Элрик: Лунные дороги

– Могу предложить свой дом. В нем немало потайных мест. Я мог бы прятать беженцев. Или, например, хранить радиостанцию. Очевидно, мы смогли бы переправлять людей в Польшу или в Гамбург. Дом расположен очень удобно, почти на границе. Но я, разумеется, предлагаю все это по своей наивности. Какое бы задание вы мне ни поручили, я обязательно его исполню.

– Надеюсь на это, – сказал он. – Снова хочу напомнить, что в вашем доме небезопасно. Им уже заинтересовались нацисты. И вами тоже. И кое-чем еще…

– Полагаю, моим старым почерневшим клинком.

– Именно. И чашей?

– Поверьте мне, герр Эл, о чаше они спрашивали, но я понятия не имею, что они имели в виду. В Беке нет легендарного Грааля. А если бы был, то мы не скрывали бы наше достояние!

– Точно так, – пробормотал герр Эл. – Не думаю, что чаша у вас. Но меч очень важен. Он не должен им достаться.

– У него есть какое-то символическое значение, о котором я не знаю?

– Значение этого конкретного клинка, граф Улрик, почти безгранично.

– Мне говорили, что он может обладать некоей силой, – произнес я.

– Несомненно, – согласился он. – Некоторые даже верят, что у него есть душа.

Мне стало не по себе от того, что наш разговор перешел в мистическое русло, и я попытался сменить тему. Еще похолодало, и я озяб.

– Моим вчерашним гостям, что уехали на рассвете, души как раз не доставало. Они продали ее нацистам. Как вы считаете, Гитлер долго продержится? Я думаю, его свергнут его же соратники. Они уже поговаривают о предательстве.

– Не следует недооценивать слабого человека, который всю свою жизнь мечтал о власти и стремился к ней. К несчастью, он не способен пользоваться властью, но считает, что чем ее больше, тем проще с ней справиться. Мы, граф Улрик, имеем дело с разумом типичного душевнобольного. Это выходит за рамки нашего опыта, мы пытаемся понять его больную логику и принять ее. Придаем его поступкам смысл, видим в них мотивы, исходя из нашего разумения. Но мотивы его, дорогой граф, примитивны. Дики и нецивилизованны. Базовые, животные, первобытные инстинкты, не облагороженные человечностью, его цель – выжить любой ценой, умереть последним.

С высоты моего пуританского образования это объяснение показалось мне несколько мелодраматичным.

– Это же правда, что некоторые последователи называют его «Адольф Счастливчик»? – спросил я. – Разве он не обычный мерзкий уличный крикун, только по случайности доросший до поста канцлера? Разве он не повторяет простые банальности, какими набиты головы всех австрийских мелких буржуа? Именно потому он так и популярен.

– Согласен с вами, его идеи действительно отражают помыслы мелких лавочников, но они раздуты благодаря его психопатической одержимости. Даже слова Иисуса можно свести к сентиментальной банальности, граф Улрик. Кто может объяснить гениальность или хотя бы распознать ее? Мы судим людей по поступкам, по их достижениям. И не в первый раз. Низкорослый корсиканский полковник тоже появился из ниоткуда. Успешные революционеры не представляют собой ничего особенного, но считают себя поборниками добродетели. Крестьяне поддержали Ленина лишь потому, что надеялись: он вернет царя на трон.

– Значит, вы не верите в избранников судьбы, герр Эл?

– Напротив. Верю в то, что время от времени мир порождает чудовищ, что выражают либо самые лучшие, либо самые худшие его чаяния. Время от времени чудовище выходит из-под контроля, и некоторым из нас, как бы мы ни назывались, приходится с ним сражаться, чтобы если не убить, то хотя бы ранить. И не всегда мы сражаемся с помощью ружей и клинков. Порой пускаем в ход слова и избирательные бюллетени. Они столь же действенны, как и оружие. Ибо главная наша задача состоит в том, чтобы народ понял, что движет его вождями. Именно так и происходит в странах с развитой демократией. Но когда демократию запугивают и силой склоняют к мракобесию, она хиреет. И на сцену выходят люди, подобные Гитлеру. Народ довольно скоро начинает понимать, что его слова и действия не соответствуют интересам большинства, перестает его поддерживать, но в этот самый момент он делает последний прыжок в попытке ухватить власть. Благодаря удаче или хитрости он становится во главе великой цивилизованной нации, которая так и не осознала истинной жестокости войны и не хочет осознавать эту реальность. Я считаю, что Гитлер олицетворяет демоническую агрессию народа, утопающего в собственном идеологическом догматизме.

– А кто же тогда воплощает ангельские качества народа, герр Эл? Коммунисты?

– В основном невидимые силы, – со всей серьезностью ответил он. – Обычные герои и героини отвратительной войны между развращенным Хаосом и выродившимся Порядком, в то время как мультивселенная угасает, а ее жителям не хватает воли или, возможно, средств, чтобы помочь ей возродиться.

– Довольно мрачная перспектива. – Я был воодушевлен, узнав его философские взгляды, которые охотно обсудил бы за стаканом-другим пунша. Настроение мое улучшилось, и я предложил гостям незаметно войти в дом и задернуть шторы, прежде чем слуги зажгут лампы.

Мужчина взглянул на бледную юную «Диану», которая так и не сняла очков; кажется, она была не против. Мы поднялись по лестнице на веранду и, открыв застекленную дверь, вошли в кабинет, я задернул тяжелые бархатные шторы и зажег керосиновую лампу на письменном столе.

Мои гости с удивлением разглядывали забитые книгами полки, папки с документами, карты и старинные тома, лежащие повсюду. Горящая лампа окрасила все золотистым теплым светом, усиливая контраст и отбрасывая на стены библиотеки тени гостей, которые колыхались с удивительной грацией, когда те переходили от полки к полке. Сложилось впечатление, что книг они не видели давным-давно. Они пробегали пальцами по корешкам привлекших их внимание томов с такой жадностью, что я чувствовал, будто накормил голодающих. Но даже рассматривая книги, они продолжали расспрашивать меня, будто пытались определить границы моих интеллектуальных способностей. Наконец они удовлетворились и попросили показать им Равенбранд. Я едва не отказал, стремясь защитить свое сокровище. Но гостям я доверился. Они не враги мне и не желали зла.

Преодолев страх предательства, я повел их в подвал, в коридоры – они выходили далеко за пределы фундамента и, по легенде, вели в другие таинственные миры. Однако самым таинственным миром, что мне удалось отыскать, оказалось естественное углубление в камне, холодное и сухое; именно там я и хранил Ворон-меч, нашу древнюю реликвию. Я наклонился и разобрал камни, из которых была сложена стенка, сунул руку в дыру и достал выполненный на заказ футляр. Положил его на старый карточный столик посреди пещеры, вытащил ключ на цепочке и открыл футляр.

Как только я откинул крышку, чтобы показать клинок гостям, в воздухе возникло странное движение; меч начал бормотать и, наконец, запел, словно слабоумный старик. На малый миг я был ослеплен, но не светом, а вспышкой тьмы – она охватила клинок и исчезла. Я моргнул, пораженный странным феноменом, и мне вдруг почудилось, что у стены напротив стоит человек. Такого же роста и телосложения, как и я сам, он смотрел на меня, и красноватые глаза на белом лице светились гневом и насмешкой.

Видение исчезло так же неожиданно, как появилось. Я вынул из футляра огромный меч – двуручный, но с ним можно было управляться и одной рукой. Протянул рукоять герру Элу, но тот решительно отказался, словно опасался даже прикоснуться к нему. И девушка тоже отпрянула от клинка. Через несколько мгновений я положил его обратно в футляр и вернул на место.

– Похоже, в присутствии незнакомцев он ведет себя по-другому, – сказал я, стараясь хоть чем-то объяснить взволновавшее меня происшествие.

Я так до конца и не понял, что случилось, но не хотел верить в то, что меч обладает сверхъестественными способностями. Со сверхъестественным лучше всего встречаться раз в неделю, в компании прихожан местной церкви, слушая добрую проповедь нашего пастора. Я было подумал даже, что незнакомцы разыграли меня, но не заметил с их стороны ни подвоха, ни легкомысленного отношения. Им не слишком-то хотелось приближаться к клинку. Похоже, они тоже ощутили страх или почувствовали нечто странное.

– Это и есть Черный меч, – сообщил герр Эл лучнице. – И вскоре мы узнаем, осталась ли у него душа.

Я, должно быть, невольно поднял брови, услышав это. Мужчина, кажется, улыбнулся.

– Полагаю, вы посчитали мои слова несколько странными, граф Улрик. Прошу прощения. Я так привык говорить символично, используя метафоры, что иногда забываю обычную речь.

– Об этом мече я слышал и не такое, – ответил я. – Особенно от человека, чьи предки его, скорее всего, и выковали. Вы знаете фон Ашей?

– Знаю лишь, что они оружейники. Они до сих пор живут в Беке?

– Здесь жил старик фон Аш, он уехал в самом начале войны. Сказал, ему нужно совершить важное путешествие.

– И вы его ни о чем не расспрашивали?

– Это не в моих правилах.

Мужчина кивнул. Мы вышли из подвала и поднялись по узкой кривой лестнице – она выходила в коридор, заканчивающийся дверью и еще парой пролетов ступеней; только наверху дышать стало полегче.

Вся эта сцена слишком уж напоминала оперу Вагнера, на мой вкус чересчур мелодраматичную, так что я обрадовался, когда мы вернулись в кабинет, и гости начали снова рассматривать книги, ни на секунду не прерывая нашего странного разговора. Не сказать, что они вели себя невежливо, скорее, не скрывали любопытства. Я не сомневался в том, что любопытство и привело их сюда – оно и желание помочь человечеству. Герр Эл поразился, увидев первое издание книги Гриммельсгаузена. Он сказал, что «Похождения Симплициссимуса» – его любимая книга, и поинтересовался, знаком ли я с этим периодом.

Не больше других, ответил я. Личная преданность фон Беков, как и многих иных семей, претерпела изменения в процессе Тридцатилетней войны: сначала они воевали на стороне протестантов, затем переметнулись к католикам. Должно быть, в этом и заключается природа войны?

Гость упомянул дошедший до него слух о том, что мой предок и тезка оставил о том времени мемуары. Они упоминались в неких монастырских записях. Нет ли у меня копии этих мемуаров?

Я ответил, что никогда о них не слышал. Самые известные воспоминания оставил другой мой предок, шалопай и повеса Манфред, который утверждал, что отправился в далекие земли на воздушном шаре и там с ним случились невероятные приключения. Все остальные родственники стыдились его. Его записки сохранились до сих пор, насколько мне известно, написаны они на ломаном английском, но даже их кто-то хорошенько отредактировал. В оригинале же все было до того несуразно и фантастично, что рассказ не вызывал ни малейшего доверия. Даже англичане, которым такое обычно нравится, не слишком поверили моему предку. В нашей скучной семье иногда появляются весьма своеобразные типы. Конечно же, говоря так, я имел в виду и свою странную внешность.

– Несомненно, – отозвался герр Эл, принимая бокал с коньяком. Девушка от предложения выпить отказалась. – Мы и теперь живем в обществе, которое пытается искоренить все различия и требует унификации вопреки действительности. Из людей с прочищенными мозгами хорошие правители не получаются. Не считаете ли вы, граф Улрик, что нам нужно культивировать разнообразие и ценить его, пока у нас есть такая возможность?

Я не чувствовал враждебности по отношению к гостям, но все-таки разочаровался, поняв, что и им что-то от меня нужно.

Неожиданно девушка, которая так и не сняла капюшон и темные очки, что-то пробормотала своему высокому спутнику; он тут же отставил недопитый стакан, они засобирались и торопливо шагнули к стеклянным дверям, ведущим на веранду.

– Один из нас скоро свяжется с вами. Но помните: вы в большой опасности. Они сохранят вам жизнь до тех пор, пока не найдут меч. Не бойтесь, граф, вы еще послужите Белой Розе.

Они растворились в темноте, спустившись с веранды. Я вышел наружу, чтобы глотнуть чистого ночного воздуха. Взглянул в сторону моста и, кажется, снова увидел бегущего белого зайца. На малый миг мне показалось, что над его головой мелькнул белый ворон. Но ни мужчины, ни девушки я так и не заметил. Наконец я потерял всякую надежду, что вновь увижу зайца и птицу, вошел внутрь, закрыл двери и задернул тяжелые шторы. Этой ночью во сне я опять летал на драконе. Но на этот раз все было мирно. Я парил над тонкими башнями и минаретами фантастического города, сверкающего разноцветными огнями. И даже знал его название. Знал, что здесь мой дом.

Но одного взгляда хватило, чтобы сердце мое наполнилось горечью и тоской; я приказал дракону повернуть назад, и он полетел над водами темного, бесконечного океана. К огромному серебристо-золотому лунному диску на горизонте.

Рано утром меня разбудили звуки работающего мотора. Накинув халат и подойдя к окну, я увидел, что перед домом стоят три автомобиля. Весьма официального вида. Два легковых «мерседеса» и черный полицейский автобус. Сцена показалась до банальности знакомой. Вне всяких сомнений, они приехали, чтобы арестовать меня. Или просто напугать, что тоже возможно.

Я хотел уйти через черный ход, но затем представил, как унизительно будет, если меня задержат полицейские, стоящие у дверей. В коридоре раздавались голоса. Они не кричали, просто требовали, чтобы слуги разбудили меня.

Я вернулся в свои покои и, когда вошел слуга, сказал ему, что скоро спущусь. Умылся, побрился и привел себя в порядок, надел армейскую форму и спустился в холл, где меня ожидали два гестаповца – в гражданской одежде, но в одинаковых кожаных пальто. Все остальные, кто приехал с ними, как я и предполагал, видимо, окружили дом.

– Доброе утро, господа, – сказал я, спустившись с лестницы. – Чем могу служить?

Банальная фраза, но отчего-то весьма уместная в данной ситуации.

– Граф Улрик фон Бек?

Говоривший побрился не так успешно, как я. Щеки его покрывали мелкие порезы. Его смуглолицый товарищ выглядел моложе и слегка нервничал.

– Это я. А вы, господа…

– Я лейтенант Бауэр, а это сержант Стифтунг. Нам стало известно, что вы храните у себя имущество, принадлежащее государству. Мне приказано, граф, принять у вас данный предмет либо привлечь вас к ответственности за ненадлежащее хранение. Например, если предмет был утерян, то вам как лицу материально ответственному придется понести наказание. Поверьте, граф, мы не хотим причинить вам неудобства. Так что, надеюсь, быстро придем к удовлетворительному решению данного вопроса.

– То есть либо я должен отдать вам фамильную реликвию, либо вы меня арестуете?

– Как вы понимаете, граф, мы в любом случае должны решить вопрос удовлетворительно. Вы предпочитаете сделать это за колючей проволокой концентрационного лагеря или в комфортабельных условиях вашего дома?

Я потерял терпение, выслушивая эти саркастические угрозы.

– Полагаю, в лагере компания окажется лучше, – сказал я.

И не успел я позавтракать, как меня задержали, надели наручники и посадили в автобус с такими жесткими сиденьями, что, пока мы ехали по старой дороге, ведущей из Бека, при каждом толчке я едва не оказывался на полу. Ни криков. Ни угроз. Ни брани.

Очень плавный переход. Еще минуту назад я был свободен и сам решал свою судьбу, а теперь стал заключенным и не владел даже собственным телом. Реальность накатила очень быстро, даже автобус не успел остановиться, мне приказали, уже не так вежливо, выйти наружу, в холодный дворик. Возможно, это был двор старого замка или чего-то другого, что они превратили в тюрьму. Разбитые стены, выщербленный булыжник. Место, по всей видимости, давно забросили. По верху стены бежала новая колючая проволока и была установлена пара крытых башенок с автоматчиками. Я едва стоял на ногах; меня протащили через арку, по грязным туннелям, и вывели в большой двор, полный наскоро сколоченных бараков, построенных для беженцев во время войны. Я понял, что меня привезли в концентрационный лагерь среднего размера, видимо, ближайший к Беку. Я не представлял, как он назывался, меня тащили от одной двери к другой, привели в главное здание и поставили перед офицером, регистрировавшим вновь прибывших. Вся эта ситуация нравилась ему не больше моего. Я ведь стоял перед ним в военной форме со знаками отличия и не слишком соответствовал образу политагитатора или иностранного шпиона. Я решил, что предстану перед ними именно в таком виде, чтобы они увидели всю абсурдность своего режима.

Он сообщил, что меня подозревают в политической деятельности, угрожающей имуществу и безопасности государства, и поэтому «временно задержали». Мне не предъявили обвинений, но и не разрешили защищать себя. Да в этом и смысла не было. Все, кто принимал участие в грязном фарсе, знали, что это всего лишь спектакль, что нацисты стоят выше закона, который они открыто презирают – точно так же, как презирают христианство со всеми его заповедями.

Мне оставили форму, но отобрали кожаные ремни.

После этого отвели вглубь здания и закрыли в маленькой комнате, размером с монашескую келью. Здесь я должен был дожидаться, когда придет моя очередь и меня вызовут на допрос.

Я уже подозревал, что допрос пройдет не в такой дружеской обстановке, как разговор с князем Гейнором и гестаповцами.

Глава четвертая

Лагерная жизнь

Писатели много лучше меня испытали ужасы и муки гораздо более худшие, чем те, что выпали в лагере на мою долю. Я, можно сказать, оказался в привилегированном положении по сравнению с бедным господином Фельдманом, с которым сидел в одной камере в то время, когда гестаповцы и громилы из СА были заняты «выбиванием» признаний.

Военная форма пропала в первый же день. Меня отправили в душ, и, вернувшись, я обнаружил только полосатую тюремную робу, слишком тесную и короткую, к ней был пришит красный треугольник «политического». Выбора мне не оставили. Одевался я под издевательское улюлюканье и непристойные выкрики охраны, напомнившие мне о печально известных наклонностях их вождя Рёма. Я никогда не предполагал, что мне придется пережить подобный страх и убожество, но ни на секунду не пожалел о своем решении. Их жестокость даже укрепила меня. Чем хуже ко мне относились, чем чаще я становился мишенью их издевательств, тем больше утверждался в том, насколько важна наша фамильная реликвия для нацистов. Сам факт, что люди, обладающие такой властью, стремятся получить власть еще большую, говорил о том, насколько они не уверены в себе.

Их убеждения были оправданиями изгоев, трусов и неудачников. Подобные убеждения не годятся для тех, кто собирается встать во главе государства. Жестокость нацистов с каждым днем лишь усиливалась, поскольку их вождь и его приспешники все больше боялись сопротивления, даже малейшего. И это означало, что они крайне уязвимы.

Первый допрос оказался весьма жестким и полным угроз, но физически я почти не пострадал. Думаю, они хотели, чтобы я «прочувствовал» все ужасы лагерной жизни и размяк. Другими словами, я мог бы найти выход из этого ада, если бы усвоил урок, который мне преподали. И я его усвоил.

Нацисты уничтожали все устои демократии и утвержденного закона, которые они использовали, чтобы дорваться до власти. Но без этих устоев власть их могла удержаться лишь за счет постоянно растущего насилия. Такого, которое, как показывает история, в конце концов уничтожает самое себя. Иногда парадокс является самым обнадеживающим качеством мультивселенной. Весь мой прошлый опыт привел к одной радостной мысли, что Бог и сам является парадоксом.

Как относительно привилегированного узника концлагеря Заксенбург меня поселили в камере, расположенной в замке, где во время Великой войны содержались военнопленные; с тех пор там мало что изменилось. К нам, «внутренним» заключенным, относились не так плохо, кормили получше и позволяли передавать письма на волю, к тем же, кто содержался «снаружи», в бараках, применяли самые варварские методы, их регулярно убивали за малейшие нарушения режима. «Внутренним» постоянно угрожали, что их отправят «наружу», если они не будут вести себя как следует.

Поместите немца туда, где он будет ежедневно испытывать ужасы и несчастья, угрожайте ему расправой, убивайте и пытайте у него на виду других узников, и, если можно сбежать, он обязательно сбежит.

В философию.

Со временем от подобного обращения ваши чувства, рассудок и, вероятно, душа перестанут функционировать. Они больше не смогут воспринимать то, что творится вокруг. И вы превратитесь в зомби.

Но даже зомби хоть что-то понимают и ощущают, пусть и становятся лишь слабым отзвуком собственной личности, наделенным шепотом щедрости и проблеском сочувствия.

Сложнее всего сохранить в себе гнев, который может еще хоть как-то поддержать. Отдельные зомби внешне вполне напоминают людей. Они говорят. Вспоминают. Философствуют. Но не способны ни на гнев, ни на отчаяние. Это самые идеальные заключенные.

Полагаю, что мне повезло оказаться в одной камере с Гансом Хелландером, журналистом, чьи статьи я читал в берлинской прессе. По какой-то бюрократической случайности, когда камеры переполнились, к нам посадили и Эриха Фельдмана – он написал книгу «Генри Гримм» и из-за этого получил вместо желтой звезды Давида красную нашивку «политического».

Трое философствующих зомби. Двое нар, баланда, что мы делили как могли. Иногда нам перепадали посылки от иностранных волонтерских организаций, которым еще позволяли работать в Германии. Мы стали товарищами по несчастью, подобное братство все трое до этого испытывали лишь в окопах. Сквозь стены замка и из наружных бараков до нас доносились леденящие душу вопли, треск выстрелов и другие не менее тревожные звуки – их не всегда удавалось распознать. Сон не приносил ни отдыха, ни избавления. В самых мирных снах я видел зайца-беляка; он бежал по снегу, оставляя кровавые следы. А еще мне снились драконы, мечи и могучие армии. Любой фрейдист сказал бы, что это классический случай. Наверное, так и было, но сны казались мне гораздо более реальными и яркими, чем сама жизнь.

И, кажется, в этих снах я начал видеть самого себя. Фигуру, которая почти всегда находилась в тени, и лицо тоже пряталось в тени, избавляя меня от неподвижного, пристального взгляда рубиновых глаз. Тусклых глаз, видевших намного больше, чем мне хотелось бы знать. Может, я смотрел на себя в будущем?

Почему-то мне казалось, что этот двойник – мой союзник, но при этом я очень боялся его.

Когда приходила моя очередь лечь на нары, я засыпал мгновенно. Впрочем, заснуть я мог даже на жестком полу камеры.

Охрана состояла из штурмовиков и обычной тюремной обслуги, и она изо всех сил старалась придерживаться старых правил и следить, чтобы к нам относились как должно. Получалось не очень, но иногда к нам допускали врача, а одного даже отправили домой к семье.

Мы знали, что находимся на привилегированном положении. В одном из лучших лагерей в стране. Который лишь слегка напоминал такие фабрики смерти, как Освенцим, Треблинка, Дахау и другие, и, конечно же, все это происходило задолго до того, как нацисты поставили себе целью окончательно решить еврейский вопрос.

Я понятия не имел, что мой «урок» только начинается. Примерно через два месяца мучений меня вызвал гауптштурмфюрер СА Хан, которого мы все боялись, особенно когда его сопровождали два ублюдка, Фрици и Франци, один высокий и тощий, а другой – толстый коротышка. Они напоминали героев детских стишков. Хан же выглядел как большинство офицеров СА: опухшее лицо, щетка усов, нос-кнопка и двойной или даже тройной подбородок. Единственное, чего ему не хватало, чтобы походить на своего вождя Рёма, так это отвратительного шрама на лице и хищнических наклонностей, зная о которых, люди прятали своих сыновей, когда банда Рёма приезжала в город.

Я шел зажатый между Фрици и Франци по лестницам, тоннелям и коридорам, пока они не привели меня в кабинет коменданта, где уже ожидал майор Хаусляйтер, законченный алкоголик, которого выгнали бы из любой приличной армии пинком под зад. Со времен нашей первой встречи, когда он устыдился при взгляде на меня, я видел его лишь на расстоянии.

Теперь он совсем разнервничался. Что-то, видимо, случилось, но нечто подсказывало мне: Хаусляйтер узнает, что же на самом деле произошло, самым последним. Он сообщил: меня выпускают по «гуманитарным соображениям» на поруки моего кузена, уже майора фон Минкта, на «испытательный срок». Посоветовал не совать свой нос куда не следует и сотрудничать с теми, кто желает мне лишь добра. Предупредил: если я вернусь обратно в Заксенбург, то привилегий у меня больше не будет.

Кто-то принес мою одежду. Вне всяких сомнений, Гейнор или его подручные привезли ее из Бека. Рубашка и костюм висели на мне, как на вешалке, но я одевался очень тщательно, завязал шнурки на ботинках, долго возился с узлом галстука, чтобы выглядеть как можно лучше при встрече с кузеном.

Фрици и Франци проводили меня во двор замка. Князь Гейнор ждал у автомобиля. Клостергейм с ним на этот раз не приехал, но водитель был все тот же.

Гейнор вскинул руку в нелепом приветствии, позаимствованном из американских исторических фильмов о Древнем Риме, и поздоровался.

Я молча сел в автомобиль, улыбаясь сам себе.

Пока мы выезжали из тюремных ворот, Гейнор спросил, чему я улыбаюсь.

– Просто смешно, что вы готовы так долго участвовать в этом фарсе. И тебе, похоже, не стыдно.

Он пожал плечами.

– Почему бы не подражать чему-то абсурдному? Это же очень просто. Особенно когда весь мир – сплошной абсурд.

– Некоторым заключенным концлагеря совсем не до юмора, – ответил я. В тюрьме я познакомился с журналистами, врачами, юристами, учеными и музыкантами, и с большинством из них обошлись грубо и жестоко. – Мы наблюдаем, как выродки и дикари разрушают культуру, потому что не в состоянии ее понять. Фанатизм стоит наравне с законом и политикой. Упадок и возвращение к варварству хуже, чем в Средневековье, поскольку идеи того времени вдруг стали истинами нашего. Они же явно лгут, утверждая, что шестьсот сорок тысяч евреев контролируют все население. Каждый немец знает хотя бы одного «хорошего» еврея, а это значит, что хороших евреев в нашей стране – шесть миллионов. Что, в свою очередь, означает, что хороших евреев гораздо больше, чем плохих. А Геббельс всё думает, как бы решить эту проблему.

– Уверен, в свое время он ее обязательно решит, – пробормотал Гейнор, снял фуражку и расстегнул мундир. – Лучшая ложь – та, в которой есть доля правды. Даже для самых понятливых из нас знакомая ложь звучит практически как истина. Знаешь, главное – придумать подходящую историю и правильно ее преподнести, и тогда все получится…

Должен признаться, что весенний воздух меня освежил, и я наслаждался поездкой в Бек. Не хотел, чтобы она закончилась, опасаясь того, что обнаружу дома. Гейнор спросил, как мне понравилось в лагере, а после этого почти ничего не сказал до самого конца. Держался он уже не так уверенно, как в последнюю нашу встречу. Возможно, он что-то пообещал своим хозяевам, но не смог сдержать слова.

В сумерках мы подъехали к воротам Бека и остановились у главной двери. В доме стояла непривычная темнота. Я спросил, куда подевались слуги. Мне ответили: все уволились по собственному желанию, когда поняли, что работали на предателя. А один из них даже умер от стыда.