Дорога сворачивает к нам

Пока я стояла, прижавшись к дереву, и думала об Улите, роса выступила на листьях, стемнело. Днем из нашей деревушки не видать большой дороги, а ночью… То она озарится беззвучными вспышками фар, то будто мазнет по небу отсветами спокойного костра, разведенного лесорубами или туристами… Мне всегда нравились отблески и сполохи дороги в темноте, среди лесов, там, где небо опускается низко-низко или, наоборот, подымается высоко-высоко… Словно ходит туда-сюда, чиркая спичками, сказочный великан, взваливший на плечи тяжкую ношу…

Такой казалась она мне всегда, эта дорога, большая, бесконечная дорога! Но в этот вечер по ней катит Улите, и дорога манит меня, как никогда… Я ловлю каждый огонек, каждый луч света вдали… Сегодня дорога почему-то не кажется мне похожей на великана труженика. Скорее — на корабль с зажженными огнями. Да, на корабль, тихо плывущий корабль!

Дорога, далекая дорога!.. Если она похожа на корабль, то, может быть, помахать капитану, и он изменит курс? Пускай только раз, один-единственный разок свернет прямо в Гургждучай… Хоть раз засияет, загудит и для нас, для тех, которые никуда не уезжают и ловят в сумерках далекие отблески!.. Но дорога приближается и снова удаляется, не затронув нас, как идущая стороной гроза…

Если бы дорога была кораблем и могла свернуть, куда захочешь, то и Гургждучай оказалась бы на большой дороге. И никогда бы уже не было скучно в нашей деревушке, и Улите пожалела бы, что променяла Гургждучай на город, и… заторопилась бы обратно!

— Чего ужинать не идешь? — слышу я слегка раздраженный голос матери. Такой будничный, этот голос едва не разрушил мой плывущий корабль… Ведь он хрупкий, мой корабль, потому что — я и сама знаю! — он не взаправдашний… И все-таки, даже невзаправдашнего, я не променяю его на ужин! Хорошо смотреть на проплывающие отсветы дороги и думать, что там корабль, который…

— Приуныла Маре… Подружка уехала… Не трожь ее! — вступается за меня отец.

И мой корабль, едва не рассыпавшись, снова поплыл, засверкал.

Днем, когда светит солнце, такое никогда бы не пришло в голову. Но сейчас уже совсем темно, лес перешагнул через улицу и навалился на заборы, на крыши. Близкие предметы исчезли, а далекие хлынули из-за леса яркими отсветами. Еще миг — и темнота расступится, и рядом, у твоих ног, загудит огромный морской корабль… Что может помешать такому кораблю плыть куда угодно?.. А я бежала бы впереди и показывала дорогу… Дороге — дорогу? А что тут такого? Ведь она в первый раз сворачивала бы к нам.

Большая дорога не уместилась бы на нашей узкой улочке, которая отделяет Гургждучай от леса. Прихватила бы еще по доброму куску с обеих сторон улочки… А изба бабки Рочкене торчит на самой обочине — смотри, как бы плетень, а то и угол избы не снесло! А по всем огородам и по улице расхаживают куры, гуси, шмыгают кролики — гляди, как бы не задавило! Больше всего меня волнует, как быть Анупрасу-пивовару. Анупрас слепой, почти совсем слепой. Неужели я до сих пор не сказала, что он слепой? Ходит он без палки, на ощупь: хорошо теперь, когда по улице редко телега проедет, а еще реже — какой-нибудь грузовик. Что ж, придется мне водить Анупраса, если большая дорога помчится через Гургждучай. А может, его младший брат, этот балбес Казюкас, будет с ним ходить. Но он такой, что и над слепым братом смеется.

— Гони домой девчонку, до утра мерзнуть будет, — доносится нетерпеливый голос матери.

Теперь и отец не вступается, потому что даже он не догадывается, о чем думает его Маре.

Как нужна мне сейчас Улите!

Я рассказала бы ей про дорогу, которая может стать кораблем. В расширенных зрачках Улите я бы отчетливо увидела его приближающиеся огни… Кто-кто, а Улите никогда не сомневалась в моих словах. И я сама начинала верить крепче, чувствуя ее одобрительное молчание. Я знаю, утром взойдет солнце и я перестану верить в этот корабль… Уже сейчас начинаю сомневаться! Остывает яблоня, которую я согревала своими ладонями… Остываю и я… Ведь так не бывает, чтобы дорога обернулась кораблем, чтобы корабль плыл по лесам и полям… через деревни и деревушки… Так не бывает!

Но почему, скажите, не бывает так?

У КОГО СПРОСИТЬ?

И ночью мне снился мой волшебный корабль. Может, это был даже не корабль, а самолет? У него были крылья, блестящие, как стрекозиные крылышки.

«Почему ты как стрекоза?» — спросила я свою дорогу, корабль свой.

«Буду, кем только захочешь!» — послышалось в ответ, да так явственно, что я проснулась.

Отец колол дрова, со стуком падали поленья. Должно быть, от звонких ударов топора, от глухих стуков я и проснулась. В сны, конечно, я не верю. Но лучше увидеть добрый сон, чем какие-то кошмары. А особенно приятно было вспомнить хороший сон, когда совсем проснулась и подумала, что синее платьице Улите не мелькнет уже на улице, как бывало…

Все-таки утром мне было не так грустно, как вчера. Я уж буду рассказывать, ничего не скрывая от вас. Улите у меня больше не было, но зато пришло что-то, чего я не знала раньше, когда Улите была при мне… Дорога… корабль… самолет… стрекоза… Я не понимала, что́ это и как это назвать, но что-то появилось…

У кого спросить? Кто мне объяснит?

Отец все еще колет дрова. Я люблю смотреть, как он взмахивает топором, нажимает на лопату или бьет молотком. Его руки будто говорят с землей, деревом, железом, и самый твердый металл подчиняется им… И мои руки тоже учатся так говорить, хотя пока что я, по словам отца, все больше языком работаю…

Отец может рассказать мне много такого, чего я не знаю, но над моим кораблем он только посмеется… «Приснилось!» — скажет он.

Мать готовила завтрак, и, если бы я начала ей толковать про дорогу, которая как корабль и еще как самолет, она бы решила, что я белены объелась.

Так ничего и не придумала, куда девать свое нечаянное богатство, но ноги уже сами несли меня в Гургжда́й через огороды, по низким, болотистым лугам, потом по гладкой, осушенной почве.

Я еще не сказала, что наша Гургждучай — деревенька на опушке леса — это та же Гургждай. Никакую Гургждучай вы ни на одной карте не найдете. Везде маковым семечком отмечена Гургждай, а Гургждучай — долька этого семечка, на которой раньше, как говорит отец, теснилось несколько десятков узких полосок, по два-три гектара каждая. Все-таки люди искони отличали Гургждай и Гургждучай. Кто жил в поле, на хуторах — тот гургждайский, а кто у леса, на полосках — гургждучайский. Земли давно объединил колхоз, но Гургждай по старинке задирает нос перед малой Гургждучай, похваляется просторными усадьбами, черепичными да шиферными крышами.

«Нужны нам ваши несколько гектаришек болота — как собаке пятая нога, — посмеиваются над гургждучайскими задавалы-гургждайцы. — Пускай провалятся к лешему!»

И гургждайские ребята, глядя на старших, задирают нос, обзывают нас «лешими». Им, конечно, тоже не очень-то нравится, когда мы в отместку дразним их «кулачатами».

Пока что наша Гургждучай — пятая бригада колхоза, и мы еще не «провалились к лешему», однако люди в деревушке все же больше слушают лесничего, а не председателя. Дело в том, что многие подрабатывают в лесу, а женщины там и вовсе пропадают: то сажают, то прореживают; семена чаще всего ребята собирают. Лазать по деревьям, карабкаться на самую верхушку как раз ребячье дело.

Колхоз, правда, называется не «Гургждай», хоть гургждайцам и очень хотелось прославить себя, а «Молодая гвардия». Название-то красивое, да колхоз, как нарочно, самый слабый в районе. Даже стыдно постороннему человеку сказать название колхоза. Так чем же они гордятся, эти хвастуны гургждайские? Что у них крыши не соломенные, что у них собственные коровы так и лоснятся? Что мед на базар бидонами таскают? «Как сыр в масле катаются, — говорит отец, — а колхоз нищает…»

У нас, в Гургждучай, только одна изба похожа на просторные, окруженные садами и ульями дома Гургждай. Об этой усадьбе и ее хозяине Шаучуке́насе, отце Эле, я расскажу потом. А то мы очень далеко уйдем от школы, которую я уже вижу за ветвями увешанных зелеными яблоками деревьев…

Взгляните, какая она красивая, наша школа, опоясанная живой изгородью из акаций. Белеет, как ромашка в поле, а окна, окна-то какие! Прямо как распахнутые ворота выглядят эти окна. Раньше крохотные оконца щурились, как глаза кулака Ли́нцкуса, бывшего владельца этого дома. Недавно окна расширили.

Я ни разу в жизни не видела ни одного кулака. Кулак для меня все равно что злой колдун из сказки, а отец смеется: «Низенький такой человечек, ручки, как у мальчонки, болтаются, глазки малюсенькие, как у петушка, а всю деревню в клещах держал…»

Может быть, кулаки — это карлики с большущими клещами в руках?

Когда в двухэтажном доме пусто, когда нет уроков и не дребезжат стекла от ребячьих голосов, мне чуточку страшно, если я одна подхожу к школе.

У Линцкуса еще был сын, офицер. И этот сын Линцкуса, рассказывают, убивал людей… Многие помнят о тех выстрелах, и как по ночам двери трещали под ударами прикладов тоже многие помнят… Бррр!.. Мама вздрагивает, как вспомнит про те жуткие ночи…

Сегодня наша школа красивая и веселая. Кулаков и бандитов давно уже нет, и еще светлее стало в школе с того дня, когда приехала молоденькая учительница из Каунаса. Я Марите, Маре (и еще Марге!), но я бы очень хотела быть Иолантой, как наша учительница! Когда пасу коров, я иной раз забываюсь и начинаю звать учительницу по имени. Все громче, громче, громче, и вот уже и лес, и небо повторяют за мной: «Ио-лан-та… лан-та… ан-та!»

Что я скажу Иоланте? Что деру глотку, лишь бы слышать ее красивое имя? Еще, чего доброго, подумает, будто я смеюсь над ее городским именем. Забавно, что деревенские кумушки вытягивают носы, обнюхивают это имя, словно прогорклое масло. Какое-то не такое оно им, не христианское.

Может быть, они завидуют Иоланте, что у нее такое имя? У них у самих-то имена скучные, тусклые: Пранци́шка, Роза́лия, Те́кле… Нет, Текле — красивое имя, хоть и старинное. Моя мама — Текле!

Что сказать Иоланте?

Не знаю, не знаю, а бегу запыхавшись, и в сердце еще горячее закипает то, чего не высказать словами…

МЕЧТЫ И СВЕКЛА

До сих пор у меня не было мечты. Ни одной! Все свои желания я выбалтывала раньше, чем успевала сама в них разобраться. Выговорюсь, выговорюсь, бывало, и снова пуста́. Как та крынка, в которой мама несколько дней собирает сметану, а потом вымоет, высушит так, что даже блестит.

Не одна я была такой крынкой — многие ребята и в Гургждучай, и в Гургждай такие. Сказать по правде, никто из нас не умел мечтать, пока нас учила Станчике́не — теперь она приемщица молока на гургждайском пункте. Станчикене вовсе не мечты интересовали — только корова, свиньи, куры. Выбежав из класса посреди урока, она в галошах на босу ногу шлепала в хлев. Там похрюкивал боров, визжали поросята. Из хлева учительница возвращалась злая, озабоченная.

— Второй день не жрет поросенок… — громко вздыхала она. — Может, посмотрели бы, бездельники?

Нам всегда нравилось лечить поросят Станчикене. Оставив раскрытые тетради, мы гурьбой бежали в хлев. За добрый совет учительница ставила пятерку. Если в это время была география — значит, по географии, если литовский — то по литовскому.

Поэтому на первых порах нам было скучновато на уроках Иоланты. Мы все надеялись, что и новая учительница заведет какого-нибудь поросенка, но не тут-то было. Ее волновали не поросята, а какие-то совсем непонятные вещи…

Иоланта — и имя-то у нее было неслыханное! — встряхнув своими красивыми, вьющимися волосами, прикладывала палец к губам, чтобы все успокоились.

— Смотрите, летит самолет, — говорила она прерывистым голосом. — Вы любите смотреть, как летит серебряная птица?

— Любим, любим! — наперебой кричали мы.

— Так знайте, дети, сначала в синий простор взлетел не самолет, а смелая мечта… Мечта человека о крыльях, которым не страшны никакие бури!

Мы не всё понимали из красивых слов Иоланты, но тоже волновались вместе с ней. Нам казалось, что мы вообще впервые видим самолет. А уж сколько мы их повидали! Может быть, и этот не взлетел бы для нас, если б не мягкий, дрожащий от волнения голос учительницы.

— Мы привыкли к вещам и не удивляемся им, — говорила учительница. — А вы взгляните на каждую вещь так, словно видите ее в первый раз… Как будто она только что явилась на свет!

Все старались представить себе вещи, как будто они заново родились, но у многих — и у меня! — не получалось. Они должны быть похожи на теленочка, которого вчера еще не было в хлеву, а сегодня утром он явился и попрыгивает, да только не похожи они.

— Неужели, по-твоему, красив только теленок? — с улыбкой спрашивала учительница. — Разве грузовик, который купили для колхоза, не хорош? Какие красивые у него колеса! А мотор какой мощный! Сила — тоже красота!

А у меня почему-то все прыгали перед глазами ягнята, телята, поросята, такие милые и такие смешные.

…Я и не заметила, что стою разинув рот уже по другую сторону живой изгороди. Каждая веточка акации, каждый цветок, кажется, так и спрашивают: научилась ли я уже мечтать, не путаю ли больше трактор с только что родившимся ягненком?

Я даже не заметила, как учительница Иоланта, выглянув в окошко, сбежала по ступенькам красной лестницы. Вот она бежит по дорожке мне навстречу, и ее черные туфельки оставляют на гравии глубокие отпечатки тонких каблучков.

Она берет меня за руки и сжимает их, словно мы не виделись целое лето! А нас позавчера распустили… Неужели только позавчера?.. Только позавчера захлопнулись парты, будто вздыхая? Мне даже самой чудно́, так я соскучилась без Иоланты…

— Что случилось, Станкунайте?

Ах, если бы я сумела высказать! Я зажмуриваюсь, чтобы не видеть в глазах учительницы смешинки — как в тот раз, когда грузовик почудился мне влажным, теплым теленком. Я зажмуриваюсь и снова приоткрываю глаза, но учительница и не думает смеяться.

— Ты чем-то расстроена, Станкунайте?

Учительница знает, какими подругами были мы с Улите, как шептались на уроках и переменах, как я тихонько говорила, а Улите слушала.

Да, я расстроена. И из-за Улите, конечно, расстроена. Но еще и оттого расстроилась, что не умею объяснить, что же со мной случилось после того, как проводила подругу…

— Не огорчайся, Станкунайте. Вернется твоя Улите.

Вернется? Хорошо, если бы она вернулась, очень хорошо… Снова была бы у меня самая лучшая подруга. Она везде была бы со мной: в школе, на улице… Да, Улите-то, может, и вернулась бы, если бы не Мединскас со своим кулаком, который пробивает доску.

Вернется? Хорошо, если бы Улите вернулась. Но не сразу… Пусть пройдет какое-то время. Потому что, если она сразу вернется, то ничего еще не изменится и мне будет не о чем ей… Нет!

— Что с тобой, Маре? Можно, я буду называть тебя, как твой папа? Ты сегодня молчаливая, какая-то мечтательная…

Что? Как сказала учительница? Я, Марите Станкунайте, мечтательная? Правда? Но ведь я еще вчера, когда проводила Улите, была такой какой-то… Значит, я уже вчера мечтала? Значит, и я мечтаю? Значит, и я умею мечтать?

И разгоревшись, как пакляный жгут, я принимаюсь рассказывать, рассказывать… Про большую дорогу, которая похожа на корабль, а может, на самолет, а может, и еще на что-нибудь. В один прекрасный день дорога, которая как корабль — пусть будет как корабль! — поплывет мимо нас через Гургждучай… А на нем будет много-много людей, и вдруг выбежит Улите. Она соскочит на берег и захочет остаться в Гургждучай, но изба Мединскасов уже вконец скособочится, одни галки будут жить в ней… Горько заплачет Улите: зачем уехала… оставила свою лучшую подругу…

Я захлебываюсь словами, потому что они для меня новые, шершавые, и смотрю в темно-серые глаза учительницы, на ее черные брови. Эта чернота словно тень: серые глаза темнеют от нее и в глубине их начинает что-то мелькать… Почему она так задумчиво смотрит? Что значат эти огоньки у нее в глазах? А моя мечта — настоящая? Как у тех, кто летит в синие просторы? Как у всех, кто хочет стать врачами, летчиками, исследователями Антарктиды?

— У тебя чудесная, великолепная мечта, — говорит наконец учительница, когда я уже не в силах вынести тишины, потому что мне снова кажется, будто огоньки в ее глазах светятся только насмешкой. — Дорога сворачивает к дому? Да? — волнуясь, повторяет учительница.

И я отвечаю, хоть она не спрашивает. Я знаю, что она не спрашивает.

— Да, учительница!..

— Дорога вдруг превращается в большой, быстрый корабль или во что-то еще не виданное и сворачивает к нам?

— Да, однажды ночью она превращается…

— А может быть, утром, а? Рано утром, по росе, когда не пылит? Было бы лучше…

— Да, пусть будет утро…

— А если дорога и не превратится в корабль, но однажды утром свернет к нам… Все равно было бы чудесно?

— Все равно, учительница…

— А если дорога никогда ни во что не превратится и… не свер… Но что это я!

Иоланта, не договорив, встряхивает густыми, коротко стриженными волосами, и я вижу, как ее глаза блестят, будто крохотные иллюминаторы корабля или самолета. Они мелькают в глубине глаз огоньками — теми самыми, которых я раньше боялась, как насмешки.

— А может быть, ты и мне уступишь часть своей мечты? — улыбается Иоланта, и ее рука снова сжимает мою руку, словно мы очень соскучились друг по другу.

Но я все равно не понимаю, что она хочет сказать этими словами.

— Давай мечтать вместе, ладно? Пусть твоя мечта будет нашей общей мечтой…

— Правда, учительница? — Я задыхаюсь от счастья. — Но ведь вы уедете на каникулы!

— Никуда я не поеду, — говорит она, и я чувствую, как ее рука дрожит. — Некуда мне ехать… Мне и здесь хорошо!

— Хорошо, — соглашаюсь я, но не очень-то верю.

Мединскасам в Гургждучай было не хорошо, так как же будет хорошо ей, которая приехала из самого Каунаса? А если она и не успела соскучиться по Каунасу, могла бы поехать на отдых в Палангу. Даже Станчикене оставляла свиней на мужа и катила на целый месяц в Палангу, к морю! Так почему же учительнице Иоланте не хорошо в Каунасе и Паланге, а хорошо в Гургждучай? Сейчас, когда у меня наконец-то появилась мечта, а мечта эта не только моя — но и учительницы! — я стесняюсь спрашивать. Может быть, Иоланта сама когда-нибудь расскажет? А может быть, я без слов пойму? Ведь сегодня утром я понимаю гораздо больше, чем вчера… Я ничего не спрашиваю, только смотрю на лицо учительницы, на ее лоб, руки… Стараюсь запомнить, как она встряхивает головой, как разлетаются облачками ее волосы… Как она гладит мои руки своими белыми тонкими пальцами… Я смотрю на учительницу, на тень, которую она отбрасывает, и вдруг у меня рождается еще одна мечта… Я хочу быть учительницей! Такой, как Иоланта. Только я не скажу Иоланте про эту новую мечту — стыдно… Может, когда-нибудь потом!

Когда я, счастливая, уже хочу бежать домой, Иоланта останавливает меня. Учительница снова озабочена, ее высокий лоб подергивается морщинками, словно прозрачная вода рябью.

— Я забыла тебе сказать, Маре… Конечно, это мелочь. Видишь ли, мечты сбываются не так-то скоро. А дни-то какие погожие… Что же, мы так и будем сидеть все сложа руки? Скучать будем?

Скучать? Почему скучать? Мне и раньше-то не бывало скучно, а теперь, когда у меня появилась мечта, я и подавно не заскучаю…

Но учительница смотрит на меня пристально и чуть-чуть тревожно, словно я должна сказать ей что-то важное и не говорю.

— Ну, дело само найдется, — бормочу я. Мне неловко, оттого, что ничего толком не могу сказать. Я и корову пасти буду, и огород полоть, и воду из колодца таскать… Чего же еще?

— Чего же еще? — Учительница ловит мою мысль, будто я говорила вслух, а ведь я молчала! — Ничего такого особенного… Ты там по хозяйству занята, я знаю… Ну, а я? А мы с тобой? Мечта у нас общая, значит, и занятие надо придумать общее.

«Занятие?» Я даже испугалась: а вдруг придется все лето диктанты писать? У меня с диктантами не очень ладится. Когда сама говорю — все складно, а когда чужие слова повторяю, да еще на бумаге, — не совсем гладко получается…

— Кажется, я придумала, Маре, — успокаивает меня учительница, но морщинки у нее на лбу не разглаживаются, подрагивают. — А что, если мы возьмемся… ухаживать за сахарной свеклой, что возле фермы? Скажем, аров шестьдесят… Конечно, не мы одни… Ты бы пригласила своих товарищей… А может быть, ты придумаешь что-нибудь другое? Не будем спешить, время у нас есть… Хорошо работать всем вместе, правда? Будем выращивать сахарную свеклу, и скучать будет некогда… Будем много работать, а вечерами ждать дорогу, которая как корабль… Ты согласна, Маре?

Я только и делала, что поддакивала: конечно же, согласна!

УЛИТЕ, УЛИТЕ, ЧТО ТЫ НАТВОРИЛА?

Распрощавшись с учительницей, я вприпрыжку понеслась домой. То ни одной мечты не было, а тут сразу две. Одна — дорога, которая приплывает, как корабль! Другая — стать учительницей, как Иоланта!