоже.
– Давно они пришли? – спросил уже ротный.
– С полчаса где-то.
Старшина с ротным подошли к моей койке и приподняли одеяло. Я притворился, что сплю.
– Ух, – выдохнул ротный – Колыма отменяется, здесь солдат. Сука он, так переволновался из-за него!
ГАУПТЛАГ-4. НАЙДА
Мама попросила меня вынести ведро с помоями «подальше». То есть за дорогу, в бурьян. Так в нашем селе решались вопросы канализации. Я шел и тихо обалдевал. Не привык еще к Крыму. Все здесь было какое-то, не знаю, не наше, что ли, непривычное. Ожившие легенды и предания.
Скифские курганы, разнесенные взрывами фугасных снарядов в Великую Отечественную. Мрачные бетонные доты заброшенных береговых батарей возле моря. Высохшее соленое озеро Тобечикское, покрытое розовой коркой соли. Добротный большой дом немецкого помещика, сбежавшего после Гражданской войны. Остатки дороги из каменных плит, выложенной еще римлянами-греками. Скала Корабли, о которой писал Житков в своей сказке-легенде. Подземные штольни-каменоломни со следами боев. Все годы жития в Крыму меня не покидало ощущение прикосновения к легенде.
От размышлений меня оторвало громкое «Гав!» над ухом.
– Выходи.
Интересно – куда? На работу, поди, освобождение пока не светит. Только бы не на погрузку бревен в вагоны. Бревна были очень тяжелые, а носить их надо было бегом. Это губа, а не санаторий.
– Пойдешь на уборку территории. Шинель возьми на вешалке.
С этими словами губарь вручил мне фанерную лопату. Ну и ладно, снег кидать – не с бревнами бегать. Двор гауптвахты, разделенный заборами на несколько секций, был обширный, так что, если умело проволынить, не торопиться, можно целый день проваландаться. А то еще какую-нибудь работу подкинут, потяжелее. Главное, чтобы губарь, что будет пасти меня, не сволочью оказался. Я пригляделся к нему. Из старослужащих вроде, дембель. Это хорошо, даже отлично. На губе все было не как в казарме. Охранял нас специальный комендантский взвод, так сказать профессиональные конвоиры. Если попадется тебе конвоир из молодых – все, ты пропал. Будешь бедный, бледный и больной. Загоняет, зачморит, будешь ползать по снегу и жрать его, чтобы остановить кровь из разбитых десен выбитых зубов, и держаться за переломанные прикладом ребра. Мне самому, к счастью, не перепадало, но это не выдумка. Так вот, самые свирепые конвоиры – это салаги: дали детям оружие и власть. Ближе к концу службы губари вдруг начинают задумываться о дембеле. Как ни стараются они скрыть этот радостный момент от военных строителей, но выписывать документы все равно к нам в штаб придут. А уж писарь, сам стройбатовец, непременно сообщит кому надо. Ох, как же их били, этих дембелей-губарей! Иногда, впрочем, обходилось без побоев, проще. Одного губаря, что поехал домой в отпуск, нашли в туалете станции Лоухи повешенным. Было следствие, списали на самоубийство: совесть, мол, замучила. Хотя в отпуск он ехал радостным, не было похоже, чтобы терзался. Отпуск ему дали за то, что пристрелил он арестованного «ваенава строитэла» из солнечной республики, «при попытке к бегству». А тот всего лишь отошел метров на десять в сторону попросить курева у земляка.
Поэтому если твой конвоир уже готовит парадку на дембель, то гонять он тебя не будет, а если рядом никого нет, и отдохнуть разрешит.
Сам я попал на губу очень интересно. В отряде, к которому был прикомандирован вместе с самосвалом, успешно боролись за дисциплину. В частности, чтобы в гараж и обратно ходили только строем. В помощь на ремонт мне дали Михаила из Подмосковья, вместе мы ставили коробку передач на мой МАЗ. Провозились и не успели пристроиться в колонну, ушедшую на обед. Но не оставаться же голодными, побежали догонять их. А бежать надо было мимо комендатуры. Там открылась форточка, и откормленная рожа губаря крикнула нам:
– Эй, воины! А ну сюда бегом! Когда мы вошли в комендатуру, он строго так, но безразлично спросил:
– Почему без строя?
– Опоздали, не успели…
– А меня не гребет! По пять суток каждому от имени начальника комендатуры.
Блин, допрыгались. Впрочем, все к этому шло, мы и не удивились. Первым делом нас должны были постричь – это обязательный ритуал для арестованных. Но машинка оказалась сломанной.
– А чего их тогда сажать, раз постричь нельзя? – спросил один губарь у другого. – Да пошли они на хрен, вот привезут другую машинку, тогда и сажать будем. – И губарь повернулся к нам: – А ну вон отсюда шементом!
Повторять нам не пришлось, мы тут же выскочили на улицу. Я еще успел подумать: от каких, в сущности, пустяков зависят вопросы ареста солдат в армии.
Выскочили мы и тут же нарвались на начальника губы старлея Медведчука. Офицер он был уникальный. Не из военного училища, не из пиджаков. А из прапорщиков, пересдал экзамены на офицера. Медведчук нас тут же завернул обратно и приказал губарям выбрить наши головы, раз уж машинка сломана. Так что на губу мы все же попали. Михаил в общую камеру, а я, из-за нехватки мест, опять в одиночку.
Итак, я схватил лопату и начал убирать снег. В закрытом дворе для прогулок слышался топот, словно бегало стадо слонов. Мельком я взглянул в приоткрытую дверь. По углам дворика были поставлены четыре ведра, и по периметру двора бегали пять арестантов. В центре стоял губарь и следил, чтобы бегуны не срезали углы, огибали ведра. Вчера губу посетил проверяющий из Кандалакшской военной прокураторы. Он прошелся по камерам и спросил сидельцев, есть ли жалобы. Некоторые пожаловались, что их не выводят на вечернюю прогулку. Вот сейчас они и бегали вокруг расставленных по углам ведер – вечернюю прогулку им организовали. Губарь, стороживший меня, сказал мне:
– Ну, ты эта… сам, короче, давай. Если спросят, скажешь – меня к телефону позвали. Да смотри, чтоб Медведчук тебя неработающим не застал. А если кто другой захочет тебя припахать – отправляй ко мне, я в казарме буду. Понял?
Я кивнул головой.
– Курить хочешь?
Снова кивнул головой, уже отрицательно.
– Не бзди, это не подстава, отвечаю.
– Спасибо, я просто не курю.
– Ну, как знаешь. – И он ушел в казарму.
Его понять можно, морозец за тридцать, я хоть лопатой машу, греюсь, а ему стоймя стоять с автоматом намного холоднее, вот и пошел греться. Через полчаса я присел на сугроб отдохнуть, подложив под зад фанерную лопату, чтоб не так холодно было. И тут откуда-то из-за угла выскочила комендатурская овчарка Найда. Псина огромная и страшная. Одним своим грозным хрипением из оскаленной пасти с желтыми клыками вводила в трепет любого. При случае и разорвать бы могла, как грелку. Но если честно, такого за ней никто не помнил, ей достаточно было просто зарычать. Уважали ее очень. Найда служила раньше в дисбате вместе с другими служебными овчарками. Когда пес становился старым, конвоир уводил его за забор. При этом говорил ласковые слова, мяса давал или сахару. Эх, люди! Считаете себя царями природы, а не понимаете, что обмануть собаку невозможно. Псу сразу становилось ясно, что его пристрелят. Одни при этом выли и бились на поводке, другие шли на смерть молча, без истерик. Кому-то в Москве стукнуло в голову, и дисбат под Ленинградом расформировали, организовали другой, в Архангельской области, на острове. А собаки, ну куда их? Вызывать ветеринара и усыплять – в копеечку влетит. Кого-то, как Найду, раздали по разным частям и частникам. Да только взрослых собак не очень-то брали, щенков – другое дело. Остальных просто расстреляли из автомата прямо в питомнике.
Я посмотрел в глаза Найде. Будь она помоложе, разорвала бы меня не задумываясь. Но она была в летах и давно поняла службу: не выказывай рвение, если в этом нет нужды. Продолжая глядеть в ее глаза, я спокойно стал говорить ей:
– Спокойно, я тебе не враг и ничего не замышляю против тебя. Зачем тебе кусать меня? Это глупо – налетать на арестованного военного строителя.
Найда подошла ко мне, спокойно обнюхала, села рядом. Я осторожно протянул руку и погладил ее, почесал за ухом. Все-таки у меня был опыт общения с собаками – до армии жил в деревне. Она вдруг сунула голову мне под мышку и тихонько заскулила. Я понимал ее. Служба – она везде нелегка, что у сторожевой собаки, что у арестованного стройбатовца. И сам вдруг остро ощутил подмерзающие ноги в сырых валенках, ноющие болячки на сбитых руках, незажившие обмороженные подушечки пальцев. Эх, собачья наша жизнь, Найда, что твоя, что моя. У меня хоть дембель где-то маячит, а у тебя… даже думать не хочется. До чего же свихнулся этот кошмарный мир, если служебную овчарку некому пожалеть, кроме охраняемого ею арестанта.
К реальности меня вернул грубый окрик:
– Эй, воин, ты че! Обурел в корягу? Чего сидим?
Я обернулся. На пороге комендатурской казармы стоял какой-то губарь из свирепых первогодков самого последнего призыва. Найда вытащила голову из моей подмышки, обиженно взвизгнув. Потом как-то недобро оскалила клыки, тихо зарычав. А потом, гавкнув, ринулась на губаря, тот едва успел заскочить обратно за дверь…
Вечером, когда я уже сидел в одиночке, солдат, принесший мне ужин в камеру, рассказал потрясающую новость. Найда очень ловко ловила пастью на лету куски еды, что губари бросали ей. Так вот, кто-то бросил ей пустую бутылку из-под водки. Найда хлопнула пастью и раздавила бутылку! Осколки стекла тут же порезали ей челюсти.
На следующее утро, когда нас, арестованных, выводили на работу, я мельком взглянул на Найду в углу у забора. Она лежала на снегу, держа голову над передними лапами. Из пасти ее свисали какие-то кровавые ошметки, стекал гной. Наверное, не выживет. Это какая ж сволочь с ней так поступила? Я просто боялся встретиться с ней глазами. Впервые мне стало стыдно, что я человек.
Через месяц после моего возвращения на Хуаппу со своим МАЗом с губы приехал один дагестанец из нашей роты.
– Руслан, как там Найда? – спросил я его, не надеясь на хорошие новости.
– Найда? Здоровая, сучка, еще злее прежнего стала! А что ей сделается…
НОВОГОДНЯЯ ИСТОРИЯ
И вот привезли нас, военных строителей, 30 декабря из лесу в цивилизованное лоно казармы. Это надо видеть, как, через борт ЗИЛ-157 перепрыгивают вернувшиеся с лесоповала солдаты: грязные, задымленные, голодные, агрессивные. Грабари, лесные волки, чокера и мазуты – то есть лесовальщики и трактористы с самосвальщиками и экскаваторщиками. Со страхом глядят на них казарменные «аристократы» – разные там каптеры и кадровые дежурные-дневальные. Не попадись сейчас под руку лесному грабарю – зашибет. Руки вальщика – что стальные тиски. Один раз хлеборез возразил что-то бригадиру – и попал в госпиталь с переломанной ногой. Вечером 30-го мы поужинали, помылись в бане и сладко поспали на белых простынях.
А на следующий день меня нашел главный механик нашего леспромкомбината.
– Ты водитель МАЗа?
– Ну, – говорю.
Перед начальством мы, лесные, не очень-то прогибались, говорили скупо, с достоинством.
– Значит, так, – сказал мне майор, – в клубе надо до обеда поменять водяной насос, тогда кочегары смогут запустить отопление. И вечером в нем смогут выступить ленинградские артисты. Кровь из носу, но к обеду насос поставить. Даю тебе двух дневальных в помощь.
На последнюю фразу я скривился – от этих казарменных сачков проку мало. Только жрать да харю давить могут. Но ответил равнодушно:
– Ладно, че там, сделаем.
– Вот и хорошо. Давай, воин, вперед – за орденами!
С этой клубной кочегаркой нашему гарнизону хронически не везло. Только наладят отопление – опять какое-нибудь ЧП. Поэтому фильмы смотрели в промороженном насквозь зале. В нем было холоднее, чем на улице, а на улице – до минус сорока. Солдаты называли клуб рефрижератором, и смотрели там фильмы в холода только новобранцы. Остальные предпочитали спать в теплой казарме.
В последний раз кочегарка клуба элементарно взорвалась. Дежурили в ней посменно, через двенадцать часов, два военных строителя: хохол и дагестанец Мальсагов. И вот как-то вечером Мальсагов, сменяя хохла, спросил его:
– Вода есть в котле?
В смысле если мало, то надо будет подкачать воду в котел ручным насосом.
– Трошки е, – ответил напарник.
– Я не понял – есть или нет?
– Та я ж кажу, шо е трохи.
Что такое трохи, Мальсагов не знал, понял лишь, что вода в котле «е». Есть, значит. Ну и ладно, значит, подкачивать не надо. Лишний раз работать тоже никому не охота. Где-то около полуночи Мальсагов пошел в казарму к землякам попросить курева. А воды в котле было действительно «трошки», на нижнем уровне. И с вечера еще убавилось. И котел без воды просто взорвался. Повезло дагестанцу, что в казарму ушел.
Вот после этого случая котельную снова восстановили к Новому году.
Я начал устанавливать насос, крепить его к патрубкам водяной системы через прокладки, когда ко мне прибежал каптер:
– Саня, ротный приказал тебе срочно прийти в канцелярию и получить свою посылку.
Я изумился. Невиданное дело: солдату приказывают получить посылку. Да какое им до нее дело, моя посылка – хочу получаю, хочу нет. Да и работа стоит.
– Некогда мне, видишь – к обеду надо насос установить. Приказ главмеханика.
Через какое-то время каптер прибежал опять:
– Саша, ротный приказал тебе немедленно идти к нему в канцелярию.
Вот, блин, достали. Я дал указания своим помощникам и отправился в казарму. В канцелярии сидели ротный и старшина в самом благодушном настроении. Старшина сказал:
– Так, открывай свою посылку, мы заберем оттуда водку, и можешь идти дальше ставить свой насос.
– Там нет водки.
– Не звезди, к Новому году должны прислать.
– Я написал своим родителям, что посылки шмонают, поэтому лучше пусть присылают деньги – куплю здесь, – нагло ответил я.
Вскрыли посылку, водки там в самом деле не было. Старшина взял оттуда горсть конфет и пачку печенья: дескать, с паршивой овцы хоть шерсти клок. И махнул мне рукой – иди, мол.
Насос мы успешно поставили. А вечером, когда клуб немного прогрелся, нас всех загнали туда на концерт. Впрочем, такие концерты, в отличие от фильмов, солдаты очень любили.
И вот когда питерские музыканты задорно исполняли нам что-то эстрадно-песенное, от фанерной перегородки, за которой была кочегарка, неожиданно пошел дым. Дымоход не прикрыли асбестовыми листами, и когда он раскалился, от него нагрелась фанерная перегородка. Потом фанера вспыхнула, по клубу заметались солдаты. Старшина закричал:
– Срочно найдите Васю Кубина! Пусть заводит шишигу-водовозку и везет воду для тушения!
Крики, маты, едкий дым, бестолковая суетная беготня, переходящая в легкую панику.
И только артисты проявили истинно ленинградский характер. Они допели песню до конца, не обращая внимания на мечущихся и вопящих солдат, не спеша собрали инструменты, аппаратуру и спокойно, с достоинством ушли за кулисы.
А наш клуб до следующей зимы опять остался без отопления.
ПОГОНЫ И РАЗУМ
Ехал я как-то на МАЗе с одним полковником, он сидел в кабине пассажиром, при этом мой МАЗ буксировал другой грузовик, продуктовый. Тащить груженый ЗИЛ на тросе пришлось по крутым северным сопкам.
Я и говорю командиру:
Поделиться книгой: