– Погоди, Ирма, – ошарашенно прервал ее Виктор, – ты считаешь, что бедуины – это все те же мокрецы?
– Не знаю, но я так чувствую, я не могу этого объяснить.
– Ирма, – сказал Бол-Кунац, – принеси еще пива, пожалуйста.
Потом затянулся сиреневым ароматным дымом и снова пристально посмотрел на Виктора.
– Я же говорю, это вторая попытка. Они пришли теперь уже не к нам. Они пришли к нашим детям.
– Так почему же ваши дети их ненавидят?!
– Вот! – воскликнул Бол-Кунац. – Здесь-то собака и зарыта. В этом вся суть. Но только вы ее, наверно, не поймете.
Виктор тоже пил уже четвертую баночку пива, голова у него прошла, сигареты курились одна за одной с большим удовольствием, и он был полон решимости понять
– Но почему, почему все говорят мне, что я чего-то не пойму? Я что, похож на идиота? – вопросил Виктор. – Или я стал уже ходячим анахронизмом?
– Второе ближе к истине, господин Банев, но тоже не совсем верно. Можно, я начну издалека?
– Начинай.
– Помните, у Достоевского? Кажется, в «Идиоте». (Заметьте, как я изящно цитирую классику, – это к вопросу об идиотах.) Помните там такое рассуждение, что есть у нас самые разные замечательные мастера во всех областях и во все времена такие были, вот только не хватало всегда ЛЮДЕЙ ПРАКТИЧЕСКИХ. Сегодня их тоже не хватает, господин Банев.
А особенно остро ЛЮДЕЙ ПРАКТИЧЕСКИХ не хватало нам в нашем изысканно искаженном, прекрасном, придуманном мире. Их не хватает постоянно, но сегодня они должны найтись, сегодня ставка делается на них, наконец-то на них. Боги отдают власть ЧЕЛОВЕКУ ПРАКТИЧЕСКОМУ, но ЧЕЛОВЕК ПРАКТИЧЕСКИЙ в богов не верит, не любит он богов, и за навязчивость начинает их даже ненавидеть. А богам только того и нужно. Культивируя ненависть, они аккумулируют энергию ЛЮДЕЙ ПРАКТИЧЕСКИХ и взращивают их для новой самостоятельной жизни. Понятно?
– Более-менее, – проговорил Виктор, из последних сил пытаясь поспеть за парадоксальным ходом мысли собеседника.
– Я называю их богами с подачи Ирмы, – продолжал Бол-Кунац. – Это удобнее, потому что короче и яснее. На самом деле я их богами не считаю. Они, конечно же, люди. Они в большей степени люди, чем мы с вами. Но они люди иного уровня. Поэтому они и эмоции вызывают более высокого порядка. Ненависть к ним – это вам не ненависть к соседу по квартире или к жулику продавцу на рынке. Она настолько сильна, что переходит в новое качество. Она становится Ненавистью Созидающей.
"Стоп, – подумал Виктор, – кто-то уже говорил мне о Ненависти Созидающей. Селена? Голем? Антон? Нет, только не Антон…"
– А вот скажи, Бол, ведь бедуинов ненавидят не только ваши юные супермены, но и еще много-много людей разных поколений, да и социально разных. Это имеет какое-то отношение к сути?
– К сути? Практически никакого, но давайте разберемся поконкретнее, кого вы имеете в виду?
– Ну, например, господина Антона Думбеля.
– Кто таков?
– Сотрудник департамента безопасности. Здесь, в городе, работает инкогнито. Бедуинов ненавидит люто, призывает физически уничтожить, а заодно с ними и остальных мусульман.
– Клинический случай, – улыбнулся Бол-Кунац. – И потом ведь бедуины – не мусульмане. Наши местные бедуины.
– Ой ли?
– Ну конечно. Вот вы, например, христианин?
– Я крещен в костеле.
– Блестящий ответ! Вот именно – вас окрестили в костеле – и все. А им сделали обрезание в мечети – и тоже все. На том уровне социального сознания, который занимаете вы и который занимают бедуины, это уже не имеет ровным счетом никакого значения. Когда мы пытались создавать свой мир, мы очень хорошо понимали это, мы только недоучли, что не все люди на планете такие умные и интеллектуально зрелые, как, например, Виктор Банев. Есть очень, очень много вполне приличных, вполне добрых и по-своему неглупых людей, которые не со зла, а просто в силу своего уровня сознания не способны понять – ну, не способны! – как это могут быть равны во всем негры и белые, евреи и арабы, японцы и корейцы. Они ведь не то чтобы не хотят – они
– Лично у меня, – сказал Виктор, – такой хирург вызывает восхищение.
– У меня тоже, – согласился Бол-Кунац, – но по жизни таких хирургов практически не бывает. И функцию уничтожения все равно кому-то приходится выполнять. Вы – интеллигент, я интеллигент – мы отказываемся. И зовем варягов, словно электрика – починить пылесос. Но это ведь не починить – это, наоборот, уничтожить. И тут уместнее другое сравнение: позвали добрые люди мужика – поросенка зарезать, а он так увлекся, что вместе с поросенком и добрых людей зарезал. Так примерно и получается. Никому нельзя в этом мире передоверять функцию уничтожения. Ею лично должен владеть созидатель, строитель, творец. Я знаю, что вам не нравятся тренированные мальчики, кричащие на площади "Смерть бедуинам!", вы даже не хотите встречаться с собственным внуком. Но поверьте мне, лозунгами и угрозами они переболеют, а главное, здоровое и рациональное зерно в них сохранится. Поверьте, они подготовлены к тому, чтобы держать в руках скальпель хирурга, а не топор палача.
– А тебе не кажется, Бол, что в социальном аспекте – это одно и то же?
– Мне-то кажется, но я вам излагаю их точку зрения, чтобы вы поняли.
– Ах вот как.
– Да, господин Банев. А от себя я добавлю еще только одно. Мальчики-супермены, которые идут сегодня к власти (подчеркиваю – идут, а не рвутся, как до сих пор все рвались), не просто умеют убивать. Они прошли войну и знают цену смерти. Именно поэтому, придя к власти, они не станут прежде всего составлять расстрельные списки, как это делали во все времена разнообразные философы-полиглоты типа Ленина и народные поэты-гуманисты типа Нур Мухаммеда Тараки.
– А ты уверен, что действительно не станут? – спросил Виктор.
– Да ни в чем я не уверен! – разозлился Бол-Кунац и принялся яростно выбивать очередную трубку. – Просто я неисправимый оптимист.
И он закашлялся на слове "оптимист".
Виктор поднялся:
– Мне пора. Я еще зайду к вам. Мы очень хорошо поговорили. Спасибо за пиво.
Провожая его до дверей, Ирма сказала:
– Отец, я слышала, тебе предлагают выступить на телевидении. Было бы очень хорошо, если бы ты согласился. Ты можешь сказать им всем что-то важное. Я знаю.
Виктор улыбнулся. Ему было приятно.
– И ты туда же! – только и сказал он.
Посреди совершенно опустевшей улицы он глянул на часы и присвистнул. Ничего себе утро! Было уже пять пополудни. Сиеста кончалась. До встречи в мэрии можно было разве что успеть пообедать и пропустить стаканчик ментоловой у Тэдди.
10
А у Тэдди было совсем пусто. Даже Квадрига еще не подошел. Только за угловым столиком обедали, как всегда, молодой человек в сильных очках и его длинный спутник, да в другом углу шушукалась какая-то молодая парочка. Сам Тэдди стоял за стойкой и вдумчиво протирал стаканы.
– Привет, – сказал Виктор, – сделай мне ментоловой, пожалуйста.
– Опять не спали в сиесту, – укорил Тэдди.
– Да не привык я. А к тому же тебе не кажется, что сейчас страшновато стало ложиться спать. Лучше быть все время начеку.
Тэдди оценивающе посмотрел на огромный синяк под левым глазом Виктора, припухший и фиолетово-желтый теперь, и вынужден был согласиться.
– Должно быть, вы правы, господин Банев. Слышали, мэр подал в отставку?
– Нет. А что, это важно?
– Само по себе, наверно, нет. А про комендантский час слыхали?
– Так уже объявили? – удивился Виктор.
– Ну конечно, и причем с двадцати двух ноль-ноль. Кажется, у нас опять революция.
– Не революция, Тэдди. Революции раньше были. Теперь это называется путчем.
– А, – Тэдди махнул рукой, – какая разница! Опять окна поколотят, электричество вырубят, грязь разведут и выпьют у меня все, ни гроша не заплатив. Каждый раз одно и то же. Надоело все.
Он вздохнул.
– Сейчас по-другому будет, – сказал Виктор.
– Вы так думаете? Или знаете? – поинтересовался Тэдди.
– Предполагаю, – ответил Виктор. – Что я могу знать? Знает у нас все только доктор Голем.
– Где он, кстати? Второй день его не вижу.
– Очевидно, дела.
– Революционные заботы? – усмехнулся Тэдди.
– Путчистские, друг мой, путчистские, – поправил Виктор и опрокинул наконец рюмку, наслаждаясь разливающимся по гортани ментоловым морозцем.
Боковым зрением он отметил, что двое контрразведчиков, или кто они там, поднялись из-за углового столика и пошли к выходу. Мгновенно созрела идея, и Виктор сказал:
– Спасибо, Тэдди. Мне пора. Вечером зайду еще.
Он нагнал их уже почти на улице, в тамбуре между стеклянными дверями. Сюда круглосуточно нагнетался довольно шумными кондиционерами холодный воздух. Завсегдатаи называли этот закуток аквариумом, и для короткого конспиративного разговора, какой задумал Виктор, место можно было считать идеальным. Если они не захотят общаться, он тут же уйдет своей дорогой, а возможный сторонний наблюдатель сочтет, что Виктор просто сказал им "разрешите пройти" или что-нибудь в этом роде.
– Господа, – произнес он четко и достаточно громко, – у меня к вам разговор.
Долговязый профессионально ощупал Виктора взглядом с головы до ноги, даже не прикасаясь руками, уверенно определил: безоружен.
– Проходите в машину, – сказал он. – Черный «шевроле» за углом направо. Водителю скажите: "Вариант Б-15".
Они вышли из ресторана первыми. Долговязый безмятежно закурил, вертя головой как бы в поисках такси, а молодой человек со своим портфельчиком, который держал двумя руками, встал рядом и хмуро смотрел себе под ноги.
Окошко со стороны водителя в черном «шевроле» было приоткрыто, лысый бугай за рулем исправно среагировал на пароль, и, как только Виктор сел на заднее сиденье, машина тронулась. Все это было похоже на дурной шпионский детектив, каких сам он отродясь не писал, да и не читал в общем-то. А еще ситуация мучительно напоминала ему какой-то эпизод из его, прошлой жизни, но только сейчас не об этом надо было думать, не об этом…
"Шевроле" поворачивал два или три раза и наконец подъехал к месту встречи. Долговязый сел рядом с Виктором, а молодой человек вполоборота на переднем сиденье. Водитель безо всякого приказа поднялся и вышел погулять.
– Ну-с, – сказал молодой человек.
– Мне стало известно, что господин Думбель – не просто инспектор по делам национальностей.
– Мы это знаем, – спокойно ответил долговязый. – Ситуация под контролем.
– Но господин Думбель хотел убить бедуина, и только мое вмешательство спасло ему жизнь.
– Когда это было? – заинтересовался долговязый.
– Вчера, около семи вечера.
– Похвально, – произнес молодой человеке непонятным выражением.
– А вот скажите, Антон Думбель пытался убить бедуина с помощью огнестрельного оружия?
– Да, – сказал Виктор, пытаясь сообразить, какое это может иметь значение.
– Господи! – не выдержал молодой человек. – Почему же у них все такие тупые?
– А еще, – непонятно зачем, Виктор решил продолжить. – За бедуином гнались двое в масках…
– И в спортивных костюмах, – подхватил долговязый.
– Это вы тоже знаете, – разочарованно сказал Виктор.
– Работаем. – Долговязый как-то даже виновато развел руками. – А вы-то, собственно, чего от нас хотите?
– Защиты, – честно признался Виктор. – Думбель мне угрожал.
– Не бойтесь, – успокоил долговязый совсем по-отечески. – Думбель всем угрожает. Он просто трепло.
– Не просто. – Виктор грустно ухмыльнулся и повертел левой рукой около лица.
– Ах, это он вас так разукрасил! Сочувствую, – сказал долговязый. Виктору сделалось совсем противно, он уже не чаял, когда же вырвется из этой машины, и жалобно спросил:
– Я пойду?
– Идите, конечно, – разрешил молодой человек.
Он снял свои сильные, чуть затемненные очки, чтобы протереть их, и Виктор впервые увидел его глаза. Глаза были маленькие, совершенно бесцветные и пустые, как погасшие индикаторные лампочки на сложном приборе.
– Идите, – повторил он. – И мой вам совет, Банев. Не лезьте куда не следует. У нас своя работа, у вас – своя. Вам сейчас предстоит очень важная работа. Куплетистом вы были, романистом были, сценаристом даже были. Побудьте теперь глашатаем. Или, как это точнее, рупором, что ли? Желаю успеха.
Виктор вылез из машины не прощаясь и хлопнул дверцей. А собственно, зачем прощаться, если вначале не здоровался?
Зачем он вообще с ними разговаривал? Для чего? Извечное стремление все понять, во всем разобраться? Или просто хотел отомстить Антону? Или это действительно страх?
На улице, казалось, стало еще жарче, если такое вообще было возможно. Сколько это – пятьдесят, шестьдесят по Цельсию? На термометр последнее время предпочитали не смотреть, чтобы не сойти с ума. Но пекло уже не как в Сахаре, пекло как в Долине Смерти, а может быть, и того хлеще – как в финской бане.
"Кстати, о финской бане, – подумал Виктор. – Хорошо бы сейчас еще рюмочку финской ментоловой, а вечером к Селене на дачу и искупаться".
Возле мэрии он поначалу растерялся. Вход охраняли, как это теперь уже было принято повсюду, полицейские совместно с ветеранами. Юнцы из СВПВ очень любили для краткости называть себя ветеранами, и конечно, особенно любили это те, которые и пороха-то не нюхали. У входа в мэрию стояли, похоже, именно такие. И Виктор понял: эти ни за что не пропустят.
Было уже без двух пять, и он бы, пожалуй, опять наделал глупостей, но тут подъехал роскошный ультрасовременный японский джип, кажется «тойота-раннер», и в сопровождении двух телохранителей вышел Абэ Бон-Хафиис. Виктор даже не сразу узнал его: шикарный светский костюм, белая рубашка с галстуком, заколка, очевидно, с бриллиантом. Только косматая борода и напоминала о бедуинском происхождении.
Поделиться книгой: