Красавица Блиндаметт осталась со мною. Рыба-линь доверял мне как самому себе, я ведь никогда никого не подводил. Никогда. Потому и прозвище получил — Фортепьян. На старинном языке пиктов означает оно «верное слово».
А Рыбалинь погиб на той войне. Мурлон Злонравный вероломно и подло убил твоего отца, Тристан. Он подослал к нему наемных рабов, так не поступают благородные рыцари, а красавица Блиндаметт, узнав о смерти мужа, даже не заплакала. Я помню, как это было. Я поразился: неужели любовь ее так быстро угасла в разлуке, что даже слезам не нашлось места в трагическую минуту? Но уже через мгновение понял я, как жестоко ошибся. Она не позволяла себе плакать, потому что под сердцем носила тогда тебя, Тристан, и главным было, чтобы ты остался жить. Она все силы свои до последней капли отдала именно тебе. Представляешь, не всхлипнула ни разу, не застонала, не произнесла ни единого слова, только сделалась бледной, как свежевыстиранное полотно, а руки и ноги ее стали вдруг вялыми и безжизненными. Она уже не подымалась более, и хотя мы все уговаривали белозубую молодую красавицу остаться с нами, душа ее отчаянно рвалась из тела на небо. Три дня продолжались схватки, а на четвертый она родила тебя, взяла на руки и проговорила:
— О, любимый сын, как давно я мечтала о тебе! Слава Господу, я вижу перед собой это чудесное создание! Еще ни одна женщина не рождала на свет никого прекраснее. Разве только Дева Мария, подарившая нам Христа. И видит Он, это действительно так. Но в печали родила я тебя и в печали умираю теперь, а потому и называть тебя станут отныне именем, означающим «полный печали» — Тристан. Пусть это магическое слово примет на себя всю горечь и грусть и тем самым поможет тебе прожить свой век ярко и счастливо.
Произнесла матушка твоя Блиндаметт такую речь и закрыла глаза навсегда, и устремилась душа ее к Богу, а ты, милый мальчик, остался на моих руках, ибо никого ближе меня у тебя теперь не было и нет.
Господи, неужели ему в самом деле было тогда только шесть лет?! Как он мог понять все, что рассказывал Рояль, понять и запомнить? А ведь запомнил! Чудеса. И понял. Настолько хорошо понял, что после никому ни слова.
В тот день, когда умерла его мать, воины Мурлона окружили замок Эрмениа. Умудренный опытом Рояль Фортепьян быстро сообразил, что плетью обуха не перешибешь, и сдался Злонравному Мурлону. А дабы сохранить жизнь королевскому отпрыску, выдал его за своего ребенка и действительно воспитывал потом с собственными сыновьями.
Как это было принято, женщины в доме Рояля опекали Тристана до семи лет, а затем, став отроком, перешел он на обучение к одному из знаменитейших наставников в Лотиане — легендарному оруженосцу Курнебралу.
То был мужчина с крепкими мускулами и недюжинным умом, и роста огромного, и души широкой. Словом, большой человек во всех отношениях. Уж если брался за какое дело — делал по-крупному, не размениваясь на мелочи.
А юного Тристана природа наделила многими редкими способностями — физическими и умственными в равной мере. Для Курнебрала заниматься с ним было одно удовольствие. Да и мудрецы, призванные наставнику в помощь из-за странного желания Рояля вырастить Тристана
Кроме того, благородный Курнебрал приучил Тристана с младых ногтей ненавидеть всякую ложь и подлость, не прощать предательства и вероломства, но всегда помнить добро, помогать слабым, быть справедливым с подданными и твердо держать данное слово.
Когда же юноша стал немного постарше, Курнебрал объяснил ему все, что должен знать истинный рыцарь, желающий покорить сердце женщины. Слушать об этом было интересно, молодую кровь Тристана будоражили цветистые рассказы старого многоопытного знатока и любителя женской красоты, но про себя юный барон, преисполненный гордыни и с трудом подавлявший ее, полагал, что при его-то умениях и внешних данных не должно возникать проблем с девушками.
Мог ли он представить себе, насколько сильно ошибался!
Первая женщина, с которой предался он любовным утехам, повергла его в глубокую тоску. Она была мила внешне и вроде даже неглупа, но принадлежала другому миру, она была не ровня ему.
«Королевская кровь, — подумал Тристан. — Я получу радость от соития только с принцессой, только с особой королевского рода».
И появилась еще одна девушка, более знатная, и еще — дочь герцога, и наконец — принцесса Оркнейская. Но результат оказывался прежним. Потому что не было главного — любви.
Курнебрал в простоте своей и не догадывался, что такое в жизни встречается. Он не мог рассказать юноше о волшебной силе настоящего чувства. Любовь неземная, любовь божественная — особый талант, он дается лишь избранным. Тем, кому не дано, и объяснить не пытайтесь, что это значит, — не поймут.
Тристану талант любви отмерен был высшею мерой, и он понял сам, почувствовал, что лишь с одною женщиной на свете будет счастлив, но понял и другое — это было как озарение — женщина его не здесь, она где-то очень-очень далеко, так далеко, как ни один из смертных и представить себе не может.
Однажды юный Тристан не выдержал и поделился мыслями своими с наставником. Курнебрал внимательно выслушал его. И не поверил.
— Это мальчишество, Тристан, искать любовь в ином мире. Ты что же, хочешь умереть безвременно? Нет, не для того Бог дарует нам жизнь, чтобы мы в юные годы молили его о смерти. Любовь твоя — на земле, юный мой рыцарь, Разумеется, ты можешь найти ее в другой стране, разумеется, но все равно это будет на земле, а не на небе. Браки совершаются на небесах, безусловно, мой юный барон, но акт зачатия греховен, и дети родятся на земле…
Тристану не хотелось слушать о греховных актах, в Любви, в Настоящей Любви — он так и произносил эти слова всегда, с прописной буквы, — в Любви, как и в смерти, не могло быть, по его разумению, ничего греховного, и он продолжал мечтать об иных мирах, словно сам Господь предначертал ему это.
Он верил в любовь неземную, божественную, верил в чудо, верил в себя. И в словах наставника зацепился лишь за одну фразу: «…ты можешь найти ее в другой стране». Что ж, не исключено.
Он стал подолгу пропадать на пристани Альбины — главного лотианского порта, наблюдал, как грузятся заморские корабли, и с тоскою всматривался в подернутый дымкой горизонт.
И однажды там, на пристани, подошел к нему высокий плечистый человек с широкой бородою и длинными волосами, настолько белыми, что издалека и поначалу казались они седыми. Однако моряк был молод, просто и без того светлые кудри его выгорели на солнце.
В этот день Тристан сказал старику Роялю:
— Отец, я помню все, что ты рассказывал мне, но все равно считаю тебя отцом.
— А я считаю тебя своим господином, — ответил Рояль, — но пусть это останется нашей тайной.
Потом помолчал и продолжил:
— Тогда, двенадцать лет назад, мне просто было очень плохо, невыносимо хотелось излить кому-то душу, рассказать все, и я выбрал именно тебя, совсем маленького мальчика. Я думал, что разговариваю сам с собою, но ошибся. Ты оказался удивительным ребенком, Тристан. И дай тебе Бог, рожденный в Вифлееме, прожить счастливую жизнь.
— Спасибо, отец, — сказал Тристан и чуть не добавил: «Прощай». Но сдержался.
А ведь он действительно пришел прощаться. Он чувствовал: больше они не увидятся никогда.
Потом Тристан зашел к Курнебралу и неожиданно для самого себя проговорил странные слова:
— Я понял, наставник, ты был прав, я найду свою любовь на земле, может, это случится уже очень скоро, но любовь моя станет и смертью моей, а главное… — он замялся, как бы пугаясь собственных слов, — главное, это буду уже не я. Я-то ведь буду на небесах к тому времени…
— Что ты такое говоришь, мой юный господин?! — истово перепугался Курнебрал. — Что-то случилось у тебя? Поделись со своим учителем.
— О нет, право же, ничего. Именем Христа клянусь, ничего не случилось.
И ведь действительно не случилось, правду говорил — только
И Тристан поспешил уйти. Он боялся расплакаться, а это уж никак не подобало благородному рыцарю.
Светловолосый норвежский капитан назвался Олафом Белым и пригласил молодого шотландца на свое торговое судно — посидеть в каюте, в шахматишки перекинуться. Олафу сразу понравилось, как хорошо Тристан говорит по-норвежски, и, узнав, что юноша
Были это те еще купцы, но Тристан как-то не обратил внимания на их одежду, оружие и привычки. Все так увлеклись игрою, что и не заметили, как стемнело, вернее опять же — Тристан не заметил. А когда сделалась ночь, корабль норвежский тихо отчалил и стал удаляться от берега.
— Куда мы плывем? — встрепенулся Тристан, а тем временем над морем уже забрезжил рассвет.
— В соседний порт, неподалеку, — успокоил его Олаф. — Мы еще проплывем на обратном пути мимо твоего родного Лотиана и обязательно зайдем в Альбину. А сейчас ложись спать. Тебе надо отдохнуть. Завтра снова поиграем.
Сознание Тристана было затуманено вином и усталостью, и он поверил Олафу, тем более что давно мечтал о путешествиях и втайне надеялся встретить в чужом порту свою настоящую Любовь. Да, именно Любовь с большой буквы.
«Может, это и есть судьба?» — думал Тристан засыпая.
Это и была судьба.
Норвежские «купцы» оказались ребятами неплохими, только очень уж много пили вина. Тристан так и не понял, с каким грузом шли они на север. Если с грузом вина — так все и выпьют по дороге, если солонины — съедят. А коли дорогих тканей, украшений, золота — разве такие люди способны сохранить ценный груз? И все же: куда они плывут? Олаф выражался невнятно. Остальные кивали на капитана. Тристан кое-что смыслил в географии и в морской навигации, потому на четвертый день понял: не в соседний шотландский порт держат путь скандинавские «купцы», то есть морские разбойники. Плывут они, похоже, в Испанию, по далекому обводному маршруту. И не то чтобы не хотел Тристан побывать в прекрасной южной стране, где когда-то отец его отличился доблестью небывалой, не то чтобы сильно затосковал по родной земле и близким людям, а просто не понравилось ему, что Олаф лжет. От такого человека и его команды можно было ожидать любых неприятностей.
Грандиозный план зародился в голове Тристана. Был ведь он силен и умен необычайно, а потому решил всех пьяных норвежцев повязать по одному, особо строптивых передушить и за борт выбросить на съедение рыбам, а управление кораблем принять на себя. Он верил, всерьез верил, что в одиночку победит всех пиратов и приведет корабль в Лотиан. Это оказалось невозможно. Он одолел лишь троих, когда его ударили сзади по темени и примотали к мачте толстым булинем.
— Отпустите меня! — взмолился Тристан, поняв, что проиграл. — Дайте мне лодку, и я поплыву своей дорогой, я не хочу дольше оставаться с вами.
— Нет, лотианец, — сказал коварный Олаф, — не для того я заманивал тебя на свой корабль этой древней индийской игрой и чудесным византийским вином, не для того, чтобы теперь отпустить на все четыре стороны. Ты слишком многое умеешь, ты будешь прекрасным рабом, и если откажешься служить мне, я просто продам тебя в другую страну за большие деньги. Не будь я знаменитый на весь свет капитан Олаф Белый!
— Бог покарает тебя, норвежец, — тихо сказал Тристан и словно обмяк, обвис на могучих веревках.
В ту же секунду начали сгущаться тучи. Стремительно крепчавший ветер гнал по небу свинцово-серые, почти черные облака с невозможной скоростью и силой. Сделалась буря.
И бушевал этот шторм три дня и три ночи. И чудом, лишь благодаря огромному опыту лоцмана, корабль норвежцев не пропорол себе брюхо на острых рифах. И тогда самый старый из разбойников сказал всем:
— Давайте отпустим этого юношу. Морские боги не любят вероломства, море уничтожит наш корабль, если мы не прислушаемся к голосу разума и милосердия.
«Вот так пираты!» — удивился про себя Тристан.
И Олаф громко, перекрикивая волны и ветер, пообещал отпустить юношу и отдал приказ оснастить ему лодку, как тот просил еще три дня назад.
И в ту же секунду унялся ветер, и разметало в стороны тяжелые тучи, и солнце выглянуло, разбросав золотые лучи среди яркой голубизны, и лодка Тристана по тихой маслянистой воде поплыла к далекому берегу на горизонте, а норвежский корабль ушел в открытое море под благодарное пьяное пение и звон кубков.
Вот только берег оказался диким. Совсем диким. Небольшой, скалистый, никем не обитаемый остров.
И пресной воды всего на два дня, а пищи — и того меньше. И куда дальше плыть, одному Богу известно. А главное, стоит ли плыть, когда во все стороны лишь распахнутые настежь морские дали. Судьба.
И на третий день, когда уже не было воды, а солнце палило нещадно, явился ему высокий худой старик с длинной белой бородищей — вот этот уж точно по-настоящему седой. А глаза у него были зеленые-зеленые, как у кота, и глубокие, да, именно глубокие, в них хотелось окунуться, словно в лесное озеро, и Тристан нырнул…
В общем, обыкновенное видение, навеянное жаждой. Или не совсем обыкновенное?
Или вообще не видение?
Он не мог разобраться в случившемся, потому что дальше в памяти зияла дыра. Полный провал. Наверное, он просто умер. Однако же теперь живет по второму разу. Как это понимать? Каким образом такое получилось? Следовало вспомнить.
И Тристан принялся вновь старательно вспоминать свою жизнь, пусть не по порядку, но все равно. Надо ведь разобраться. Другого пути нет. Никто ему не поможет. Кроме него самого. Почему-то он знал: самое важное сумеет вспомнить лишь он один, и больше никто, никто в целом свете. Значит, надо стараться…
Черт, как же болят эти дырки в теле! Особенно бедро. Во, уже разнесло. И цвет, ну прямо фиолетовый.
Ветер донес до него какой-то неясный гул. Тристан приподнялся на одном локте и глянул вперед поверх борта. Берег был уже совсем близко, и сделалась легко различимой толпа людей, вернее две толпы.
Рыжие ирландцы прыгали и ликовали, еще издалека завидев алый парус Моральта, а корнуоллцы стояли понурыми мрачными рядами.
И тогда Тристан поднялся в лодке, воздев к небесам оба меча, и ситуация на берегу переменилась с точностью до наоборот.
От самой пристани и до замка Тинтайоль освобожденные юноши несли Тристана на руках, девушки — молодые, красивые — размахивали праздничными свежесрезанными зелеными ветками, все окна в домах украсились по обычаю роскошными тканями, вино и пиво лилось рекою, запахи жареного мяса, рыбы и лука распространялись повсюду Торжеству корнуоллцев не видно было предела, за шумом голосов, звуками арф, звоном колокольцев, песнями и танцами, за лошадиным ржанием и радостным собачьим лаем никто не слышал долгих и жалобных стенаний ирландцев.
— О Святой Патрик, — вопрошали они, поднимая глаза к быстро бегущим по небу облакам, — за что послал ты такую беду на великую и древнюю землю Эрин?!
Так сами ирландцы называли свой остров.
В великом унынии вернулись они на корабль, оставленный в гавани Тинтайоля, погрузили на борт тело погибшего героя, меч его, возвращенный Тристаном, и ладью его, потом подняли на корабле черный парус и так, в печали и трауре, отплыли в родной Ат-Клиат и дальше — в Темру, где, конечно же, ожидала их толпа соотечественников, и сам король Гормон, и королева Айсидора, сестра Моральта, и дочка их — прекрасная белокурая принцесса Изольда, и, конечно, ждали они спутников великого рыцаря не с такими известиями и не с таким грузом.
«Груз двести», — вспомнилось вдруг Тристану, когда он смотрел на отплывающий в туман ирландский корабль. — «Черный тюльпан». Везде, везде одно и то же…
И он внезапно понял, что и сам может очень скоро превратиться в такой вот «груз двести». Раны-то его вновь напомнили о себе. Эйфория торжественной встречи заканчивалась. Долго ли продержишься на одном энтузиазме? Лекарства, лекарства нужны ему. У него даже не оставалось сил припасть на одно колено перед любимым дядей своим и повелителем — королем Марком. Едва только юноши отпустили Тристана, он рухнул перед самым троном, и кровь обильно заструилась изо всех ран его, открывшихся по причине внезапного ослабления членов и удара о каменные плиты пола. Дальнейшее Тристан помнил в отрывках.
Раны не просто вспухали и мокли — с каждым днем они превращались во все более глубокие и страшные гниющие язвы, руки и ноги немели, тошнота и слабость накатывали волнами, есть он не мог ничего, только пить, а спал настолько худо, что перестал отличать сон от яви. Сердце Тристана то колотилось как бешеное, а то вдруг почти совсем переставало стучать. Это было похоже на медленную смерть. Ведь он даже боль едва ощущал. Мертвые не чувствуют боли, а он был уже наполовину покойником.
Впрочем, возможно, боль все-таки помогли снять целебные травы и настои. Все, что было толкового в арсенале корнуоллских лекарей, они уже использовали, но раны и не думали заживать. Вздувались, лопались, пузырились, тошнотворно сочились черной поганой кровью. И пахли, чудовищно пахли. Запах был знакомый.
«Газовая гангрена», — вспомнил Тристан. С ним уже было такое однажды. Нет, не здесь, а в Центральном военном госпитале в Моздоке. Только там были прекрасные хирурги, и капельница, и препараты — антисептики, антибиотики, анальгетики, а здесь — одна лишь бурда с болотным привкусом и какие-то маринованные листочки — алхимия сплошная, мать их так! Но кажется, даже в Моздоке Тристана не спасли, все-таки он слишком долго провалялся без помощи на улице…
Или это был не он, а кто-то другой? Но запах-то знакомый…
Запах. Он распространялся вокруг; настолько отвратительный и сильный, что к Тристану перестали приходить люди, даже самые близкие друзья. Брезговали? Боялись? Или просто уже не считали его живым? Ведь лекари вынесли окончательное решение: их медицина в данном случае бессильна. Если Тристан и выживет теперь, так только волею Господа, проще говоря, надежда осталась лишь на чудо да на его собственное могучее здоровье. И зараженный страшным ядом, Тристан лелеял эту надежду и верил, что все-таки вырвется из рук смерти, все-таки выживет
Но остальные не верили. Зачем же им было ходить к нему? Только трое, превозмогая отвращение и душевную боль, сменяли друг друга и по многу часов сидели у его изголовья в отчаянной попытке помочь умирающему юноше хотя бы своей любовью. Это были король Марк, верный оруженосец Курнебрал и лучший друг его, барон Будинас из Литана.
Однако вскоре, видя мучения их, попросил Тристан отнести его на берег моря и там среди скал положить в продувной рыбацкой хижине, и убедил благодетелей своих, что так полезнее будет для его ран. И еще была у него странная просьба. Но кто бы посмел не исполнить последнюю волю смертельно раненного человека?
— Принесите мне, — попросил Тристан, — мою любимую роту, а также дерева нескольких сортов, из каких делают деку для этого инструмента, и костного клея принесите, и острый нож.
И переделал Тристан роту в диковинный инструмент (кто же мог знать в Корнуолле, что такое гитара?) и играл на нем часами печальные мелодии. Король Марк иногда тайком приходил послушать, сидя под стеной хижины и глядя на ленивые барашки волн, тающие у горизонта.
И однажды Тристан сказал:
— Подойди ко мне, мой король, я знаю, что ты здесь.
И Марк подошел.
— Я любил тебя, как отца, а ты любил меня, как сына. Так выполни же еще одну мою просьбу. Дай мне ладью, уложи меня на дно и спусти на воду
— О Боже! Мальчик мой! — воскликнул король Марк. — Ведь ты же и грести не сможешь, и парус поднять у тебя недостанет сил. Куда же принесут тебя волны и ветер?
— Не ведаю, отец, — отвечал Тристан. — Но чувствую: здесь, на родной земле, настигнет меня вскоре смерть, а жизнь моя — там, за морем. Успею соединиться с ней, значит, останусь на этом свете и еще увижу тебя, мой король, а не успею — что ж, значит, такова воля 1Ъспода, не нам изменять ее.
Марк заплакал и обещал выполнить просьбу Тристана.
И когда уже вместе с Курнебралом они спустили на воду лодку, где лежал Тристан, державший в руках любимую роту, сделавшуюся непохожей на роту, король спросил на прощание:
— На что же ты все-таки надеешься, мальчик мой? Я читаю истинный свет надежды в твоих глазах, он ярок сегодня, как никогда в прежние дни.
— Ты прав, отец, — кивнул Тристан улыбнувшись.
И хотел рассказать ему о своем двойном прошлом и о загадочном зеленоглазом седобородом старике, и тогда уже не надо будет объяснять, на что он надеется, ведь станет ясно: исключительно на чудо. Но в тот же миг Тристан понял: это неправда. На зеленоглазого старика можно было рассчитывать не как на чудо, потому что не был тот призраком или порождением разыгравшейся фантазии, наоборот — чем-то очень реальным и вполне объяснимым. Вот только время объяснять еще не пришло, даже для самого Тристана, а значит, и рассказывать пока нельзя. Ни любимому дяде Марку, ни кому угодно другому. Следовало молчать до поры, просто чтобы выжить, выжить во что бы то ни стало. Ведь главное, ради чего Тристан («Тристан… Тристан… ё-моё! Как меня раньше-то звали? Не помню…») …ради чего Тристан оказался тут, в этом чужом мире, — главное еще не случилось. Но оно обязательно случится, и очень скоро.
Все эти мысли расцвели в его голове с ослепительной ясностью прозрения, и тогда он медленно и трудно, разомкнув еще раз запекшиеся губы, выпустил на волю слова, которым сам удивился:
— Я надеюсь на волшебное снадобье, на чудодейственное лекарство, исцеляющее раны, подобные моим. Один из лекарей наших, Иосиф, обмолвился как-то, что лучшие целители живут в соседней и ненавистной нам сегодня Ирландии. Ну и вообще, очевидно же, от ирландских ядов могут помочь только ирландские противоядия.
— Ты что же, — не поверил Курнебрал, — рассчитываешь добраться до земли недругов и получить помощь от людей, ненавидящих тебя, мечтающих о смерти твоей?
— Да нет, наверное, — схитрил Тристан, не желая признавать, что именно об этом варианте и думает. — Скорее я рассчитываю встретить норвежский или датский корабль, а у викингов, так давно воюющих с народом Эрин, наверняка найдутся все необходимые ирландские настои и мази.
Они все трое помолчали. О чем еще можно было говорить? Настало время прощаться.
Поделиться книгой: