Последний король французов. Часть вторая

вдевятеро больше всего бюджета народного просвещения вместе с его поощрительными пособиями, школьными дотациями и королевскими стипендиями;

вдвое больше расходов министерства иностранных дел, которое платит жалованье тридцати послам и полномочным посланникам, пятидесяти секретарям посольств и дипломатических миссий, ста пятидесяти генеральным консулам, консулам, вице-консулам, драгоманам и консульским агентам, девяноста начальникам отделений, начальникам канцелярий, их заместителям, делопроизводителям, канцелярским служащим, переводчикам, обслуживающему персоналу и т. д.;

денежное содержание армии в пятьдесят пять тысяч человек, включая офицеров всех чинов, унтер-офицеров, капралов и солдат;

на треть больше того, во что обходится весь штат администрации правосудия;

и, наконец, равно сумме, достаточной для того, чтобы на весь год обеспечить работой шестьдесят одну тысячу шестьсот сорок трех батраков.

Все эти подсчеты, которые при всем восторженном отношении буржуазии к своему королю неизбежно заставляли ее задуматься, провел, укрывшись под именем Тимон-мизантроп, г-н Корменен.

К тому же, как если бы все несчастья разом должны были накинуться на этот злополучный цивильный лист в восемнадцать миллионов франков, г-н де Монталиве, которому было поручено отыскать доводы для того, чтобы цивильный лист утвердили, вдруг додумался заявить прямо в Палате депутатов:

— Если роскошь уже изгнана из дворца короля, то вскоре ее изгонят и из домов его подданных.

При слове «подданные» зал тотчас же взрывается неописуемым гневом.

— Люди, которые делают королей, не являются подданными королей, которых они делают! — восклицает г-н Маршаль. — Во Франции нет больше подданных.

— Однако здесь есть король! — вворачивает слово г-н Дюпен, на протяжении тридцати лет отдававший весь свой ум на службу реакции.

— Здесь нет больше подданных! — повторяет г-н Клер-Лассаль. — К порядку министра! К порядку!

— Я не понимаю, почему меня прерывают! — восклицает г-н де Монталиве.

— Потому что во Франции нет больше подданных! — поясняет ему г-н де Людр.

Господин де Монталиве снова берет листочки с текстом своей речи и произносит:

— Если роскошь уже изгнана из дворца короля, то вскоре ее изгонят и из домов его подданных.

— Это оскорбление, нанесенное Палате депутатов! — кричит г-н де Лабуасьер.

Со всех сторон раздаются крики: «Призвать министра к порядку!», и председатель, не в силах поддержать порядок в зале звоном своего колокольчика, покрывает голову шляпой в знак того, что он вынужден закрыть заседание.

Все это было гораздо серьезнее, чем казалось на первый взгляд; это были удары, нанесенные тому ореолу буржуазности, который сделал Луи Филиппа королем Франции.

В тот же день сто шестьдесят семь депутатов, которых возглавлял Одилон Барро, подписали протест против использования слова «подданные», несовместимого с принципом национального суверенитета.

В итоге депутатская комиссия одобрила основы королевского требования, снизив, однако, размер цивильного листа до четырнадцати миллионов франков.

Все ранее полученные королем суммы, выплаченные из расчета восемнадцати миллионов, были признаны.

Королеве была назначена вдовья доля на случай кончины короля.

Герцогу Орлеанскому было даровано ежегодное ассигнование в один миллион франков.

Однако этот триумф имел свою унизительную сторону; дебаты в Палате депутатов по поводу слова «подданные», «Письма» г-на де Корменена, порицание со стороны г-на Дюпона (из Эра), скандал, связанный с требованием короля, насмешки республиканских газет — все это в значительной степени заменяло голос античного раба, кричавшего за спиной победоносных императоров:

— Цезарь, помни, что ты смертен!

И потому будущий 1832 год представлялся мрачным и полным угроз; наследники принца де Конде затеяли судебный процесс, страшный процесс, в котором все вопросы, уже решенные следствием и судом, жестоким образом обсуждались снова; процесс, в котором почтенное имя королевы оказалось стоящим рядом с более чем непопулярным именем г-жи де Фёшер; разумеется, этот процесс был выигран г-жой де Фёшер и двором, но какая омраченная радость проистекает из подобной победы!

Затем то и дело стали возникать новые заговоры.

Сначала таинственный заговор на башнях собора Парижской Богоматери: заговор Консидера.

Немного позднее роялистский заговор на улице Прувер: заговор Понселе.

Затем «Трибуна» представила доказательство того, что если Луи Филипп и не воевал против Франции, то не из-за недостатка желания: газета опубликовала его письма испанской хунте и перепечатала его Таррагонское воззвание.

Затем был переиздан его юношеский дневник, где он выражал радость по поводу хорошего отношения к нему со стороны г-на Колло д’Эрбуа и признавался в том, что написал заметку для «Друга народа», газеты Марата.

Затем вдруг появилась статья Карреля, которую вполне могли бы подписать Тразея или Кокцей Нерва, настолько она дышала его античным героизмом.

Статья была по поводу практиковавшихся тогда арестов журналистов.

«… Подобный порядок, — писал прославленный публицист, — не будет с нашего согласия называться свободой прессы. Столь чудовищная узурпация не пройдет. Мы станем преступниками, если будем ее терпеть, и нужно, чтобы это министерство знало, что всего один мужественный человек, на стороне которого находится закон, способен поставить свою жизнь на кон не только против жизней семи или восьми министров, но и против всех крупных и мелких интересов, которые окажутся бесстыдным образом связаны с судьбой подобного министерства. Жизнь человека, тайком убитого на углу улицы в разгар мятежа, мало что значит; но жизнь человека чести, который, сопротивляясь от имени закона, будет убит у себя дома подручными г-на Перье, значит много: его кровь будет взывать к мести. Если министерство решится на такую ставку, оно, скорее всего, проиграет.

Постановление об аресте под предлогом очевидного преступления не может быть законным образом вынесено против писателей, публикующихся в периодической печати, и всякий писатель, обладающий чувством собственного достоинства, противопоставит беззаконию закон и силе силу. Это наш долг, и будь что будет.

АРМАН КАРРЕЛЬ».

Это была одна из тех грандиозных дуэлей, что отвечали героическому воображению прославленного писателя; однако он напрасно ударял острием своего пера и острием своей шпаги в щит министерства: министерство не приняло вызова.

Правда, в разгар упомянутых событий распространилась новость, завладевшая вниманием всех благородных умов.

Посредством стремительной и необычайно смелой атаки капитан Галлуа только что захватил Анкону, и трехцветный флаг отразился в водах Адриатики.

Однако мало-помалу эта новость, сократившаяся до своих истинных размеров, лишилась ореола отваги, совершенно непостижимой в сравнении с теми робкими шагами, какие французское правительство предпринимало на протяжении последних двух лет; капитан Галлуа, которому, чтобы начать действовать, следовало дождаться позволения святого отца, действовал без его позволения; святой отец, вместо того чтобы быть благодарным нам за это решение, был в ярости, а кардинал Бернетти воскликнул:

— Да со времен сарацин ничего похожего не предпринималось против папы!

К тому же следующее письмо капитана Галлуа своему брату, полковнику Галлуа, распространявшееся среди членов республиканской партии, свидетельствовало о приверженности правительства плану золотой середины, от которого оно не намеревалось отходить ни на шаг:

«Анкона, 8 марта 1832 года.

Дорогой Огюст!

В то время как ты полагаешь, что я нахожусь в Тулоне, я пишу тебе из Анконы, куда с поразительной быстротой, всего за четырнадцать дней, привел дивизион, состоящий из двух фрегатов и одного 90-пушечного линейного корабля и перевезший 66-й пехотный полк. У меня был приказ дожидаться здесь посланца от г-на де Сент-Олера, французского посла в Риме, но, поскольку этот посланец так и не появился, я счел возможным высадиться на берег самостоятельно, что мы и проделали ночью, преодолев крепостную стену и взломав ворота военной гавани. Тебе было бы любопытно видеть своего брата, идущего в три часа утра вместе с ротой гренадер захватывать прямо в постели папского легата, который, казалось, был куда больше раздосадован тем, что потревожили его сон, нежели тем, что город захвачен, о чем он и не догадывался; впрочем, ему принесли извинения за столь большую вольность. Разоружение сторожевых постов в городе прошло без всякого противодействия, без единого выстрела. Крепость капитулировала. Тайна сохранялась настолько хорошо, что, когда мы были в пяти льё от Анконы, никто еще не знал, куда мы направляемся, даже командир 66-го полка, утверждавший позднее, что экспедиция находилась под его начальством, хотя тогда писал мне: "Командующему французскими войсками". Это столкновение самолюбий едва не заставило нас перерезать друг другу горло, однако генерал Кюбьер, прибывший из Рима, чтобы принять на себя главное командование, в конечном счете немного нас примирил.

У меня еще нет никаких известий из Франции. Письмо я отправляю с эстафетой, через посредство г-на Бертена де Во-сына, который состоит при г-не Себастьяни; я вручил ему телеграфную депешу, которую он должен по телеграфу переслать в Париж из Лиона. На мой взгляд, правительство должно быть благодарно мне за то, что я дал ему возможность проявить инициативу, не неся при этом ответственности, ибо оно может откреститься от моих действий или же одобрить операцию и ее последствия.

Жители всей Романьи чрезвычайно любят нас и хотят, чтобы папское правление несколько улучшилось; для этого несчастного народа пришло время дышать немного свободнее, ибо до сей поры он беспрерывно угнетался.

Полагаю, дорогой друг, что ты уже должен был излечиться от своих почетных ранений и что я буду хотя бы иметь счастье знать, что ты находишься во Франции, если уж мне не дано счастья обнять тебя.

Твой любящий брат

ГАЛЛУА, командующий морским дивизионом в Анконе».

Так что вся честь Анконской экспедиции досталась капитану Галлуа и полковнику Комбу, тому самому офицеру, которому немного позднее предстояло обрести столь прекрасную смерть под стенами Константины.

LV

Пока офицеры исполняли эту доблестную миссию, в которой смерть казалась благостной, поскольку ее окружало обаяние победы, Казимир Перье, чья душа истекала кровью, чахнул на пыточном ложе власти.

О Данте Алигьери, великий изобретатель мучительных пыток, есть ли в твоей возвышенной поэме что-нибудь страшнее этой страницы, позаимствованной нами из сочинения Луи Блана:

«Как бы там ни было, усиление нападок, которым подвергались даже те меры, на какие он надеялся более всего, привели Казимира Перье в состояние сильнейшего раздражения, делавшего его в глазах тех, кто составлял ближайшее окружение министра, предметом сочувствия или страха. То подавленный и едва волочащий ноги, то перевозбужденный до безумия, он, казалось, жил теперь лишь для того, чтобы ненавидеть. Ничто не могло утишить жажду властолюбия, пылавшую в нем, — ни покорность коллег, которых он одним щелчком заставлял шевелиться; ни его господство над Палатой депутатов, чьи страсти он попеременно то успокаивал, то возбуждал; ни то, что он один мог держать в узде заносчивость царедворцев; ни знаки уважения со стороны самого короля, вынужденного молча подчиняться его оскорбительной преданности.

Так что этому мученику собственной гордыни нередко случалось устраивать тем, кто приближался к нему, необычные и страшные зрелища. Однажды ночью, тайно вызванный министром внутренних дел, доктор де Лаберж поспешно пришел к нему. Казимир Перье лежал в постели. В спальне министра пылали свечи, освещая его сильно осунувшееся лицо. "Прочтите, — сказал он г-ну де Лабержу, протягивая ему тетрадь. — Вот мой ответ на вчерашние нападки против меня, которыми руководил господин Лаффит. Прочтите и выскажите мне свое мнение". Найдя, что подготовленная речь несет на себе отпечаток достойной порицания злобы, г-н де Лаберж открыто высказался об этом, и тогда министр попросил его смягчить те чересчур резкие выражения, какие могли проскочить у него в пылу гнева. Внезапно дверь отворяется и появляется драгунский офицер, доставивший министру письмо короля; Казимир Перье хватает письмо, быстро читает его, комкает, скатывает и с яростью швыряет далеко от себя. "Ответа не будет", — кричит он офицеру, и тот, сильно озадаченный, удаляется. "Все думают, что председатель совета министров сошел с ума, — говорит г-н де Лаберж, — и теперь есть человек, который сможет это удостоверить". Казимир Перье нисколько не оскорбился грубостью этих слов и, повернувшись к г-ну де Лабержу, патриотизм и искренность которого вызывали у него уважение, произнес: "Если б вы знали, что содержит это письмо! Подберите его и прочтите". — "Боже избави!" — ответил доктор, знавший подозрительный характер министра. — В том состоянии раздражения, в котором вы находитесь, вы можете доверить этот секрет другим, а затем обвините меня в его нарушении". И тогда Казимир Перье заговорил о горьких и тайных печалях, которыми была усеяна его политическая жизнь. "Палата не знает, — промолвил он, — с кем я имею дело!" И после нескольких мгновений молчания добавил: "О, почему у меня нет эполет!" — "Да на что вам эполеты?!" — воскликнул г-н де Лаберж. При этих словах Казимир Перье приподнялся в постели, с побелевшими губами и пылающим взором стремительно откинул одеяло и, указывая на свои исхудавшие ноги, кожу которых он раздирал ногтями, вскричал: "Да разве вы не видите, что я теперь всего лишь труп!"»

Не напоминает ли вам это Мазарини, показывающего свои иссохшие ноги Анне Австрийской и умирающего от изнурения через год после мирных переговоров в Испании?

И заметьте, что все это происходило еще до того, как стали поступать новости о волнениях в Ниме, Алесе, Клермоне, Каркасоне и Гренобле; в том самом Гренобле, где впервые проявил себя г-н Морис Дюваль, которому предстояло полностью лишиться популярности после того, как он арестовал в Нанте герцогиню Беррийскую.

Все знают, что произошло в Гренобле: из-за карнавальной шутки, из-за кошачьего концерта у дверей префектуры были ранены двадцать пять или тридцать человек.

Три или четыре дня волнений закончились уходом из города 35-го пехотного полка, которому горожане ставили в вину то, что он исполнял приказы префекта.

Для Казимира Перье это было поражением, а Казимир Перье не допускал поражений.

Генерал-лейтенант Сен-Клер, позволивший, дабы избежать дальнейшего кровопролития, передать сторожевые посты национальной гвардии, был отстранен от должности.

Господина Леспинасса, начальника гарнизона, перевели в резерв.

Полковника Шантрона, начальника артиллерии, сместили с его поста.

И, наконец, генерал-лейтенант Юло, доверенный человек короля в Шербуре, получивший в свое время поручение поднять народ в Нормандии и следить за тем, чтобы Карл X бесповоротно покинул землю Франции, генерал-лейтенант Юло, давший 35-му пехотному полку приказ покинуть Гренобль, был по этой причине отправлен в Мец, что стало перемещением, равносильным опале.

Совсем напротив, г-н Морис Дюваль получил поздравление непосредственно от Луи Филиппа, а маршал Сульт в приказе по армии поблагодарил 35-й полк от имени короля и Франции.

Так стоит ли после этого удивляться ярости 35-го полка, проявленной им на улице Транснонен? Не штыки становятся причиной побоищ, а подобные приказы.

В Палате депутатов поднялся большой шум. Казимир Перье заявил, что волнения в Гренобле устроило сборище, замыслившее убийство короля. По его утверждению, какие-то люди кричали под окнами префекта: «Долой правительство!» и «Да здравствует республика!»

Затем, выступая в поддержку министра, г-н Дюпен-старший заявил, со своей стороны, что солдат оскорбляли, что на них нападали и что они пустили оружие в ход лишь будучи доведенными до последней крайности и в тот момент, когда его стали вырывать у них из рук.

Совсем напротив, Гарнье-Пажес, лучше осведомленный, заявил, что солдаты пошли в штыки на граждан, не сделав полагающегося предупреждения, и, следовательно, граждане подверглись избиению.

Так что никто из депутатов не знал, на чьей стороне правда, и даже самые пылкие из них не решались обвинить во лжи премьер-министра и председателя Палаты, как вдруг был обнародован доклад городской администрации Гренобля, удостоверяющий:

что участники маскарада 11 марта никоим образом не замышляли убийства короля;

что нигде не звучали крики «Да здравствует республика!» и «Долой правительство!»;

что префект, г-н Морис Дюваль, действительно отдал полицейским комиссарам приказ окружить и арестовать собравшихся;

что никакого установленного законом предупреждения сделано не было;

что после событий 12 марта лишь один солдат 35-го полка был доставлен в госпиталь, причем 16 марта и вследствие воспаления, ставшего следствием полученного им удара ногой;

что на месте скопления людей не имелось камней, которые можно было бы бросать в солдат;

что среди ранений, полученных гражданами, четырнадцать были получены сзади;

и, наконец, что события 13 марта стали неизбежным следствием сильного раздражения умов, вызванного очевидным нарушением законов.

Однако это не помешало 35-му полку вернуться в Гренобль под гром барабанов, с оркестром впереди, с пушками в середине и с зажженными фитилями.

В разгар этих тревог куда более страшная новость заставила вздрогнуть столицу.

Холера, дочь Ганга, распространившаяся вначале к востоку до Пекина, к югу до Тимора, а к северу до границ Сибири, опустошившая затем Москву и Санкт-Петербург, вступившая вслед за русскими в Польшу, истребившая десятую часть населения Богемии и Венгрии и побывавшая в Лондоне, холера обрушилась на Париж и на улице Мазарини сразила свою первую жертву.

Страшная дата этого события известна точно: первый крик умирающего раздался 26 марта 1832 года, в разгар карнавального веселья.

На сей раз болезнь была беспристрастна: она быстро перешла от бедняка к богачу, но, тем не менее, когда была подведена статистика смертей, выяснилось, что в кварталах Тюильри, Вандомской площади и Шоссе-д’Антен насчитывалось восемь умерших на тысячу душ, в то время как в кварталах Ратуши и Сите на тысячу душ насчитывалось пятьдесят умерших.

Все помнят об этой эпохе скорби, когда дома были закрыты, по пустынным улицам днем двигались лишь похоронные процессии богачей, а по ночам — похоронные процессии бедняков и Париж являл собой зрелище не живой столицы, а мрачного некрополя, откуда бежали многие богатые люди, депутаты и пэры: одни только дилижансы Королевской почты увозили более семисот человек в день.

Затем, как если бы одной причины для печали было недостаточно, к моровому поветрию присоединяется бунт. Однажды в народе распространился слух — бывают времена отчаяния, когда народ легко верит любым слухам, — так вот, в народе распространился слух, будто никакой холеры на самом деле нет, что это всего лишь вымысел газетчиков, а в действительности существует обширный заговор негодяев, которые отравили водоразборные фонтаны.

Во все времена, когда пришедшее с Востока великое бедствие, именуемое моровым поветрием, обрушивалось на Францию, народ, который не мог поверить в невидимую и неощутимую заразу, воспринимал и повторял эту страшную выдумку об отравлении фонтанов.

Возможно, тем не менее, что этот слух стих бы и прекратился сам собой, как вдруг г-н Жиске, ставленник г-на Казимира Перье, обнародовал циркулярное письмо, в котором были поразительные по своей опрометчивости слова:

«Мне стало известно, что, дабы придать достоверности чудовищным предположениям, какие-то презренные негодяи вознамерились обойти кабачки и мясные лавки, имея при себе склянки и пакеты с ядом, то ли для того, чтобы насыпать его в воду в фонтанах или кувшинах и на мясо, то ли для того, чтобы устроить видимость отравления, и быть задержанными на месте преступления своими сообщниками, которые, выдав их за агентов полиции, затем помогут им бежать и проделают все это для того, чтобы доказать правдивость гнусного обвинения, выдвинутого против властей».

Таким образом, оппозицию обвиняли без всяких на то оснований в этом неслыханном злодеянии.

Когда нынешние правительства включают в арсенал своих средств подобные приемы, они оказываются в положении тех больных, которые, видя, что от них отказались врачи, кидаются к знахарям и лекарям-шарлатанам.

Неосторожный шаг префекта полиции принес свои плоды.

Молодой человек был без всякого повода убит возле Каирского пассажа, потому лишь, что кто-то стал вопить об отравителе.

Другой был заколот ножами на улице Понсо за то, что остановился у дверей винной лавки, чтобы спросить время.