Помоги проекту - поделись книгой:
«Выходит, нам нужно тонуть?!» — изумленно воскликнул Блеас.
«Нет; но когда вода дойдет до лодыжек и шлюпка вот-вот пойдет ко дну, ты повернешься в сторону "Сивиллы" и на отличном английском станешь звать на помощь. Решено?»
«Да, капитан, решено».
«Тогда давай пожмем друг другу руки и скорее прыгай в лодку».
Затем, обращаясь к старшине ялика, он произнес: «Кернош, сынок, ты ведь веришь мне, не так ли?» «Гром и молния! Еще бы мне не верить в вас! Конечно, верю!»
«Что ж, тогда ни в чем не сомневайся, выпей этот стакан вина за мое здоровье, возьми эту свайку и, когда будешь на полдороге к фрегату, врежь-ка ею пару-тройку раз по дну ялика, чтобы он побыстрее дал течь».
Затем, приблизив губы к уху Керноша, он шепнул ему несколько слов и сунул в его карман ролик монет, завернутый в бумагу.
«Не беспокойтесь, — сказал Кернош, — все обойдется… Ваше здоровье, капитан!»
«Не обнимешь меня?»
«А как же! С большим удовольствием!» — ответил моряк.
И, извергнув изо рта огромный кусок жевательного табака размером с куриное яйцо, Кернош запечатлел на обеих щеках Сюркуфа по смачному звонкому поцелую из числа тех, что в народе именуют поцелуями кормилицы.
Спустя минуту ялик, находившийся под командованием Блеаса, отчалил от нашего борта.
Подойдя ближе к фрегату, «Доверие» сворачивает все паруса, кроме марселей, спускается на фордевинд, сопровождает пушечным выстрелом подъем английского флага, поворачивается левым бортом к ветру и ложится в дрейф. Со своей стороны «Сивилла», явно все еще сомневаясь в нашей национальной принадлежности и продолжая держать нас на прицеле, сбрасывает в воду несколько мнимых тюков, заслонявших порты своей батареи, открывает нашему взору грозный ряд пушек и ложится в дрейф по левую сторону от нас.
Как только оба корабля приняли один и тот же курс относительно ветра, английский капитан спросил нас, откуда мы идем и почему подошли к нему так близко под столькими парусами.
Переводчик, по подсказке Сюркуфа, отвечает, что мы узнали «Сивиллу» под ее маскировкой, а подошли с такой поспешностью потому, что у нас есть хорошая новость для капитана.
«Что за новость?» — пользуясь рупором, спрашивает сам капитан.
«Новость о вашем производстве в вышестоящий чин!» — с невозмутимым самообладанием отвечает переводчик.
Подсказывая ему этот ответ, Сюркуф обнаружил хорошее знание человеческого сердца: человек, которому приносят добрую весть, редко сомневается в правдивости того, кто ее приносит. И действительно, в ту же минуту, как можно было заметить, сомнение исчезло с лица английского капитана.
Тем не менее он покачал головой:
«Странно, что ваш корабль так похож на французского капера!»
«Да это один из них и есть, капитан! — ответил переводчик. — И к тому же знаменитый! Мы захватили его у берегов Гаскони. И, поскольку бордосские каперы самые быстроходные корабли на свете, мы предпочли его нашему судну, чтобы продолжить плавание, ибо в наши намерения входит преследовать с Божьей помощью Сюркуфа и захватить его!»
Пока происходило это объяснение между нашим переводчиком и английским капитаном, люди в ялике внезапно принялись испускать отчаянные крики, а ялик начал набирать воду и на глазах погружаться.
Мы немедленно окликаем через рупор фрегат, умоляя оказать помощь нашим людям, так как наши корабельные шлюпки повреждены ядрами и картечью еще сильнее тонущего ялика и неспособны держаться на воде.
Поскольку первейший долг и самый непреложный закон моряка состоит в том, чтобы спасать попавших в кораблекрушение людей, как друзей, так и врагов, с «Сивиллы» спустили на воду две большие шлюпки и поспешили на помощь мичману Блеасу и его матросам.
«Главное, спасите наших моряков! — кричал переводчик. — Что же касается нас, то мы сейчас сменим галс и, развернувшись, заберем их вместе с лодкой».
Чтобы произвести этот маневр, «Доверие» спускает фок, поднимает брамсель и кливер, растягивает шкотами бизань и таким образом уходит вперед от фрегата.
Сюркуфа посетило поистине гениальное озарение, и теперь, поскольку ничто его больше не сдерживало, он дал волю своей радости.
«Вы только посмотрите на этих славных англичан, — заговорил он, — как же неправильно с нашей стороны не любить их! Вот они помогают нашим людям подняться на борт. О! Вот Кернош, у него нервный приступ! А Блеас… честное слово, Блеас без сознания! Ах, до чего замечательные плуты, я о них не забуду; они восхитительно сыграли свои роли! Наши друзья спасены… и мы тоже… А теперь внимание, начинаем маневр! Распустить все паруса! Брасопить к ветру! Тянуть булиня! А ты, юнга, принеси-ка мне зажженную сигару».
Морской бриз дул во всю свою силу, и никогда еще «Доверие» не вело себя достойнее, чем в этих обстоятельствах. При виде быстроты ее хода можно было подумать, что судно сознавало опасность, из которой оно нас вызволяло.
Гордые тем, что находимся на борту подобного корабля, мы с признательным восхищением следили за тем, как стремительно, словно пенистый бурный поток, проносится вдоль его бортов вода.
И потому, прежде чем на «Сивилле» разгадали нашу уловку, развернулись к нам носом, подняли шлюпки и направились к нам, мы уже были вне пределов досягаемости ее орудий.
Погоня началась тотчас же и длилась до самого вечера. С наступлением ночи мы сменили направление и увильнули от англичанина, перехитрив его целиком и полностью.
Поскольку на протяжении всей последней части этого рассказа, который мы намеренно лишили присущей ему красочности, вполне способной сделать его невразумительным, Рене не прекращал подливать своему сотрапезнику то ром, то тафию, то коньяк, с последними словами голова рассказчика упала на стол, и продолжительные раскаты храпа, тотчас же начавшие раздаваться, засвидетельствовали, что из мира бодрствования старый матрос перешел в прихотливое царство сновидений.
LII
СЮРКУФ
Рене навел справки и узнал, что этим утром, с восьми до десяти, Сюркуф набирает команду на свой корабль.
И потому в половине восьмого утра Рене снова надел свою вчерашнюю одежду, высохшую за ночь; свидетельствуя о проделанном им долгом пути, она лучше подходила для встречи с Сюркуфом, чем та, что недавно покинула лавку портного. К восьми часам он добрался до улицы Поркон де Ла Барбине, а затем по улице Мясницкого ряда вышел к Динанской улице, в конце которой, вплотную к крепостной стене, напротив городских ворот с тем же названием, стоял дом Сюркуфа — большое здание, расположенное между двором и садом.
Несколько матросов, поднявшихся ни свет ни заря и пришедших прежде него, ожидали в прихожей; каждый входил в свой черед, и, чтобы избежать нарушений, матрос, сидевший у двери прихожей, выдавал всем порядковые номера.
Рене пришлось ждать своей очереди; он оказался шестым и, дожидаясь приема, развлекался тем, что разглядывал развешанное на стенах собрание оружия из разных стран.
Шкура черной яванской пантеры несла на себе коллекцию отравленных малайских ножей, стрел, смазанных самым губительным ядом, и сабель, раны от которых, даже самые неглубокие, всегда бывают смертельными.
Шкура атласского льва — коллекцию тунисских канджаров, алжирских флисс, пистолетов с резными серебряными рукоятями и дамасских клинков, изогнутых в форме полумесяца.
Шкура бизона из прерий — коллекцию луков, томагавков, нарезных карабинов и ножей для снятия скальпов.
И, наконец, шкура бенгальского тигра — коллекцию сабель с позолоченными лезвиями и рукоятями из нефрита, кинжалов с вытравленными узорами и рукоятками из слоновой кости и сердолика, перстней и браслетов из серебра.
Короче, все четыре части света были представлены своим оружием на четырех стенах этого зала ожидания.
Пока Рене с любопытством изучал эти коллекции и разглядывал на потолке одеревенелое чучело каймана длиной в двадцать футов и извивы колец боа почти вдвое большей длины, трое или четверо кандидатов, дожидавшихся своей очереди, уже вошли в кабинет; правда, за это время в прихожей появились десять других: они взяли порядковые номера и стали ждать.
Время от времени снаружи раздавались выстрелы из огнестрельного оружия; и в самом деле, Сюркуф сидел у окна, держа перед собой пистолеты, а два или три его офицера забавлялись тем, что стреляли по мишени в обширном саду, где стоявшие в разных местах чугунные доски хранили на себе отметины расплющившихся о них пуль.
Во второй комнате, служившей фехтовальным залом, три или четыре молодых людей, явно исполнявших на борту корсарского судна обязанности гардемаринов или мичманов, упражнялись в фехтовании на шпагах и саблях.
Хотя на Рене была одежда простого матроса, Сюркуф с первого взгляда понял, что имеет дело с человеком более высокого общественного положения, чем можно было судить по его одежде; он осмотрел Рене с головы до ног, и взгляд его встретился с решительным взглядом молодого человека; капитан изучил его превосходно сложенную фигуру, его острую, изящно постриженную бородку и хотел было взглянуть на его руки, чтобы завершить свои наблюдения, однако руки эти были скрыты перчатками — старыми, правда, но только что почищенными, и в том, кто их носил, угадывалась если и не привычка к роскоши, то, по крайней мере, тяга к ней.
На воинское приветствие Рене, остановившегося в двух шагах от него, Сюркуф ответил, приподняв шляпу, чего не имел обыкновения делать в отношении большей части моряков.
Рене, в свой черед, окинул быстрым взглядом прославленного моряка и увидел перед собой человека тридцати одного года, с коротко подстриженными белокурыми волосами, с узкой ровной бородкой от виска до виска, с крепко посаженной на могучих плечах шеей, среднего роста, но, тем не менее, явно геркулесовой силы.
— Что вам нужно от меня, сударь? — спросил Сюркуф, слегка кивнув головой.
— Я знаю, что вы намерены снова выйти в море, сударь, и хотел бы отправиться с вами.
— Как простой матрос, полагаю? — поинтересовался Сюркуф.
— Как простой матрос, — с поклоном ответил Рене.
Сюркуф вновь весьма внимательно и удивленно посмотрел на него.
— Позвольте сказать вам, — продолжил он, — что вы кажетесь мне подходящим для матросской службы не более, чем мальчик-певчий — для чистки башмаков.
— Возможно, сударь, но нет на свете ремесла, каким бы трудным оно ни было, которому нельзя быстро научиться, если имеешь для этого твердую волю.
— Но ведь нужна еще и сила.
— За неимением силы, сударь, много чего можно сделать посредством сноровки. И к тому же мне не кажется, что нужна такая уж огромная сила для того, чтобы взять рифы на грот-марселе или фор-марселе или же метнуть гранату с марса или с вант на палубу вражеского корабля.
— В нашем ремесле приходится выполнять действия, где без силы не обойтись, — заметил Сюркуф. — Предположим, вам придется обслуживать артиллерийское орудие; как, по-вашему, хватит у вас сил поднять сорокавосьмифунтовое ядро к жерлу пушки?
И он ногой толкнул к Рене такое ядро.
— Думаю, это будет несложно, — ответил молодой человек.
— Попробуйте! — промолвил Сюркуф.
Рене наклонился, поднял ядро одной рукой, как если бы имел дело с шаром для игры в кегли, и поверх головы Сюркуфа метнул его в сад.
Там ядро прокатилось шагов двадцать и лишь затем остановилось.
Сюркуф встал, взглянул на ядро и сел снова.
— Это меня обнадеживает, сударь; думаю, что на борту «Призрака» есть всего лишь пять или шесть человек, включая меня, способных сделать то, что вы сейчас сделали. Вы позволите мне взглянуть на вашу руку?
Рене улыбнулся, снял перчатку и протянул Сюркуфу свою тонкую и изящную руку.
Капитан внимательно осмотрел ее.
— Черт возьми! Господа, — крикнул он, подзывая офицеров, стоявших у другого окна, — подойдите взглянуть на нечто любопытное.
Офицеры подошли к нему.
— Вот эта рука юной девицы, — продолжил Сюркуф, — сейчас метнула поверх моей головы вон то сорокавосьмифунтовое ядро на расстояние, которое вы видите.
Рука Рене, в мощных ладонях капитана казавшаяся женской, показалась детской в громадных лапах Керноша.
— Полноте, капитан! — произнес Кернош. — Вы смеетесь над нами: разве ж это рука?
И с презрением, которое грубая сила питает к очевидной слабости, он отстранил далеко от себя руку Рене.
Сюркуф двинулся, чтобы остановить Керноша, но Рене сам в свой черед остановил Сюркуфа.
— Капитан, вы позволите мне?
— Давай, мальчик мой, давай, — отозвался Сюркуф, будучи любителем неожиданностей, как и все наделенные высоким духом люди.
Разбежавшись, Рене выпрыгнул через окно в сад, не коснувшись не только подоконника, но и оконной перекладины.
В нескольких шагах от ядра, брошенного Рене, лежало еще одно, точно такое же, которое, несомненно, служило для упражнений Сюркуфу, но его не сочли нужным вернуть на место.
Рене положил одно ядро на ладонь, сверху поместил второе, удерживая его в равновесии, и, вытянув наполовину руку, понес их оба; затем, подойдя к окну, он взял по одному в каждую руку, прыгнул, держа ноги вместе, на подоконник, пролез под перекладиной, спустился в зал и, показывая ядро Керношу, произнес:
— Ставлю бочку сидра для экипажа тому, кто метнет это ядро дальше!
Рене проделал все с таким изяществом и с такой легкостью, что некоторые из присутствующих поспешили дотронуться до ядер, желая убедиться, что они были чугунными.
— Ну-ну! Кернош, дружище, вот предложение, от которого ты не можешь отказаться.
— А я и не отказываюсь, — промолвил Кернош, — лишь бы мой заступник святой Иаков не оставил меня…
— Вам начинать, — сказал Рене, обращаясь к гиганту-бретонцу.
Кернош собрался в комок, напряг свои силы так, что все они пришлись на его правую ногу и правую руку, и общим толчком той и другой, словно разжавшаяся пружина, метнул ядро, которое вылетело в окно и, упав в десяти шагах, прокатилось еще на три или четыре шага и остановилось.
— Вот все, что под силу человеку, — произнес он, — и пусть дьявол сделает лучше!
— Я не дьявол, господин Кернош, — сказал в ответ Рене, — но имею все основания думать, что сегодня вам угощать экипаж.
И, держа ядро на ладони и пару раз взмахнув рукой, он на третьем взмахе толкнул его так, что оно упало на три или четыре шага дальше ядра Керноша и прокатилось еще на десяток шагов.
Сюркуф закричал от радости, Кернош завопил от ярости. Все остальные молчали, исполненные изумления; правда, Рене, бросив ядро, смертельно побледнел и вынужден был опереться о камин.
С беспокойством взглянув на молодого человека, Сюркуф бросился к небольшому шкафчику, вынул оттуда дорожную флягу с водкой, которую в дни сражений носил на ремне за плечом, и подал ее Рене.
— Благодарю, — произнес Рене, — но я никогда не пью водку.
Он подошел к графину, стоявшему на подносе рядом со стаканом и сахаром, плеснул немного воды в стакан и выпил ее.
В то же мгновение на его губах вновь появилась улыбка, а на щеках — краска.
— Ты хочешь отыграться, Кернош? — спросил старшину молодой лейтенант, оказавшийся в числе зрителей.
— По правде сказать, нет! — ответил Кернош.
— Могу я сделать что-нибудь приятное для вас? — спросил его Рене.
— Да! — промолвил Кернош. — Перекреститесь.
Рене улыбнулся и перекрестился, добавив к этому начальные слова Апостольского символа веры: «Верую в Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли…»
— Господа, — произнес Сюркуф, — прошу вас, оставьте меня наедине с этим молодым человеком.
Поделиться книгой: