Помоги проекту - поделись книгой:
Только в период с 3 января по 1 апреля Джон Ло, в силу королевских указов, выпустил банковских билетов на семьдесят два миллиона ливров.
Было совершенно невозможно, чтобы регент отказал в контроле над финансами столь популярному человеку. И потому разговоры о том, чтобы предоставить ему этот контроль, шли постоянно; единственная причина, удерживавшая регента от такого решения, заключалась в том, что Ло не был католиком.
К счастью, Ло бы еще менее щепетилен, чем регент: вверенный заботам аббата де Тансена, он отрекся от своей веры и перешел в католичество.
Это отречение Ло доставило аббату де Тансену посольскую миссию в Риме.
Оно не было слишком дорогой ценой, ибо каждый день Ло добывал более чем странные указы, и было вполне очевидно, что гроза, мало-помалу собиравшаяся над ним, рано или поздно должна обрушить на его голову град и молнии.
Во-первых, это было постановление регентского совета, запрещавшее осуществлять посредством звонкой монеты какие бы то ни было платежи свыше шестисот ливров. Несколько месяцев спустя вышло новое постановление, согласно которому платежи не могли быть выше десяти ливров серебром и трехсот ливров золотом. Наконец, последнее вступившее в силу постановление запрещало кому бы то ни было, под страхом взыскания, хранить у себя дома более пятисот ливров в звонкой монете; этот запрет распространялся даже на религиозные и мирские общины.
Треть суммы, обнаруженной у нарушителя, получали в виде награды доносчики.
Тотчас же все запасы звонкой монеты были обменены на банковские билеты, что повысило общую стоимость акций банка Джона Ло, которая, если верить тому, что утверждал в 1767 году г-н де Неккер в своем «Ответе аббату Морелле», доходила до шести миллиардов ливров.
Что же касается самого Ло, то он менял свои деньги не на банковские билеты, а на поместья. В начале своей деятельности он купил у графа д’Эврё за 1 800 000 ливров графство Танкарвиль в Нормандии. Принцу де Кари-ньяну он предложил 1 400 000 ливров за Суассонский дворец; маркизе де Бёврон — 500 000 ливров за владение Лильбон и, наконец, герцогу де Сюлли — 1 700 000 ливров за принадлежавший ему маркизат Рони.
Регент же, в противоположность Ло, воспользовался доставшимися ему барышами лишь для того, чтобы осыпать ими весь мир, но не золотыми монетами, а бумажными деньгами. Он подарил миллион Парижскому Божьему приюту, миллион Парижской богадельне и миллион Сиротскому дому; полтора миллиона были употреблены им на то, чтобы освободить из заключения узников, попавших туда за долги; наконец, маркиз де Носе, граф де Ла Мот и граф де Руа получили из его рук вознаграждения по пятьдесят тысяч ливров каждый.
Герцог Бурбонский не последовал этому примеру; заполучив огромные суммы, он перестроил Шантийи и скупил все поместья, которые пришлись ему по вкусу. Он питал интерес к диким зверям и устроил зверинец куда лучше королевского; он любил роскошных скакунов и в один раз выписал из Англии сто пятьдесят скаковых лошадей, стоивших ему от тысячи пятисот до тысячи восьмисот ливров каждая. В течение одного-единственного празднества, которое он устроил в честь регента и несчастной герцогини Беррийской, празднества, длившегося пять дней и пять ночей, им было потрачено около двух миллионов.
Тем временем завершилась история с лопнувшим заговором Челламаре.
Князь, как мы уже говорили, был отпущен на свободу первым и выслан в Испанию.
Регент позвал к себе Лагранж-Шанселя, автора «Филиппик», и спросил его, действительно ли он думает о нем все то, что там сказано.
— Да, монсеньор, — дерзко ответил ему поэт.
— Тогда вам очень повезло, — промолвил регент, — ведь если бы вы написали подобные гнусности вопреки собственной совести, я приказал бы вас повесить.
И он удовольствовался тем, что сослал поэта на острова Сент-Маргерит, где тот оставался в течение трех или четырех месяцев. Но поскольку враги регента распустили слух, что он велел отравить там Лагранж-Шанселя, то по прошествии указанного времени принц не нашел лучшего средства опровергнуть эту новую клевету, чем открыть двери тюрьмы мнимому мертвецу, который поспешил вернуться в Париж, еще более преисполненный ненавистью и желчью.
Что же касается герцога де Ришелье, то, находясь в Бастилии, он заболел, и тогда герцогу Орлеанскому разъяснили, что если узнику не посчастливится и он умрет в тюрьме, то против жестокости регента начнется хор проклятий, способный замарать его память. В итоге регент позволил себе расчувствоваться.
Вначале он разрешил Ришелье выйти на свободу, но на условии, что герцогиня де Ришелье, его мачеха, и кардинал де Ноайль заберут его из Бастилии и будут держать в Конфлане до тех пор, пока у него не появятся силы выехать в свое поместье Ришелье, где он должен будет оставаться вплоть до получения нового приказа.
Так что 30 августа 1719 года Ришелье вышел из тюрьмы, отправился в Конфлан, через стены которого он стал перелезать по ночам уже через неделю, и, когда он уже был готов отправиться в изгнание, ему было дано разрешение провести в Сен-Жермене все то время, какое должна была длиться его ссылка.
Три месяца спустя он нанес регенту визит, имевший целью послужить их примирению. Регент, не умевший ненавидеть, протянул герцогу руку и обнял его.
Герцога и герцогиню дю Мен, напомним, препроводили: его — в замок Дуллан, ее — в цитадель Дижона. Оба они вышли из заключения еще до конца года, умиротворив регента: герцог дю Мен — безоговорочным запирательством, герцогиня дю Мен — полным признанием вины.
В замке Со они вновь встретились с маркизом де Помпадуром, графом де Лавалем, Малезьё и мадемуазель де Лоне, которые, выйдя из тюрьмы прежде их, дожидались там хозяев замка, чтобы возобновить те очаровательные празднества, какие Шольё, несчастный слепец, не имевший возможности видеть их, называл белыми ночами Со.
Что же касается кардинала де Полиньяка, то он даже не был арестован, и регент удовольствовался тем, что сослал прелата в его Аншенское аббатство.
Так что в конце ноября в Париже с немалым удивлением узнали об аресте четырех бретонских дворян, чье судебное дело было связано с заговором Челламаре.
В течение этого года и года предыдущего во внутренней политике Франции произошли большие изменения. Вначале, чтобы сделаться популярным, Регентство опиралось на Парламент и знать. Новое правительство выступало против той королевской власти, которая выглядела столь неповоротливой в руках Людовика XIV; оно пыталось управлять посредством утопий Фенелона и герцога Бургундского. Но вскоре было замечено, что возвращение Парламенту права ремонстраций воскресило оппозицию, а учреждение регентских советов породило немало затруднений. Поэтому право ремонстраций, дарованное Парламенту, мало-помалу у него забрали, а упраздненные советы заменили государственными секретарями.
Однако мало-помалу и сами государственные секретари оказались подчинены единой воле. Правительство регента осознало, что вся его сила заключается в сосредоточении власти, и 31 декабря 1719 года вместо семидесяти министров, составлявших различные советы Регентства, остались лишь: Дюбуа, государственный секретарь по иностранным делам; Ле Блан, государственный секретарь по военным делам; д’Аржансон, хранитель печати, и Ло, генеральный контролер финансов; все четверо были душой и телом преданы регенту.
Как мы видели ранее, первые события войны не благоприятствовали делу Филиппа V. То, что французская армия переправилась через Бидасоа, Фуэнтаррабию заняли после капитуляции, Сан-Себастьян взяли штурмом, три корабля сожгли в порту Сантоньи, город Уржель и его замок захватили войска маршала Бервика, а цитадель Мессины попала в руки имперцев и англичан, заставило Филиппа V начать размышлять, и следствием его размышлений стал вывод, что все эти несчастья порождены честолюбием Альберони.
Тем не менее Альберони остался во главе испанского правительства, он по-прежнему был причастен ко всем важнейшим делам в мире, и предвечная мудрость, творящая историю прежде, чем историки ее пишут, решила, что, поднявшись благодаря игре судьбы на вершину власти, Альберони рухнет с нее по прихоти случая.
Помимо той основной политической методы, о которой мы говорили и которую Альберони применял в общеевропейских делах, бывший звонарь располагал еще и приватной методой, применяемой им для личного самосохранения: она состояла в том, чтобы не позволять ни одному выходцу из Пармы проникать в королевский двор Испании. То ли он не хотел иметь рядом с собой свидетеля низости своего происхождения, то ли опасался, что какой-нибудь земляк сможет оказывать на королеву часть того влияния, которое он приберегал целиком для себя одного.
Однако это не помешало юной принцессе добиться от мужа разрешения вызвать к себе свою кормилицу Лауру Пескатори, крестьянку из окрестностей Пармы.
Дело в том, что королева Испании, когда она желала чего-нибудь, имела в своем распоряжении средства, которым, несмотря на всю свою гениальность, ничего не мог противопоставить кардинал Альберони.
Филипп V, еще молодой и, подобно своему деду, пылкий, ежедневно испытывал нужду в женщине, однако его религиозные правила не позволяли ему искать удовлетворения этой нужды вне брака. Когда юная королева прибыла в Испанию, их первое свидание наедине длилось целые сутки, и по окончании этого свидания ей стало понятно, что этот человек, с его сильными страстями, всегда будет ее рабом; и потому, хотя царствование ее было ночным, именно она благодаря своей власти правила Испанией.
Так что Лаура Пескатори приехала в Мадрид, и королева назначила ее своей azafatа, то есть старшей камеристкой.
Тотчас же по приезде Лаура узнала о том противодействии, какое кардинал оказывал ее вызову в Мадрид, от самой королевы, и, несмотря на улыбку, с которой встретил ее Альберони, она поклялась в вечной ненависти к нему, подобной той ненависти, какую она увидела с его стороны.
Дюбуа имел шпионов во всей Европе, а особенно при королевском дворе Испании. Ему стало известно о семейных спорах, поднявшихся по поводу появления там Лауры Пескатори, и он решил воспользоваться ненавистью этой женщины.
Дюбуа был гением такого рода интриг.
Он предложил Лауре миллион, если она поссорит кардинала с королевой. Как только ссора возникнет, он будет спокоен.
Спустя неделю после завершения этих переговоров Альберони получил письмо от Филиппа V, которым тот предписывал ему покинуть Мадрид в течение двадцати четырех часов, а Испанию в течение двух недель и запрещал писать королю, королеве или кому бы то ни было еще.
Кроме того, офицеру гвардейцев было поручено препроводить его к границе.
В Барселоне королевский наместник предоставил опальному министру эскорт из пятидесяти человек; местность, где ему предстояло проехать, кишела бандитами, и Альберони, который прежде вел большую войну во имя своего властелина, вскоре должен был, вероятно, вести малую войну ради себя самого.
И в самом деле, в теснине Трента-Пассос карета кардинала и его эскорт подверглись нападению двух сотен местных разбойников, сквозь толпу которых пришлось пробиваться с оружием в руках.
В десяти льё далее был замечен еще один отряд, по-видимому догонявший изгнанника; однако на тех, кто составлял этот отряд, были мундиры гвардейцев его католического величества, так что, вместо того чтобы бежать от них или оказывать им сопротивление, их стали поджидать. И в самом деле, этот отряд явился от имени Филиппа V.
После отъезда Альберони было обнаружено, что он захватил с собой ценные документы, в том числе завещание Карла II, назначившего Филиппа V наследником испанской монархии. С какой целью сделал это опальный министр? Вероятно, для того, чтобы передать ее императору, который, после того как эта бумага будет уничтожена, снова заявит о своих правах на трон, принадлежавший некогда Карлу V.
Командир гвардейцев заставил Альберони выйти из кареты; сундуки кардинала были вскрыты, а сам он обыскан; в итоге все его бумаги были изъяты и увезены в Мадрид.
Дюбуа известили об опале Альберони даже раньше, чем регента; он знал, по какой дороге проследует опальный министр, направляясь в Италию, ему было известно, что тот должен пересечь Юг Франции, и он послал г-на де Марсьё, знавшего кардинала еще по Парме, встретить его на границе.
Делалось это под предлогом оказать Альберони честь, но подлинная цель встречи состояла в том, чтобы, воспользовавшись негодованием опального министра, узнать от него какие-нибудь секретные сведения о Филиппе V и королеве, сведения, которые Дюбуа рассчитывал употребить с пользой для себя.
Увидев г-на де Марсьё, Альберони в ту же минуту понял, какое поручение тот получил.
— Вы явились узнать секрет испанской монархии? — спросил он. — Что ж, я скажу его вам: Филипп Пятый — это человек, который нуждается лишь в двух вещах: в женщине и в молитвенной скамеечке.
Следствием опалы Альберони стало то, что можно было предвидеть: Дюбуа добился всеобщего мира.
Филипп V присоединился к договору о Четверном альянсе, и 17 февраля маркиз де Беретти-Ланди, посол испанского короля, подписал этот договор в Гааге.
Однако в то самое время, когда кардинал поднялся на борт судна в Антибе, не менее важное событие привлекло взоры всей Европы к другому краю Франции. Мы уже говорили, что провинциальные штаты Бретани, вместо того чтобы с возгласами одобрения, как это было принято, согласиться с добровольным дополнительным налогом в пользу правительства, ответили, что они смогут принять во внимание это требование лишь после того, как увидят и изучат счета.
Как только маршалу де Монтескью, губернатору провинции, стал известен этот ответ, он ввел войска в Ренн, Ванн, Редон и Нант и, кроме того, запретил бретонским дворянам собираться без позволения короля.
Как известно, бретонские дворяне составляли особую породу, грубую, малокультурную и необщительную; в то время как остальная знать Франции чахла в лучах солнца Версаля, она оставалась твердой, решительной и гордой, пребывая в тени своих друидических памятников и старых лесов.
И потому для бретонской знати было невыносимо это ущемление ее прав.
Бретонцы, старые друзья Испании во времена Лиги, в ту эпоху, когда испанская монархия была противником Франции, примкнули к партии Филиппа V, враждовавшей с регентом, и послали депутацию в Мадрид.
Господин де Мелак-Эрвьё, глава посольства, имел поручение выступить перед лицом Филиппа V от имени бретонской знати.
Филипп V ответил бретонцам следующим письмом, которое помечено Сан-Эстебаном и датировано 22 июня 1719 года:
Славное решение, которое приняла бретонская знать и которое она довела до сведения Филиппа V, заключалось в отделении Бретани от Франции.
План был прост: штаты Бретани собираются и принимают постановление, где говорится, что, поскольку права провинции нарушены, она объявляет себя независимой.
Две женщины дали толчок этому грандиозному замыслу, давнишней мечте Морбиана и Финистера: то были владетельницы замков Канкоэн и Бонамур.
Одна женщина предала свой родной край: то была г-жа д’Эгула…
Благодаря ей Ле Блан был осведомлен обо всем, что творилось в Бретани. А Ле Блан, как уже говорилось, был правой рукой Дюбуа.
Господин де Монтескью получил приказ действовать жестко.
Это был именно тот человек, какой требовался для подавления мятежа, будь то даже в Бретани, краю вечных мятежей и невероятных расправ.
Пьер д’Артаньян де Монтескью, маршал Франции, был потомком древних Монтескью, наследников Хлодвига, как это заявил в одной из своих грамот сир де Монтескью, ставший герцогом Афинским. Он провел на военной службе более полувека, и душа его стала за это время каменной, а рука — железной.
При первом известии о восстании он потребовал прислать ему войска, и, как если бы этому человеку, пращуры которого стояли у колыбели французской монархии, пожелали дать солдат, у которых тоже имелись известные предшественники, ему были посланы преемники тех знаменитых драгун, что утопили в крови восстание в Севеннах, этой Бретани Южной Франции, и те из них, что были еще живы.
Сражение длилось три месяца, и по прошествии этих трех месяцев Бретань была покорена, а триста или четыреста бретонских крестьян и десяток дворян оказались в заключении.
Четырех из них было решено отправить на эшафот: то были Понкалек, Монлуи, Талуэ и Куэдик.
Обычные суды тянулись долго, а для подобного мятежа требовалась расправа быстрая и жестокая.
Для этой цели в Нанте была размещена королевская судебная палата, которая и вынесла приговор.
Двадцать шестого марта, в десять часов вечера, при налетевшей в темноте буре, на главной площади Нанта был сооружен эшафот, затянутый черной тканью, как это полагается дворянам. Народ, совершенно ошеломленный, никак не мог поверить, что эти четыре головы вот-вот упадут с плахи, как ему невозможно было бы поверить, что способны опрокинуться те древние друидические камни, рядом с которыми он всегда проходил, испытывая удивление, смешанное с почтением.
В половине одиннадцатого площадь осветилась: пятьдесят солдат, держа в руках пропитанные смолой факелы, образовали кольцо вокруг эшафота.
Почти в то же самое время появились четверо приговоренных; это были красивые молодые люди, которым на всех четверых было от силы сто сорок лет. Они были спокойны, тверды и одновременно послушны.
Тем не менее, когда остригли их прекрасные длинные волосы, этот древний символ свободы франков, еще и в наши дни сохранившийся нетронутым в Бретани, они вздрогнули.
Монлуи, самый молодой из всех, уронил слезу и вполголоса обратился к палачу, умоляя его отнести матери эту рыжую, как у льва, гриву.
В полночь все четверо с улыбкой на устах приняли поцелуй ангела смерти.
Многие заговорщики остались в тюрьме; другие добрались до Испании, и эти оказались самыми несчастными. Те, кому отрубили голову, покоились в отеческих гробницах, а те, кого держали в заключении, видели сквозь решетку тюремной камеры небо отчизны; но изгнанники!..
Еще и сегодня в глубинке Бретани, в Сен-Мало, этом логовище пиратов, столь опасном для Англии, а также в Лорьяне, Вильнёве и Бресте, где заканчивается земля, finis terгае, в самых бедных лачугах можно увидеть портреты Куэдика, Талуэ, Понкалека и Монлуи, которые отцы оставили в наследство детям, и, когда вы спрашиваете ваших хозяев, владельцев этих лачуг, кто эти люди, образы которых они с таким благоговением хранят, пребывая в полнейшем невежестве в вопросах веры, одни отвечают вам: «Это святые», а другие: «Это мученики».
Тем временем настал уже давно предсказанный момент краха системы Ло. Акции компании Миссисипи, а также Южной и Сенегальской компаний, стоившие вначале пятьсот ливров, поднялись в цене до четырнадцати-пятнадцати тысяч ливров; всем было понятно, что дальнейший рост их стоимости невозможен, что удержание ее на этом уровне маловероятно и что подрыв доверия к ним близок.
Выше уже говорилось об изданном в 1719 году указе, который предписывал каждому собственнику денежной суммы в звонкой монете, превосходящую пятьсот ливров, отнести эти деньги в банк и поменять их на банковские билеты.
Издан был указ замечательно, да вот исполнялся он плохо. Правительство рассчитывало на денежные поступления в размере одного миллиарда, однако их приток не достиг и двадцати миллионов. С этого времени количество денег мало того что перестало находиться в равновесии с эмиссией банковских билетов, но эта эмиссия еще и на две трети превосходила общий объем серебряных и золотых монет, имевшихся во Французском королевстве.
Наконец настал смертельный день 21 мая, когда был издан указ, предписывавший снижение стоимости банковских билетов, а также акций Западной компании. Это снижение предстояло проводить постепенно, из месяца в месяц, вплоть до 1 января 1721 года, когда стоимость банковских билетов должна была быть уменьшена наполовину по отношению к их цене на день опубликования указа.
С этого дня система Ло начала рушиться. 22 мая новым указом был отменен указ от 21 мая, но все было уже бесполезно: акции стали обесцениваться, и падение их курса происходило еще быстрее, чем прежде они росли в цене.
Нетрудно понять, какую растерянность вызвали в Париже два этих указа. Первый из них подрывал доверие к акциям, а второй оставлял в обороте обесцененные бумаги. Это был удар, нанесенный всем капиталам; лишь несколько благоразумных людей запрятали имевшееся у них золото в свои подвалы, а в остальном бумажные деньги проникли повсюду. Условная стоимость этих денег была поднята благодаря вздорожанию акций, достигшему шести миллиардов, однако подлинный объем эмиссии достиг двух миллиардов шестисот миллионов, что было огромной суммой! Во всей Франции случился один из тех толчков, какие испытывают во время землетрясения. Изумление, которым был поражен каждый, обратилось в ярость. Повсюду расклеивали подстрекательские воззвания. Париж был близок к восстанию.
Герцог Орлеанский с присущим ему дерзким мужеством, которое он так часто проявлял в государственных делах, в личной жизни и на полях сражений, во всеуслышание смеялся над всеми этими народными волнениями, в высшей степени напугавшими Джона Ло.
В итоге Джон Ло, нашедший убежище в Пале-Рояле, поспешил подать в отставку с должности генерального контролера финансов. Он хотел немедленно бежать и, покинув Францию, исчезнуть с финансового и политического горизонта.
Регент, весьма забавлявшийся этими страхами, предоставил ему телохранителей, которые, хотя и имея задание защищать его от народа, в то же самое время получили приказ препятствовать его бегству.
Наконец 10 декабря, продолжая перед этим принимать участие во всех финансовых операциях, осуществлявшихся в промежутке между маем и концом года, Ло покинул театр своих подвигов и удалился в одно из принадлежавших ему поместий, которое находилось в трех или четырех льё от Парижа.
Однако в скором времени, не чувствуя себя более в безопасности в этой своеобразной ссылке, он, покинув перед этим Париж, решил покинуть Францию; на беду финансиста, в Валансьене его поджидал последний страх. Губернатор провинции маркиз д’Аржансон, сын хранителя печати, распорядился арестовать беглеца, удерживал его в течение двух суток и отпустил на свободу лишь по категорическому приказанию регента.
Выехав из Валансьена, Ло отправился в Брюссель, а затем, оттуда, в Венецию, где ему и суждено было умереть. В Париже он оставил огромные долги, которые оплачивала его жена.[12]
В первой половине 1720 года совершилось несколько событий, которые мы обошли молчанием, желая рассказать в первую очередь о крахе системы Ло и судьбе ее создателя.
Как только, вследствие опалы Альберони, был заключен мир между Францией и Испанией, г-н де Молеврие, которого король Людовик XV назначил послом, отправился в Мадрид, чтобы привезти орден Святого Духа только что родившемуся испанскому инфанту и начать переговоры о двух браках: французского короля с инфантой и мадемуазель де Монпансье, дочери регента, с принцем Астурийским.
Восемнадцатого февраля король вступил в состав регентского совета, и первое же заседание навело на него сильную скуку. По возвращении он сказал своему наставнику, г-ну де Флёри, что возвращаться туда более не желает.
— Учтите, государь, — ответил королю наставник, — что если вы не желаете знакомиться с государственными делами и у вас будет когда-нибудь дофин, более образованный, чем вы, то он вполне сможет занять ваше место и ограничиться тем, что предоставит вам пенсион.
— А пенсион будет значительный? — поинтересовался король.
Наконец, в один прекрасный майский день дозорный крепости Нотр-Дам-де-ла-Гард дал знать о приближении судна. Это судно, капитаном которого был Шато, носило имя «Великий святой Антоний».
С чистым карантинным патентом оно вышло из Сидона 31 января. Судно крайне нуждалось в провизии, ибо, когда капитан хотел запастись водой и продовольствием в Кальяри, его пушечным огнем встретил губернатор острова, увидевший во сне, что на Сардинию обрушилась чума и истребила ее население. Во время плавания судна на его борту умерли два человека. Третий умер в день прибытия судна в Марсель. «Великий святой Антоний» встал на карантин в порту острова Помег. На другой день после начала карантина судовой хирург, ухаживавший за больными, заболел сам и умер в свой черед.
Поделиться книгой: