Нами управляли извне.
Оставался шанс: в ручном режиме, без предупреждений уйти от стыковки и запросить борт незваного гостя уже с солидной дистанции. Формально мы имели на это право. И пока я размышлял, Димка, как был в трусах, уже поплыл в рубку – видать, принял решение.
Мы расползлись по каютам одеваться, но преуспели в этом процессе не сильно. Потому что совершенно внезапно запиликал сигнал, который звездолетчики называют между собой «Пристегнись, где висишь», и секунд через пять буквально корабль качнуло.
Капитан Казанов уводил таки с синхронной орбиты наш славный «Парус перестройки» (так мы его теперь называли, ведь слово «коммунизм» перешло в разряд ругательных). Однако свежий ветер перемен оказался далеко не попутным: уже через каких-нибудь полминуты незваный гость, не представившись, отправил в эфир буквально следующее: «Измена курса – это измена родине!» Тупо считав эту гениальную фразу с экрана дисплея, я нутром почуял до боли знакомую интонацию, ну прямо, как будто ушами услыхал голос своего комитетского шефа. И торопливо пустил запрос по нашему секретному каналу. Через четырнадцать секунд дешифратор выдал: «Идиоты! Включите телевизор!!»
И мы включили.
По всем программам, кроме не работающей музыкальной, нудным, но жестким голосом в лучших традициях времен старика Грешнева читали один и тот же текст – указ некого БУХБ (Боевого управления хозяйственными беспорядками, а может быть, Бюро по устранению хулиганства и бандитизма, или… нет! Это был указ Базового учреждения холистической борьбы – вот такая бредятина кому-то из нас запомнилась. Но вообще расшифровка – не главное, и я ее теперь едва ли воспроизведу точно). Однако все слова в их историческом указе были вполне знакомые. До оскомины. «С целью всемерного и повсеместного… наш неизменный авангард во главе с выдающимся…во имя народа… по воле народа… всегда вместе с народом…с чувством глубокого удовлетворения…»
В общем, мы заскучали поначалу, а вот девочки наши сразу сделались белыми, как молоко, и только что-то шептали друг другу ошарашенно. Потом и до нас дошло, что с этим БУХБ хана придет всем «б» и даже не «б». Теперь не только Веркиному кооперативу крышка, но даже хваленой ЭСДК и вообще Госкомсексу в целом. Прикроют эту лавочку. Потому что коммунизм с сексом не совместим – читайте Оруэлла (это нас девочки просветили) – и вообще теперь всякой вольной жизни – хана! Погуляли – и будя, ребятушки!
А жалко.
Но перестроился я мгновенно. Слово-то какое – перестроился! Забывать пора, Эдичка, оппортунистские термины и лозунги – кончилась ваша перестройка! И я заорал на всю кают-компанию, где мы вшестером дружно болтались перед главным дисплеем:
– Почему одеты не по форме, звездюки?! Выходи строиться!! Готовность – две минуты, поршень вам в дюзу!!!
Понятно же было, что в новой обстановке главным стану именно я. И Димка это тоже понял. Вот только покомандовать мне так и не пришлось.
Другие командиры объявились.
Словно большой кусок штукатурки с отсыревшего потолка, рухнула внезапная тяжесть, нас вдавило кого в антиперегрузочные кресла, а кого и в кучу барахла с острыми углами, и в тот же момент вслед за скрежетом чужого внешнего люка (наш, по счастью, ходит очень мягко) послышалась от входного тамбура очень громкая и очень грубая матерщина. Застучали сапоги. Много пар сапог. Защелкали затворы. И зычно разносились по коридорам идиотские команды и не менее идиотские доклады:
– Обыскать склады!
– Первый склад взят!
– Второй склад взят!
– Третий склад взят!..
– Захватить рубку!
– Рубка обезврежена!
– Захватить кольцевой коридор!
– Кольцевой коридор контролируется!..
Потом мы их увидели живьем. Крепкие мальчики в голубых беретах и камуфляже с красными лицами и горящми глазами ворвались к нам числом не менее пятнадцати и встав по всем стенам навели бластеры и взревели дружно, хоть и не слишком стройно:
– Руки вверх!
Вот собственно, и все, дальше было не очень интересно.
Появился их начальник в штатском – обыкновенный партийный босс с туповатой рожей и хамскими манерами. Представился руководителем спецуправления БУХБ, курирующего торговый флот (и с чего это нам такая честь?), а фамилия у него была вроде как собачья: то ли Ялаев, то ли Якусаев. Я тогда не записал, а теперь – кто ж его, придурка, вспомнит? Покусаев этот уверял всех и каждого, что он совершенно нормальный мужик, во всех отношениях, однако у нормального мужика руки ходили ходуном, а глаза бегали. Он перехватил понимающий взгляд Димки и сказал:
– Вы не смотрите, ребята, что у меня руки трясутся, я совершенно нормальный мужик, вот и поддал вчера еще на Земле, а сегодня – представляете? – похмелиться нечем. Из-за этого поганца Бардачёва во всем советском космосе не найти водки ни грамма! У вас случайно нет, мужики?
Это была такая явная и неприкрытая провокация, что Димка сориентировался мигом:
– Упаси вас Господь, товарищ Тявкин, простите, Куськин. Нам на работе, то есть в рейсах, ни при каких режимах не полагалось. Так мы и не пьем. Служу советскому космосу! – добавил он лихо.
А товарищу Сявкину-Ляжкину видать и правда плохо было, он даже не стал свою настоящую фамилию повторять, только смотрел на нас печальными собачьми глазами, и я все пытался угадать, чего в них больше: мольбы или угрозы. Видно, он еще не решил, каким способом легче из нас спиртягу вытянуть. В ходе торопливого обыска они ее не нашли. Ну. еще бы! Кеша прятать умеет.
На женщин высокий начальник из БУХБ смотрел с тоскою импотента и даже не спрашивал, откуда они тут взялись. И я вдруг проникся жалостью к этому немолодому алкоголику. Ну, действительно: он сидел перед нами в тупом ожидании чьих-нибудь инструкций, руки его дрожали все сильнее, и мужик явно не понимал, что делать и как себя вести.
«Черт, – подумал я, – да чем мы рискуем, в конце концов?! Надо ему налить, не могу я быть таким жестоким».
И я уже толкнул локтем в бок Димку, вот только сказать ничего не успел, потому что теперь уже без всякого предупреждающего сигнала наступила невесомость.
Очередные незваные гости управляли нами с еще большим размахом – они поотключали у нас всю технику, и я не удивился бы, узнав, что и бластеры в руках захвативших корабль бэухабэшников уже недееспособны. В таких случаях верх берут те, кто лучше владеет рукопашной или вовремя хорошо оснастился холодным оружием типа тривиальных ножей или нетривиалтьных японских сёрикенов – этих метательных колесиков.
Собственно, нам уже было все равно. Убивать станут – что ж, мы люди тертые, каждый попытается продать свою жизнь подороже, а если просто арестуют, так мы только обрадуемся: пусть в тюрьму – лишь бы на Землю, а эта переименованная консервная банка со всеми удобствами —«Парус теперь-уже-хрен-знает-чего» – опостылела хуже горькой редьки.
Консервную банку нашу вскрыли они лихо, с грохотом и свистом, спасибо весь воздух наружу через шлюзы не выпустили. Народу прилетвшего было числом поболее, и бластеры у них были потяжелей, вот только мы долго не могли рассмотреть, кто у них главный. Вместо обычной военной формы цвета хаки со скромными пятиконечными звездами, эти вырядились, как клоуны – все на их было трехцветное – от сапог до пилоток, бело-красно-синее.
– Именем великой свободной России! – орали эти новые люди. – Всем лечь на пол и руки вверх.
Команда была странная, но мы все-таки исхитрились ее выполнить. Руки-то вверх поднять – фигня, а вот лечь на пол в невесомости – это, доложу я вам, очень непросто. Однако предыдущие спецназовцы, ни ложиться, ни садиться, ни руки поднимать не собирались – они плавали по всем помещением и с туповатым упорством ловили в прицел превосходящего противника. К счастью, у обеих групп хватило ума не стрелять – профессионалы все-таки! Из бластеров шарашить внутри торгового суденышка – это же верная смерть для всех: одна большая холодная и очень дырявая братская могила. Точнее братский металлический гроб. Мы шестеро, кто за что зацепившись, лежали на полу согласно приказу, а эти разноцветные уроды плавали над нами и переругивались, потрясая друг перед другом все более весомыми аргументами.
Бэухабэшники призывали к старому порядку и законной власти, апеллировали к воле всего советского народа, а новые вещали от имени не менее законно избранного президента России Глеба Сосёнцина, отныне не подчиненного президенту СССР Бардачёву. В итоге новые сумели объяснить старым, что на Земле уже все без них решили. А главное, нет больше никакого советского космоса, империя развалилась на восемьдесят девять субъектов космической федерации, и каждому из этих субъектов теперь предоставлено право голоса в Лиге Вселенских Наций. При этом коммунистическую партию объявили вне закона, а КГБ переименовали в два временных органа с длинными названиями АФБР-С и БЦРУ-М и готовятся дальше чехвостить на кучу маленьких спецслужб. Такие дела.
Комментировать – да что там! – просто осознавать это все было трудновато. Мы едва успевали следить за слишком быстро меняющейся обстановкой и ждали следующего нашествия еще более мощного спецназа. В классических пиратских романах так обычно и бывает. Что нам оставалось? Только держаться поближе друг к другу, пока эти сумасшедшие между собой разберутся.
Но тут снова обвалилась тяжесть, и разборка как-то сама собою закончилась. Собакин наш, так и не похмелившийся, успел сделать лишь один телефонный звонок, после чего был немедленно арестован и препровожден, надо понимать, на пристыкованный к нам военный корабль. Вот после этого и нарисовался старший среди трехцветных россиян. Он вынырнул из ликующей толпы победителей с бутылкой шампанского и сказал:
– Ну, вот что ребята, а теперь тащите бокалы и будем пить за свободную Россию! Мы вас спасли от коммунизма, с ним покончено! Начинаем грандиозный праздник. По агентурным сведениям, у вас тоже есть выпивка, а к вечеру нам обещали девочек доставить. За свободную Россию, господа! За свободную любовь! За Свободу!
На праздник мы, конечно, сразу согласились, и все что было дальше, я вспоминаю в отрывках.
Помню, например, как распаковывали ящики с виски – этим традиционным оплотом западной демократии – ко всеобщему восторгу.
Помню, как вдруг девочек стало на корабле немерено, и все такие красивые, лярвы! Мы на какой-то момент и своих замечать перестали, но это было так – помутнение мозгов от радости, потом, к ночи вроде бы все разошлись по своим каютам и койкам.
Помню, как этот личный представитель президента Сосёнцина распорядился срочно все переименовать. «Парус перестройки» мгновенно стал у нас «Парусом капитализма», Красный уголок – Белым уголком, комната для политзанятий (она же кают-компания) превратилась в дискуссионный клуб дворянского собрания, здравпункт – в массажный салон, столовая – в «Русское бистро», душевые – в римские бани, осветительные приборы, традиционно именуемые лампочками Ильича, стали называться факелами Колчака, торговую трасу имени Ленинского Комсомола, вдоль которой мы тогда летели, ничтоже сумняшеся переименовали в Дорогу жертв красного террора…
Ну а потом мы выпили еще, и начался уже полный беспредел. Сортир переименовали в капитанскую рубку, машинное отделение в один из складов, а внешний шлюз в сортир, причем какая-то сволочь реально перепутала все таблички. Спасибо счастливой случайности, что без жертв обошлось …
Вспоминался и еще один яркий эпизод. С очередной партией девочек прилетел натуральный поп с большим золотым крестом на брюхе. Батюшка, как мне показалось, был уже с самого начала навеселе, но не отказался и с нами выпить, после чего принялся вдумчиво и старательно, тряся кадилом и брызгая святой водою, освящать все подряд, не взирая на измененные названия. «Освятить надо абсолютно все, – уверял он. – Раз уж мы на земле КГБ освятили вместе со всеми пыточными камерами, значит и у вас надо по всем местам пройтись». Ну, он и пошел. А когда, наконец, вместо капитанской рубки освятил гальюн, и слегка растерялся, мы поняли, что пора нашего батюшку спасать. Любаня налила ему еще шампанского и решила святого отца соблазнить, он, кстати, был достаточно молод, вот только, убей Бог, не помню я, удалось ей это сделать или нет…
…Нет, ребята. Нельзя так нажираться. Даже по очень большим праздникам.
Вот вспомнил теперь: проснулся-то я все-таки на складе № 5, где грудами лежали мягкие и ароматные шкурки бубузантов с Одемиры, а вокруг меня спало трое или четверо голых девиц, но Любани среди них не было. Значит, все-таки с батюшкой ушла…
А правительственная комиссия (или просто делегация?) прибыла вовремя, как и обещала. Только выглядела она странно: простучав уверенными шагами по кольцевому коридору, к нам в кают-компанию вошел всего один очень легкомысленного вида не то чтобы молодой – просто юный блондин, одетый впрочем с иголочки, а в холодных голубых глазах – нескрываемый хрустальный блеск превосходства.
– Всем вольно, – бросил он то ли в шутку, то ли всерьез.
И сообщил:
– Я готов вести с вами переговоры не только от имени правительства России, но и от имени своей партии – партии рулевых. Меня зовут Александр Французов.
И тут Любаня, уже, видать, начавшая сомневаться, не обозналась ли, как завопит, не выдержав:
– Сашка! Не узнаешь, мерзавец! Так это ж я – Любка!
Французов подошел, вежливо поцеловал сестрицу в щеку и мягко но недвусмысленно сжав ее локоток, тихонько проговорил:
– Успокойся, Люба, я знал что ты здесь. Референты доложили. Но мы с тобой по-семейному поговорим после, а сейчас главное —дело сделать.
Любаша обиделась, конечно, и решила все про младшого брата своего рассказать. Принародно.
– А ведь это ж я тебя, Сашок, за ручку в Комитет привела, мне уже тогда офицерские корочки дали. Ну, а пока мы по комсомольской путевке советский космос сексом обеспечивали, братишка мой, видать, до полковника дослужился.
– Помолчи, сеструха. Это мелко, – отпарировал Сашка, но с интонацией на удивление ласковой. – Дослужился-то я всего лишь до майора, потом после путча выборы были… Однако долго рассказывать. Короче: сегодня моя должность – первый вице-премьер российского космоса.
– А почему без охраны? – опешил Никодим.
– Демократический стиль работы. Но если честно, охрана там, в шлюзовой, просто вы же люди свои…
Последнее утверждение вызвало на лицах работников торгового флота легкое сомнение, а более других искушенный в бюрократии Моськин поинтересовался:
– И сколько же вас там, первых вице-премьеров?
– Первых много, – понимающе кивнул Французов. – Но я самый первый, вы уж поверьте.
– А такой молодой! – еще раз усомнился Никодим Казанов.
– У нас сегодня все в правительстве молодые. «Коммунизм – это молодость мира…». То есть тьфу, это я какой-то не тот лозунг вспомнил… В общем, неважно, реформы – дело молодое, во!
– И Сосёнцин ваш – тоже молодой? – по-родственному подколола Люба.
– Сосёнцин старый, – грустно покивал Сашка. – То есть он уже новый, но все равно старый, а мы хоть и старые, в смысле не новые, но молодые, потому что…
Тут он окончательно зарапортовался, и Эдик, на правах старшего в чрезвычайных ситуациях решил вице-премьеру помочь.
– А дело-то у тебя, какое, брат? До нас-то на фига явился?
И откуда только повылезли эти простецкие обороты? Но Французов воспринял нормально.
– Дело простое. Я от имени партии рулевых, то есть тех, кто последовательно проводит в России демократические реформы, хочу вас предупредить. Вы – уникальный экипаж, единственный, улетевший с Земли еще при Грешневе. И в предвыборную компанию, а она начнется вот-вот, за вас будут драться все силы и движения. Но наиболее рьяно, конечно, коммуняки.
– Как же это – коммуняки?! – Моськин чуть не упал.
– Да их же вне закона объявили, – выдохнула Вера.
– Ох, милая, – повернулся в ее сторону Сашка, – вспомнила! Когда это было? С тех пор коммуняки, окрепли, перекрасились, и в этом году они победят на выборах. Будут управлять всем российским космосом. Но мы – рулевые – останемся в качестве мощной оппозиции, и сегодня просим вашей поддержки.
Да, они теперь все шестеро, включая комитетчика, Ярославского, готовы были против коммунистов выступать с кем угодно – последний вольный год не шел ни в какое сравнение со всей предыдущей жизнью. Но обсуждать детали предвыборной борьбы после такого странного заявления вице-премьера, было просто немыслимо. То есть как это – коммуняки победят? Ведь это же катастрофа. Конец света. О какой оппозиции может идти речь? Съедят они любую оппозицию! К чему же тогда было это все: путчи, войны, кризисы. Дефолты, прости Господи!…
Примерно такие вопросы и были обрушены на златокудрую голову Сашки Французова.
– Несмышленыши вы мои, – ласково проговорил юный всезнайка. – Да это же
И Французов радостно заржал, хотя никто из экипажа торгового судна так и не понял, к чему это он рассказывал.
Никодим в простоте своей так и спросил:
– Ты о чем говоришь-то?
– А вы о чем?
– А мы, если честно, – выступила вдруг Надя, – говорим и думаем прежде всего о себе. О великой России как-то уже надоело, тем более, что мы тут послушали радио «Татарская волна», и нам рассказали, что Россия давно уже не великая.
– Но, но! Это вы мне бросьте! – погрозил пальцем Французов. – Россия всегда великая.
– Ну и хрен с ней, – вяло согласилась Надюха. – Ты вот лучше объясни, с нами-то что будет при этих ваших коммуняках?
– Ничего не будет. То есть все будет хорошо. Можете спокойно возвращаться на Землю.
– Да пошел ты! Там же у вас импичмент сплошной, а теперь еще и коммуняки у власти.
– Вот вы и не поняли ничего! Коммуняки-то теперь совсем не те.
– Неужели и торговать при них можно будет нормально? – капитан почему-то начал с этого.
– А что, – улыбнулся Сашка, – при советской власти вы плохо торговали?
– Да в общем-то хорошо, – согласился Никодим, – но тогда все хорошее незаконно было.
– Ну, значит, вам не привыкать. Теперь – то совсем никаких законов не стало. Каждый живет как умеет.
– И при коммуняках?
– Ну, конечно.
– Не понимаю, – вмешался Эдик, – а как же Комитет?
– Да забудь ты про тот комитет, парниша! У сегодняшней конторы свои дела – шпионов ловить, с террористами разбираться, а идеология теперь никого не волнует,
Поделиться книгой: