Помоги проекту - поделись книгой:
В местной школе состоялся вечер самодеятельности. Несколько прочитанных мной стихотворений, кажется, понравились присутствующим, а Коравги был явно доволен.
— «Деревню» Пушкина ты нам с Ильей читал в Ушуракчанских горах, — вспомнил он.
Мы окончательно договорились, что он возвратится с оленями и покупками обратно к своему товарищу и условится встретиться с ним в начале зимы в тех же местах.
Сюда Коравги обещал прийти по весеннему насту на лыжах к десятому мая. Ему самому хотелось побывать на морском берегу: в тех краях он давно не был и любил о них вспоминать.
Умея свободно объясняться по-эвенски, он помог мне сговориться с приехавшими ламутами о предоставлении нашему геоботаническому отряду восьми вьючных оленей под присмотром одного из опытных оленеводов Егора Мохнаткина.
В обещании Коравги прибыть к сроку в Пантелейку можно было не сомневаться. Мне удалось уговорить Коравги погостить у нас еще денек, а потом я проводил его в дорогу. До скорого свидания!
Наутро подул теплый ветер. На ветвях ольховника расположилась прилетевшая стайка снегирей. Приятно смотреть, как снегирь, будто на качелях, качается на ветке, по еще любопытнее наблюдать, как он ест. Схватит своим коротким, словно набухшим, клювом ягоду, хозяйственно разомнет ее и медленно начинает извлекать начинку — семена. Принимаясь за другую, он предварительно ее оглядывает, наклоняя голову то направо, то налево. Наевшись, начинает чистить клюв. Вот он уже напевает свою незатейливую песенку, словно радуясь весенней, капели и голубому небу.
В ночные часы теперь наступали на короткое время бледные сумерки — предвестники рождения дня. Одна заря торопилась навстречу другой, и в белую ночь розовая полоска на горизонте не погасала.
На другой день, несмотря на мороз свыше тридцати градусов (такой стуже в начале апреля тут не удивляются), мы наблюдали воронью свадьбу.
Брачные игры этих птиц весьма своеобразны. Птицы летали попеременно одна над другой. Нижний ворон с разлету поднимался над верхним, а верхний, оказавшись внизу, в свою очередь резко взвивался кверху, стремясь занять прежнее положение. Повторяя наскоки друг на друга, они поднимались все выше и выше над лесом.
Через три дня на южном скате горы, под ледяной коркой, обнаружилась своеобразная природная тепличка. В небольшом свободном подледном пространстве зеленели альпийские травы и, что особенно изумительно, виднелся раскрывшийся бутон растения.
Цветок подо льдом!
Прозрачная ледяная корка, как стекло в оранжерейке, собирала и пропускала в тепличку живительные лучи весеннего солнца, согревая землю и защищая растения от морозов.
Но и сами растения (их зеленые части и цветок), способные к самоизлучению даже в холодной среде, своим теплом согревают окружающий воздух. Вспомним подснежники, которые ранней весной расплавляют над собой снег и пробиваются сквозь него навстречу солнцу.
Вот и теперь растения под ледяной коркой, очевидно, устроили себе тепличку благодаря собственному излучению. Выделялось тепло и при разложении естественного удобрения — остатков отмерших стебельков и листьев, на которых росли и зацветали в тепличке растения.
В то время, когда вокруг лежали «снега белые, пушистые», тут, в уютном затишке, расцветала ранняя жизнь, а снег, постепенно подогреваемый снизу и особенно щедро сверху, превратился в ледяную корку, которая с каждым днем становилась тоньше. Происходила ранняя выгонка тех растений, у которых почки возобновления сформировались еще прошлой осенью.
Вечером появилось полярное сияние. Слабо светясь в зените, оно было одним из последних приветов уходящей зимы. На льду реки образовалась трещина.
На опушке пойменных ивняков, будто снопы рыжей соломы, стояли зажатые снизу в тисках еще мерзлой почвы вейники. Но сильные морозы кончились, и даже ночью температура воздуха ниже десяти-пятнадцати градусов холода не опускалась.
Прошла еще неделя. В природе совершались заметные движения: местами толщи снега расчленялись на причудливо изрезанные глыбки и тут же оседали с еле уловимым шорохом. Словно поступь пробуждающейся природы, этот шорох различался все отчетливее по мере того, как сильнее пригревало солнце.
В лесу над зимующими под снегом зарослями кустарниковой березки заметно расширились темно-коричневые пятна. В развилине отдельно стоявшего дерева оказалось гнездо ворона с пятью яйцами. Раннее устройство гнезд, когда еще не стаял снег, связано с возможностью добычи корма: из-под снега обнажаются кое-какие остатки пиршества крупных хищников.
Впрочем, вороны, живущие обычно парами, выследив во время воздушных разведок затаившегося зайца, не прочь и сами смело напасть на него и задолбить своими крепкими клювами, а потом часть несведенной добычи спрятать впрок. Такие тайники ворон делает скрытно и очень ловко.
Встретив жертву не по силам, он умеет своевременно позвать на помощь своих собратьев, и те охотно слетаются. Совершая зимой в поисках пищи только недалекие кочевки, ворон добывает грызунов, ест ягоды водяники (если они не занесены снегом), не пренебрегает и отбросами, и потому за ним осталась слава главного лесного санитара. Нередко он решается осторожно приблизиться к жилью человека в надежде поживиться пищей.
Вдруг невдалеке от гнезда послышались взмахи сильных крыльев, а вскоре и странные звуки, напоминающие певучее карканье. Вслед за первым, видимо обеспокоенным вороном, появился и второй.
Вечером снова на реке трещал лед. Несмотря на светлую ночь, полярное сияние заметно опоясывало небосклон гигантскими дугами.
Десятого мая спозаранку прибыл в Пантелеиху Коравги. В последнее время солнце уже пригревало сильнее. Осевший снег пропитывался талой водой, а его поверхность затвердела от ночных холодов, превратившись в мерзлую корку. Корка наста при таком ночном морозе, как нынче — около десяти градусов, — превосходно выдержала тяжесть человека на лыжах с походной котомкой за плечами. Правда, охотник был одет налегке: в брюках из оленьей замши (ровдуги), заправленных в мягкие торбаза, а на плечах — потертая кухлянка с накинутой на ней бязевой камлейкой (от чукотского слова кэмлилюн — одежда вроде короткого плаща).
После завтрака Коравги прилег отдохнуть, а мне захотелось сделать вылазку к Пантелеевской сопке. Теперь по насту можно проникнуть далеко в лес, но оставаться там долго нельзя даже на собачьей упряжке. К полудню, когда пригреет солнце, снег превратится в рассыпчатый фирн — множество крупных ледяных кристаллов с острыми, как стекло, краями. При езде по такой «терке» собаки за три-четыре часа останутся без ног — изрежут себе лапы.
Вечером Коравги рассказал об удачной охоте на сохатого. Нас заинтересовала расшифровка следов, сделанная охотником.
… Дело было в январе, когда солнце уже стало показываться над горизонтом. На снегу лесного болота, близ Чаячьей протоки (низкий водораздел между низовьями Ашоев) охотник обнаружил следы лосей. Видимо, они утром паслись, объедая кору и концы ветвей тальников. Некоторые древовидные ивняки были сломаны на высоте роста человека. Вероятно, лоси наклоняли их, объедая верхушки 18 и стволы, менее гибкие на морозе. Широко расставленные следы задних ног свидетельствовали, что среди животных были и лосихи.
После восхода солнца сохатые пошли на лежку. Они высоко поднимали ноги, шагая след в след в глубоком снегу и почти не делая борозд. Проваливаясь иногда до замерзшей поверхности болота, они брели так около километра. По тропе встречались обкусанные тонкие ветви тальников.
Лосиная тропа привела охотника к небольшой поляне, от нее веером расходились следы к трем лежкам. После ночной кормежки сохатые брели на дневной отдых при южном ветре: лоси обычно идут на лежку с подветренной стороны, да и лежали они спинами против ветра.
Проследив повадки сохатых, Коравги с товарищем спозаранку засел в укромном месте на пути от лесного болота к лежкам и уложил из карабина крупного старого лося. Судя по уцелевшим рогам, как короной покрывавшим его могучую голову, ему было свыше тридцати лет (ежегодно на рогах лося прибавляется новый отросток).
Морозный день одиннадцатого мая был настолько ярким, что снежинки переливались искрами словно трепетавшего света.
Только теперь весна начинала взбираться по склонам гор. Это было заметно на южных склонах Пантелеевской сопки по черневшим перегибам уступов, по обнаженным полоскам отдельных скал, по одиночным темным пятнам на местах каменных россыпей.
Полные грез короткие белые ночи подходили к концу. Близился длинный полярный день.
Выход в маршрут мы наметили ранней весной. Но как установить ее сроки в Заполярье? Каждый день мы присматривались и прислушивались к жизни природы. Наконец дождались появления на водоразделах первых проталин, хотя на северных склонах Пантелеевской сопки еще лежали снежные забои.
Вечером двенадцатого мая прибыл с оленями Егор Мохнаткин. Умудренный сорокалетним жизненным опытом, он превосходно знает местность и оленьи кормовища вплоть до морского побережья.
Казалось, что наполнить вьючные сумы нетрудно. Но далекий, нелегкий путь к морю по тайге и лесотундре, через горные хребты и тундру требовал соблюдения предельной равномерности загрузки. При недосмотре олень мог получить в походе потертости кожи и выйти преждевременно из строя. Самый тяжелый и ответственный груз навьючили на смирных животных. Два оленя при навьючке проявили беспокойство. Егор успокоил их какими-то странными шипящими звуками, переходящими как бы в хрипловатое покашливание.
Наконец вьючка оленей закончена. Животных выстроили цугом: к седельной луке переднего привязали ремень следующего за ним оленя, который в свою очередь был соединен с третьим оленем — и так далее, до восьмого оленя включительно. Егор поставил своего (девятого) оленя в голову каравана, привязав к седлу повод цепочки соединенных оленей.
В ПОХОД!
Мы двинулись в путь ровно в десять часов вечера, распрощавшись с оставшимися товарищами. Нас манила малодоступная северная окраина района, хотя, помимо весенней распутицы, предстояли переправы через горные реки. Это — самое сложное и опасное на пути через горы в ту пору, когда происходит бурное таяние снегов и реки вздуваются и превращаются иногда в непреодолимые преграды.
Для геоботанических исследований весна, когда растения показываются из-под снега, самое драгоценное время.
В полночь солнце опустилось за линию горизонта. Наступила короткая белая ночь.
Мы проходили мимо озера. Со всех сторон слышались неясные волнующие шумы. Они доносились с прибрежных полосок воды — заберегов, с крутых обтаявших берегов, с белесоватой задумчивой вышины, где перекликались прилетающие на родину птицы. Стаи уток и иных птиц то и дело проносились над нами, наполняя воздух свистом крыльев и криками.
Белая ночь миновала, и над лесом поднялось солнце. На отливающих синевой снежных склонах играли красные блики. Полоса мягкого света как бы пронизала нас и наполнила молчаливой радостью. Казалось, радостное настроение исходило и от птиц.
Мы держали путь к истокам реки Виринейвеем.
На щебнистом мелкоземе горного отрога, покорные слабому дуновению ветра, приветливо наклонили свои головки прелестные ветреницы, напоминающие нарциссы. Поверхность почвы на проталинах по склонам холмов нагревалась и набухала влагой, питая пробуждающиеся растения. У корневой шейки еще не одетого в зеленый наряд тальника приподнялся полусгнивший прошлогодний лист. Под ним оказались ростки молодого злака — мятлика: они старались освободиться от старого листа, закрывавшего от них свет.
Появились стайки маленьких пичужек-чечеток. Одни из них выделялись нежным красноватым оперением груди, окраска других была более скромная, светлая, чуть тронутая легкими темными пестринами. На Европейском Севере мне довелось встретить их в березовом лесотундровом криволесье.
Живо перескакивая с ветки на ветку, непрерывно щебечут они, издавая при этом звуки нечто вроде «юр-р». Русские люди дали им удачное название — чечетки. Не стесняясь присутствия человека, они распевают свои песенки даже во время поисков корма.
Наш передний олень сощипнул несколько свежих, не успевших огрубеть былинок вейника. Но чаще оленей привлекала вкусная и мягкая зелень зацветающей пушицы.
Еще во время омолопского похода нам нередко приходилось, разрывая снег, наблюдать развитие пушицы. Обладая зимостойкостью, она превосходно переносит под снегом морозы. На зимних пастбищах олени тщательно выискивали, как лакомство, зеленые травинки пушицы. Ранней весной пушица без всяких проволочек идет в новый рост, быстро развивается и вскоре зацветает. Вот и теперь кое-где в мочажинах пушицевые листья еще оставались вмерзшими в лед, отчасти сохраняя зеленую окраску.
Позади нас, в отдалении, словно окутанная нежнорозовым туманом, маячила двугорбая вершина Пантелеевской сопки.
Около девяти часов утра, закончив наш первый переход, мы остановились на ночевку. Место для палатки выбрали у подножия взгорка. Олени, отвыкшие за зиму от вьючных седел и заметно усталые, занялись кормежкой.
Вскоре в чистом воздухе запахло дымком. Едва успели на костре приготовить чай, как повалил снег, поднялся ветер и разбушевалась метель. Весь день выла пурга, словно злилась и не хотела уступать весне. Пришлось отсиживаться в палатке. Вот так весна!
Ночью враждебные происки старухи зимы прекратились, и установилась такая изумительно тихая погода, что мы сразу забыли о минувшей неприятности. На небосклоне еще оставались редкие клочья белых облаков, но потом они куда-то пропали, и солнце щедро осветило заискрившуюся в белой одежде местность. Началось быстрое таяние рыхлого снега, заструились ручейки.
В пути нам пришлось преодолевать возникшие озерки воды и попадать иногда в месиво пропитанного водой снега. Мы шли в весеннюю распутицу, шагая по целине и не встречая ни дорог, ни даже протоптанных троп.
Над рыжеватыми пятнами проталин взлетали куропатки. Ожившая природа наполнялась их весенними призывными голосами. Токующий на бугорке петушок поднял распущенный веером хвост, закинул голову назад и, волоча по земле белые крылья, самозабвенно пел: «тыр-тыры-ры-ры… тыр-тыры, ры-ры, рарау… Кабьяву, кабьяву, кабьяву…»
Утром мы поставили палатку на солнцепеке, среди лесной прогалины, для чего пришлось немного вскарабкаться по южному склону в верхний этаж лесного пояса. На почти обнаженном от спета скате бугра, среди мха, проглянули крошечные побеги полярной ивы. Кора у них приобрела зеленый оттенок. Там, где снег еще не растаял, он едва прикрывал почву топким слоем и теперь быстро исчезал.
Просыпалась земля. Шевельнулся вытянутый в стрелку лист вейника — при таком безветрии он мог шевельнуться только под напором восходящих весен них соков. Показались из-под снега старые, перезимовавшие листья кашкар-иика (рододендрона золотистого). Даже находясь под снегом в течение долгой зимы, они сохранили зеленое вещество — хлорофилл. С помощью его кашкарник с первого же дня своего освобождения из заточения обеспечивался питанием.
По берегам озера и по окнам воды (чистяям) среди тающих льдин слышались мелодичные, призывные песни куликов. С шумом рушились в воду подтаявшие закраины льда. Слегка звенели, словно хрустальные, тонкие обломки льдинок, гонимые ветром.
В восьми километрах к востоку от нашей палатки простирались отельные оленьи пастбища. Они располагались у подножия холмистого увала. Рельеф местности обеспечивал защиту стада от холодных ветров с севера. Под неглубоким рыхлым покровом снега щедро устилали почву ягели и иные кормовые лишайники. Животные сощипывали молодые побеги, листья и цветки пушицы, проглядывающие кое-где на сырых луговинах проталин. Люди старались не беспокоить оленей — пусть до появления комаров поправляются после зимнего недоедания.
На белесовато-зеленой моховой подстилке, среди приземистых кустов тальника, лежал малыш олененок. По словам пастуха, он появился на свет четверть часа назад. Оленуха-мать, успевшая обласкать детеныша шершавым языком, беспокойно глядела на нас темными влажными глазами. Олененок поднял голову и, упираясь копытцами в мягкую моховую дерновину, пытался встать на длинные, дрожащие ножки. Пастух быстро разжег костер и поместил малыша так, что тот хорошо согревался.
Обычно за ходом отела ведется неослабное наблюдение. Беременные самки-важенки были отделены от общего стада, которое выпасалось по другую сторону стойбища на расстоянии не ближе одного километра. Ни шум в стойбище, пи изредка прорывавшиеся беспокойные самцы и резвые годовалые телята не мешали важенкам спокойно разрешаться от бремени. В этот день появилась на свет дюжина оленят.
Отел оленей заканчивался. Оленеводы уже знали, насколько прибавилось стадо. Некоторые новорожденные оленята были застигнуты неожиданными заморозками, но не погибли благодаря тому, что удалось своевременно отогреть их в ярангах.
Я подошел к стойбищу. По случаю удачного отела чукчи устроили праздник радости (кильвэергин). К празднику готовили свежее оленье мясо: женщины разделали тушу убитого животного.
Возвращаясь с работы, я увидел пастуха, переходящего вброд речку. Оберегая олененка от простуды, он бережно нес его на руках, пока не оказался на другом берегу.
Вскоре потянуло с юга легким ветерком и стало заметно теплее. На небе появились тучи. Даль словно окуталась легкой дымкой. И вдруг по туго натянутым полотнищам палатки, как бы нехотя, застучали мелкие капли дождя. Водяные капли нежно касались «рубашек», одевающих почки растений, обмывали их сверху, и дождевая влага проникала в слегка раскрытые уста почек. Почки набухали, из них вот-вот готовы были показаться клейкие листочки.
Теперь, после первого весеннего дождя, снегу долго не улежать. Так мы думали вечером, а ночью неожиданно повалил снег. Подул сильный ветер, закрутила пурга. С продолжением похода пришлось повременить, да и оленей решили подкормить.
Повсюду образовалась свежая пороша. Отойдя около километра к западу от палатки, я набрел на следы лисицы. Словно отпечатанные на снегу мягкой кистью, они цепочкой уходили на север, навстречу ветру. Такую цепочку могли оставить лишь лапы, которые не только бегают и ловят, но и превосходно осязают. Видимо, лиса передвигалась, как обычно, мелкой рысью — трусцой. Делая небольшие шажки, она как бы семенила ногами.
Сначала след шел по прямой линии, словно по линейке, потом обошел вокруг заросли карликовой березки и потянулся к кочкам. Петли обходов сменялись поворотами под острым и прямым углами. В одном месте след образовал на снегу восьмерку. Удлиненное туловище и мускулистые лапы лисицы позволяли ей выделывать по ходу самые неожиданные «вензеля».
Эта «вышивка» на снегу тянулась уже метров триста, когда впереди обозначилась и сама лиса в своей лохматой, слегка полинявшей шубе. Огневку, по-видимому, увлекла какая-то добыча: она старательно рыла в снегу ямку, ее лапы быстро мелькали.
Вдруг лисица, склонив на бок голову и пристально глядя в землю, замерла, будто к чему-то прислушиваясь. Ее острое рыльце как бы улыбалось. Внезапно лиса быстро подняла передние лапы и прыгнула вперед. Теперь нос ее был опущен в снег, и, потряхивая головой, она что-то искала, по затем остановилась. Видимо, добыча ускользнула. Вот лапы плутовки снова замелькали, поуже немного впереди прежней ямки.
Здесь лиса как бы застыла на мгновение, потом приподнялась на задние лапы и выпрямила поднятый пушистый хвост. В таком положении она сильно подпрыгнула вверх и, выруливая хвостом, упала сразу четырьмя лапами, пробивая слой снега, у приземистого куста тальника. Возможно, она уловила шорох пробирающейся под снегом полевки, которую выгнала снизу рытьем. Уткнувшись мордой в снег, к основанию куста, лисица наконец схватила добычу и проглотила ее.
Тут она, видимо, услышала позади себя подозрительный шорох и, увидев человека, стремительно прыгнула в сторону и пустилась наутек. Теперь ей помогал прекрасно развитый слух. Благодаря тонкому чутью и своеобразной смекалке лисице нередко удавалось ускользнуть из опасной для нее обстановки, но ее подводило иногда слабое зрение.
Коравги с интересом выслушал мой рассказ о встрече с лисой и при этом заметил, что, помимо красной лисицы (огневки), здесь встречаются: белодушка, сиводушка и, как большая редкость, чернобурка. Лисицы светлой окраски попадаются чаще, если идешь на север, по направлению к тундре.
Охотнику приходилось добывать лисицу на манок, то есть подражая ее отрывистому лаю. Заметив лисицу, он находит какое-нибудь подходящее укрытие и, притаившись, начинает подавать голос. Иногда лиса, увлеченная охотой, не сразу его слышит, но потом проявляет интерес к появлению соперницы и, желая отогнать ее подальше, приближается к месту засады. Тут она и становится жертвой своего любопытства. Коравги неоднократно замечал, что лисица превосходно знает местность и умеет к ней примениться, спасаясь от преследования.
…Вдруг вдали послышался выстрел. Вскоре появился худощавый, высокого роста человек с продолговатым (востроватым, как здесь говорят) лицом. В руках у него винчестер, у пояса, на ремне, кружка, сбоку охотничий нож, на шее. кисет с табаком и спичками. С таким негромоздким снаряжением, да еще с осколком кирпичного чая в кармане местный охотник отправляется в дальнюю дорогу. Не удивительно, что ему удается преодолевать большие переходы.
Мы пригласили его к костру. За чаем разговорились. По национальности он одул (юкагир). Живя в Заполярье, где не собирают жатву на полях, одулы издавна искали пищу в реках и лесах, расселялись по Колыме, Индигирке, Яне и другим рекам северо-востока Азии.
С наступлением весны, когда вскрывались реки, одулы собирались в путь, строили большие плоты — мино и легкие лодочки — ветки. Древнеюкагирский плот — мино (из бревен, связанных прутьями тальника) по форме напоминал треугольник: вершина треугольника соответствовала носу, основание — корме. Плот управлялся двумя или четырьмя веслами. Возвышение посредине плота занимала семья охотника со своим хозяйственным скарбом. На таких плотах они спускались со всех притоков в Колыму. Вода как бы связывала воедино отдельные роды этого речного заполярного народа.
Впереди плотов на мелких челноках-долбленках из тополя, управляя единственным двухлопастным веслом, плыли мужчины-добытчики. Они промышляли птицу, дикого оленя, лося, назначали место сбора, куда плоты причаливали. Берег, где останавливался в конце июня примитивный юкагирский флот из плотов и челноков, покрывался урасами[3].
В пору удачной охоты в урасах не угасали огни, с очагов не снимались котлы: варили мясо. Начиналось народное веселье, парни и девушки исполняли круговой танец. Пляски сопровождались играми и пением. Часто исполнялась протяжная песня — так называемая андыщина на юкагирский лад. Андыщина не требовала ни рифмы, ни размера, и песня часто превращалась в своеобразную импровизацию.
… В прошлом году Фома (так звали нашего гостя) охотился на белого медведя на Медвежьих островах. Там пять маленьких островов, самый большой — Четырехстолбовой. На нем среди нагромождений обломков гранита возвышаются четыре высоких каменных столба.
На Четырехстолбовом острове в марте — апреле охотничий промысел на белых медведей в полном разгаре. Как правило, медведицы, ожидающие потомства, устраивают свои берлоги не на морских льдах, а непременно на суше. В начале октября они выходят на морской берег и начинают подыскивать удобное для зимовки место. Обычно по нраву им приходится крутой, заносимый сугробами склон. На нем они вырывают в снегу яму и залегают на долгую зиму (в отличие от самцов, которые на зиму в берлогу почти не ложатся).
Достраивают жилище полярные метели. Место лежки с каждым днем все больше и больше заносится снегом. Постепенно над зверем снег, согретый дыханием и теплотой, обтаивает и обмерзает, образуется сводообразная пещера.
Снаружи над пещерой завывает пурга, позднее нависает непроглядная ночь и полыхает полярное сияние. А под снегом теплится жизнь, и в феврале самка обзаводится потомством, обычно двумя (редко одним или тремя) чисто белыми, вначале слепыми медвежатами, почти одинакового размера и веса.
Только в марте мать проделывает в потолке берлоги круглую отдушину. Тогда на белом фоне охотнику нетрудно различить черное отверстие. Нередко оно оказывается на высоте свыше тридцати метров от подошвы склона.
Переметаемый метелями снег зачастую образует у подножия склона высокий забой настолько крепкий, что лопата его не берет. Чтобы подняться к берлоге, приходится действовать топором, вырубая ступеньки. Добравшись до отдушины, охотник вырубает себе небольшую площадку: стоять на крутом снежном склоне неудобно, того и гляди сорвешься вниз. Остается раздразнить медведицу настолько, чтобы она высунулась из берлоги. Тогда товарищ охотника имеет полную возможность сразить зверя пулей из винтовки.
Если охотник не потревожит медведицу, то она, не выходя из берлоги, кормит медвежат до середины марта. С середины марта солнце поднимается высоко и начинает пригревать сильнее: приближается весна. Медвежата уже подросли и могут самостоятельно передвигаться.
Медведица проламывает потолок берлоги и вылезает наружу. Однако на первых порах она еще оставляет малышей в берлоге и выходит на поиски пищи одна. Вскоре мать начинает брать с собой и медвежат и бродит с ними вблизи берлоги. Ее не страшат ни морозы, ни пурга. Не только взрослые белые медведи, но и медвежата превосходно приспособлены к арктическим невзгодам среди ледяной пустыни. Густая белая шерсть надежно защищает их от холода.
Когда медвежата окрепнут на Свободе, семья окончательно покидает берлогу и бродит по острову, отыскивая еду: перезимовавшие ягоды толокнянки и брусники, корни и сухие стебли растений, выкопанные из-под снега, и даже мох. Обремененная семьей, медведица двигается медленно, часто отдыхая и выкапывая малышам и себе неглубокие ямки. Покормив медвежат, она продолжает двигаться далее.
Фома неоднократно видел такие прогулки семейства. Шествие возглавляет медведица. Переваливаясь на ходу, она неторопливо бредет впереди, часто оглядываясь на медвежат. Если те отстают, она урчанием подзывает их к себе, а в случае неповиновения возвращается, носом и лапами подталкивает их вперед, прибегая иногда к шлепкам.
Медвежата бегут по снегу, перекатываясь из стороны в сторону, как пушистые снежные шары, ложатся и валяются на спине, кувыркаются, затевают потасовки, норовя толкнуть друг друга или угостить увесистой затрещиной. Иногда они обгоняют мать, путаются у нее под ногами. Медведица терпеливо возится с малышами. Растут они очень быстро: полугодовалый медвежонок достигает в длину свыше метра с четвертью. Помимо материнского молока, он питается уже и другим кормом.
Когда малыши окрепнут и могут преодолевать дальние расстояния, медведица покидает остров, перебирается на дрейфующий морской лед и начинает здесь свой промысел (в эту пору появляются первые нерпы).
Хотя белый медведь и живет на суше, но плавучие льды и береговой припай — его родная стихия. Зимовщики первой дрейфующей полярной станции «Северный полюс» видели медведицу с медвежатами на льдах под 88 градусом северной широты.
Поделиться книгой: