Нравы Мальмезонского дворца

Положив голову на подушку, я решила ничего не предпринимать.

Дверь с шумом распахнулась:

– Как! Вы все еще спите, мадам Жюно! В день охоты! Я ведь вас предупреждал, что…

Продолжая говорить, Первый консул прошел по комнате, чтобы приблизиться к кровати, приподнял полог и застыл в изумлении, увидев так хорошо знакомое ему лицо. Лицо самого верного, самого преданного друга!

Я почти уверена в том, что поначалу он подумал, что это ему привиделось.

В свою очередь и Жюно, не совсем еще отошедший ото сна, смотрел на Первого консула с тем удивленным видом, который поразил бы любого, кто мог бы присутствовать при этой необычной сцене.

– Боже, мой генерал, зачем это вы пришли к моей жене в такое время?

– Я пришел затем, чтобы разбудить мадам Жюно на охоту, – ответил Первый консул, – бросив на меня тот долгий пронзительный взгляд, который я помню вот уже тридцать лет. – Но, я вижу, у нее есть будильник, который поднимает ее намного раньше, чем я. Я мог бы рассердиться на вас, господин Жюно, поскольку вы нарушили мой приказ».

Ги Бретон завершает свой рассказ следующим образом:

«После нескольких шуток, произнесенных наигранно веселым тоном, Бонапарт ушел, а Жюно, наивности которого можно только поражаться, тут же вскочил с кровати и сказал жене:

– Да, должен признаться, это – прекрасный человек! Какая доброта!.. И это вместо того, чтобы отругать меня, вместо того, чтобы погнать меня, как преступника, исполнять мои обязанности в Париже. Моя Лора, согласись, что он и впрямь удивительный человек, не вписывающийся в общечеловеческие рамки…

Через час все гости собрались на каменном мосту сада. Бонапарт сел в небольшую коляску и подозвал к себе Лору:

– Мадам Жюно, не соблаговолите ли составить мне компанию?

Молодая женщина села в коляску, и они выехали из замка. Некоторое время они ехали молча, пока, наконец, Первый консул не сказал:

– Вы полагаете, что вы очень умны?

Очень смущенная – как вспоминает она в своих „Мемуарах” – мадам Жюно ответила:

– Я полагаю, что не намного выделяюсь среди других, но надеюсь, что и не совсем глупа.

– Конечно, не глупа. Вы просто дура!

И поскольку она молчала, добавил:

– Вы можете мне объяснить, почему это вы оставили у себя мужа?

– Объяснение настолько просто, что напрашивается само собой, генерал. Я люблю Жюно. Мы женаты, и я считаю, что нет ничего противоестественного в том, что муж проведет ночь со своей женой.

– Но вы ведь знаете, что ему это запрещено, и знаете также, что мои приказы должны выполняться.

– Меня они не касаются. Вот когда консулы начнут распоряжаться интимной жизнью семейных пар и определять, сколько времени и когда они должны видеться друг с другом, тогда я буду вынуждена подчиниться. Но пока, генерал, законом для меня, признаюсь вам, является только мое желание.

Вечером того же дня Лора Жюно покинула Мальмезон.

Правдива ли история, рассказанная госпожой д’Абрантес? Завершилась ли неудачей любовная атака Первого консула? Современные историки до сих пор отказываются верить в это.

Вся глава „Мемуаров”, которую я вам сейчас вкратце пересказал, написана, как мне кажется, с одной лишь целью: объяснить приход Бонапарта в комнату Лоры в то утро, когда там находился Жюно.

С другой стороны, следует обратить внимание на один примечательный факт: приключение в Мальмезоне произошло летом 1801 года. А 6 сентября Бонапарт, у которого после описанной Лорой сцены явно не было никаких оснований быть любезным с семейством Жюно, вручил им тридцать миллионов франков (триста тысяч современных французских франков).

Кроме того, бригадный генерал Жюно был произведен, без особых на то оснований, в чин дивизионного генерала. Позднее, уже во времена Империи, он ежегодно получал семьдесят пять миллионов старых франков.

Вряд ли мужчина будет так щедр с женщиной, которая его отвергла. А посему мы можем допустить, что Бонапарт приходил по утрам к мадам Жюно не только для того, чтобы разбирать там почту, но и для того, чтобы начинать день с занятия более приятного, чем разработка планов предстоящих баталий».

* * *

Все в рассуждениях Ги Бретона кажется, на первый взгляд, очень убедительным, если исходить из того, что вышеописанное приключение в Мальмезоне произошло летом 1801 года. Однако это не так. Многие историки, например Гертруда Кирхейзен, точно указывают на то, что это было летом 1803 года.

Вообще Ги Бретон в своих многочисленных произведениях, посвященных наполеоновским временам, демонстрирует удивительное пренебрежение к цифрам и датам. В той же приведенной нами главе, например, он пишет, что Лора Пермон вышла замуж за Жюно в двадцать лет. Это – явная ошибка, ибо Лора родилась в 1784 году, а вышла замуж за Жюно не в 1804 году, а значительно раньше – в 1800-м.

Небольшая перестановка дат переворачивает рассуждения и выводы Ги Бретона с ног на голову. Ибо всего через несколько месяцев после описанных событий, в самом начале 1804 года, генерал Жюно сначала был отправлен из Парижа в небольшой городок Аррас, что следует рассматривать, как явное понижение, а затем, вопреки ожиданиям, не был включен в число тех, кто получил маршальские жезлы.

Если это рассматривать, следуя бретоновской логике, как «щедрость» добившегося своего мужчины, то тогда Наполеон точно «приходил по утрам к мадам Жюно не только для того, чтобы разбирать там почту». Мы же позволим себе остаться при своем мнении.

Глава девятая. Короткий роман с Луизой Роландо

В том же 1803 году, когда Жозефина вновь уехала на лечение в Пломбьер, парижане, собравшиеся однажды вечером в театре «Фейдо», чтобы посмотреть объявленный спектакль «Удачный обман» Джованни Паэзиэлло, увидели афишу о замене спектакля какой-то малоинтересной буффонадой в исполнении актеров второго состава.

Возмущенные театральные завсегдатаи попросили разъяснений у директора театра.

– Я не виноват в изменении программы, – ответил он. – Сегодня утром Первый консул вызвал труппу первого состава к себе в Мальмезон, чтобы сыграть «Ночи Дорины». Сами понимаете, возражать я не имел никакой возможности.

Как пишет Ги Бретон, «как всегда охочая до сплетен толпа начала злословить, утверждая, что Первый консул вызвал к себе комедиантов не для удовольствия послушать итальянскую музыку и пение, а для того, чтобы отведать прелестей приглянувшейся ему молодой актрисы. Как всегда, злые языки были правы».

Жозефина, как мы уже сказали, отбыла в Пломбьер в надежде вылечиться от своей злосчастной бесплодности. Ее супруг, чувствуя себя в то время бодрым и пылким, решил приударить за актрисой итальянской оперы Луизой-Филиппиной-Жозефиной Роландо.

Она не была итальянкой. Она родилась в Париже, но это отнюдь не вредило ей в глазах французской публики, обожавшей итальянскую оперу. Ее дебют на сцене состоялся в 1791 году, и с тех пор дела ее шли прекрасно. Ее манеры, игра и пение – все было так приятно видеть и слышать. Как утверждают очевидцы тех событий, «в ней соединялись чувствительность и кокетство, и в манере держать себя были присущие французским актерам точность жестикуляции и неуловимое благородство, которые с натугой имитируют итальянцы, как мы с трудом перенимаем их врожденную музыкальность».

Луиза была хрупка и изящна, словно фея из сказки. Увидев ее первый раз, Наполеон был восхищен. Потом он пригласил труппу к себе в Мальмезон, а после представления «Ночей Дорины» Бонапарт предложил Луизе и всей труппе остаться в загородном замке.

Как утверждает Ги Бретон, «актриса, очарованная мыслью увидеть в ночной рубашке генерала, которым в парадной форме восхищалась вся Европа, охотно согласилась».

Мальмезонский замок показался ей настоящим шедевром. С нескрываемым удовольствием смотрела она на мраморные колонны, шеренги канапе, камины, облицованные благородным камнем и бронзой, прекрасные картины и волшебные статуи, расставленные повсюду. Все вокруг сверкало, слуги выглядели безупречно, и все это вкупе не могло не вызывать чувства благоговейного трепета.

– Бог мой, как вы прелестны…

Услышав эти слова, Луиза обернулась и с радостной улыбкой посмотрела на говорившего. Это был камердинер Наполеона Констан Вери. Он проводил актрису в гостиную, куда вскоре пришел сам Наполеон. После подписания Амьенского мирного договора и Конкордата с Римом он стал исключительно весел и жизнерадостен. В отсутствие Жозефины он постоянно организовывал балы и спектакли, играл на лужайках Мальмезона и забавно подшучивал над своими гостями. Это мальчишество, которое сейчас так тщательно скрывают официальные историки-бонапартисты, очаровало Луизу Роландо.

Наполеон во все глаза смотрел на ее платье, и ему уже не думалось о недавнем представлении. Платье на Луизе было из ярко-голубого воздушного шифона. Широкие рукава придавали одеянию просто сказочное очарование, а от туго обтянутой талии материя мягкой волной сбегала к ногам. Луиза стояла перед ним несказанно изящная и ослепительно прекрасная, и глаза у нее сияли, как драгоценные камни.

– Вам нравится мое платье? – спросила Луиза, не в силах придумать что-то еще от восхищения и растерянности.

Наполеон улыбнулся и протянул ей обе руки.

– Нравится, моя дорогая. Оно великолепно…

– Правда? Но вы пока увидели лишь половину…

С этими словами она повернулась на каблучках и продемонстрировала Наполеону глубокий вырез на спине, который любому мужчине показался бы неожиданным после широких рукавов, высокой стойки и длинной, до пят, юбки. При виде безукоризненной кремовой кожи у Наполеона все поплыло перед глазами.

Присев рядом с ней, он вдруг сделал резкое движение, задрал ей юбку и со смехом воскликнул, сам наслаждаясь своей шуткой:

– Поднимем занавес!

Ги Бретон, любитель исторических событий подобного толка, описывает дальнейшее следующим образом:

«Потом, запустив руки в теплую глубину ее шелковых юбок с кружевными оборками, он перешел на лирический тон и стал петь дифирамбы ее таланту, ее глазам, нежной коже, белокурым волосам, изящным изгибам ее тела. Луиза, покоренная, молча позволяла себя трогать, мять, щекотать, в мечтах уже воображая себя мадам де Помпадур великого человека, который ее желал.

Наконец, Первый консул отнес девушку в смежную комнатку, раздел и положил на кровать, нетерпеливо, словно перед битвой, он разделся, засунул в нос понюшку табака и бросился в объятия Луизы.

Он обнаружил изрядный пыл, актриса ответила ему не менее страстно».

Когда все было кончено, Наполеон вздохнул. Он так и не решил, как с ней теперь обращаться, кем ее считать: глупенькой девочкой или сложившейся женщиной. Глупенькой девочке многое можно было предложить. Можно было даже предложить ей поселиться на какое-то время в Мальмезоне. Но с женщиной все было гораздо сложнее… И главное, что потом? Можно походить с ней в оперу, можно даже подыскать ей квартиру поблизости, но что потом? Безвыходное положение.

На самом деле, подобные мысли посещают любого мужчину, изменяющего своей жене, ведь реальные измены дают возможность прочувствовать реальную сложность внебрачных связей. А кому они нужны – эти бесконечные сложности…

Связь Наполеона с Луизой Роландо продолжалась недолго. Проинформированная обо всем Жозефина мигом выехала из Пломбьера и в Мальмезоне закатила мужу жуткую сцену. Первый консул, весьма смущенный, распорядился, чтобы актрису отправили в Париж, и пообещал супруге вести себя примерно.

Судьба Луизы Роландо сложилась трагически. В 1806 году она покинула оперу и стала директрисой одного из театров. Однажды вечером, в мае 1807 года, когда она сидела у камина, огонь случайно попал на ее платье, оно загорелось, и она погибла в страшных мучениях.

Считается, что Луиза Роландо возбудила у Наполеона вкус к актрисам. Пять месяцев спустя его сердце было покорено мадемуазель Жорж, красавицей со скульптурными формами, которая в пятнадцать лет дебютировала на сцене в роли Клитемнестры в «Ифигении в Авлиде». А еще у него были оперная певица Джузеппина Грассини и мадам Браншю, блиставшая в опере Сальери «Данаиды»…

Глава десятая. Эму для Жозефины

Мальмезонский райский сад

Живя в Мальмезоне, Жозефина постоянно модернизировала и украшала это имение. Она просто обожала английские сады, чудеса природы и кунсткамеры с различными диковинами.

Камердинер Наполеона Констан Вери вспоминает:

«Нужно сказать, что одним из главных удовольствий мадам Бонапарт в Мальмезоне были пешие прогулки по большой дороге, шедшей вдоль стен парка; она всегда предпочитала эту внешнюю прогулку там, где почти всегда можно было видеть клубы пыли, прекрасным внутренним аллеям парка».

Розы «Сувенир де ла Мальмезон»

Сейчас эта большая дорога называется авеню Императрицы Жозефины. Она идет от Мальмезонского замка к замку Буа-Прё и дальше, в сторону Парижа. По пути между двумя замками она проходит мимо знаменитых теплиц Жозефины.

Хорошо известно, что в Мальмезоне, помимо теплиц для тропических растений, Жозефина велела построить несколько павильонов и даже зверинец, в котором содержались самые ценные животные – эму, кенгуру и черные лебеди. Ну и, конечно, огромный интерес и сейчас представляет прекрасный Мальмезонский парк.

О том, как выглядел Мальмезон до Жозефины, герцогиня д’Абрантес в своих «Мемуарах» пишет:

«Парк не был большим: это был красивый английский сад, он окружал замок со всех сторон. Парк был отгорожен стеной, выходившей на Сен-Жерменскую дорогу…

Огромной плантации тюльпанов и всевозможных растений, окружавшей дворец, и всех его вспомогательных построек не было… Мальмезон представалял собой красивый загородный дом, не более того».

О том, как стал выглядеть Мальмезон, с восторгом рассказывает в своих «Мемуарах» Мария-Аделаида Ленорман, знаменитая гадалка, прославившаяся тем, что предсказала Жозефине корону, Наполеону – падение, а Бурбонам – реставрацию. Она пишет:

«Сады Мальмезона при жизни Жозефины походили на Эдем; чего-либо более чудесного невозможно было и представить. В теплицах были собраны все шедевры природы. Жозефина любила заниматься ботаникой. Каждый день она ходила осматривать свои экзотические растения, которые она в шутку называла членами своей большой семьи. Она постоянно получала самые красивые, самые редкие растения, а также ценные виды кустарников. Богини Флора и Помона, галантно споря друг с другом, способствовали украшению загородного дворца Жозефины. Богиня цветов отустошала ради нее свою корзину, а ее сестра, богиня древесных плодов, – свои сады. Этрусские вазы и статуи работы самых великих мастеров окружали этот новый Элизиум[4]… Жозефина считала своим долгом поддерживать искусства и артистов, обожала беседовать с самыми знаменитыми земледельцами Европы».

Биограф Жозефины Гектор Флейшман уточняет:

«Со временем парк населили статуями, героями и богами. Из музея привезли два красных мраморных обелиска – каменные сторожа, призванные охранять очаг завоевателя Египта».

Герцогиня д’Абрантес в своих «Мемуарах» рассказывает:

«Парк был великолепно спланирован, несмотря на расположенную рядом безводную гору. Трудно представить себе что-то более свежее, более зеленое, более тенистое, чем его часть, шедшую вдоль дороги и поля, от которых парк был отделен небольшим рвом. Близость реки придавала растениям и деревьям дополнительную свежесть, и растительность в районе деревни Рюэй была более красивой, чем в верхней части парка.

Мальмезонский парк, как мне кажется, в то время не превышал по площади ста арпанов[5]. Со стороны горы и со стороны владений мадемуазель Жюльен он был так сжат, если можно так выразиться, что с вершины горы, где находился маленький итальянский бельведер[6], можно было видеть в зрительную трубу все, что происходит в нижней части парка».

Гектор Флейшман дополняет:

«Парк простирался до деревни Рюэй. Постепенно путем целенаправленных приобретений он значительно увеличится. Там было все: молочная ферма, озера, теплицы и оранжереи, английский сад, разведенный знаменитым Берто и поддерживавшийся в должном виде специально приглашенным англичанином, мостики, бельведеры, гроты, каскады, даже храм Любви или Фортуны (его называли и так и этак, с намеком, что обе они улыбались Бонапарту).

Предметом особой гордости и попечений Жозефины стали теплицы, где она собирала – и по каким ценам! – самые редкие, самые прекрасные, самые нежные цветы, душистые образы родной Мартиники. Жозефине много дарили цветов, знали, что это трогало ее».

Относительно закупки уникальных растений камердинер Наполеона Констан Вери рассказывает:

«Восстановление мира с Англией позволило Жозефине вести переписку с некоторыми английскими ботаниками и с людьми, возглавлявшими основные Лондонские питомники, от которых она получила редкие саженцы и кустарники, пополнившие ее коллекцию. Она имела обыкновение давать мне эти письма из Англии, чтобы я переводил их на французский. В Мальмезоне у Жозефины вошло в привычку регулярно навещать теплицы, к которым она проявляла особый интерес».

Мать, Мари-Роз-Клер де Верже де Саннуа, прислала Жозефине с Мартиники манговые деревья и семена манго; Луи-Гийом Отто, комиссар в Лондоне, – карликовые деревья.

Жозефина написала последнему из Мальмезона в 1801 году:

«Очень вам благодарна, гражданин, за ваши новые любезные заботы. Очень сочувствую вашему предложению помочь мне всеми возможными для вас способами в исполнении моего плана натурализации во Франции разных полезных деревьев. Недавно я выписала большое количество таковых из Америки, что не помешает мне прибегнуть еще и к вашим услугам.

Я в восхищении, что обязана и вам удовольствием, ожидаемым мною от удачи моего проекта.

Вы дали мне надежду, что садовник согласится дать вам несколько любопытных семян. Прошу напомнить ему о его обещании.

Собираюсь послать вам очень скоро выписку растений, которые нужно спросить у господ Зее и Кеннеди.

Примите уверения в особом моем сочувствии».

Как видим, Жозефина просто обожала цветы и плодовые растения. И она отлично разбиралась в них.

Гектор Флейшман констатирует:

«Любовь к цветам так сильна в Жозефине, что цветы стали одним из самых приятных ей подарков».

Гортензия де Богарне, в то время уже голландская королева, в 1806 году писала матери: