Помоги проекту - поделись книгой:
Он так и не смог объяснить нам, чем же не понравилась ему Анна Ахматова, принявшая его ласково, гостеприимно. Он не сказал определённо, но как будто жалел, что поехал к ним».
Больше они никогда не виделись и, по-видимому, неслучайно.
«Старики». Зоя Иеронимовна была дочерью И. И. Ясинского, у которого часто собирались петербургские литераторы старшего поколения. Жили Ясинские в Лесном (Головинская улица), на Чёрной речке. Это была окраина Петербурга, в которой смешались старомодный уют века прошлого с веком нынешним. Дом Иеронима Иеронимовича напоминал просторную зимнюю дачу, гостиная которой вмещала до сорока человек. С осени в Лесном стал часто бывать Есенин. На Зою Сергей Александрович произвёл чарующее впечатление.
«Мне, – вспоминала она, – сверстнице Есенина, молодой поэт показался немного старше своих лет, ему можно было дать и двадцать один год: на лице лежала печать озабоченности, житейского опыта. Он был немного выше среднего роста. Одевался по-европейски и никакой русской поддёвки не носил. Костюм, по-видимому, купленный в магазине готового платья, сидел хорошо на ладной фигуре, под костюмом – мягкая рубашка с отложным воротничком. Носил он барашковую шапку и чёрное пальто. Так одевались тогда в Питере хорошо зарабатывавшие молодые рабочие.
Есенин имел городской вид и отнюдь не производил впечатления провинциала, который „может потеряться в большом городе“. Держался он со скромным достоинством и не отличался застенчивостью».
В 1915 году Ясинскому было шестьдесят пять лет, примерно таковым являлось и его окружение. «Старики» вспоминали былое. Рассказы их о Тургеневе, Гончарове, Салтыкове-Щедрине, Гаршине, Софье Перовской и Кибальчиче в ярких картинах воспроизводили историю последнего полувека, были занимательны и поучительны. Конечно, говорили о войне, о правительственных перемещениях, воровстве в армии и разложении самодержавия.
На таких собраниях Есенин читал стихотворения, в которых больше чувствовался «крестьянский дух». Их встречали с одобрением, обсуждали и разбирали. Ясинский, ссылаясь на классиков, советовал Сергею Александровичу соблюдать правила русской грамматики, не злоупотреблять словами, которые непонятны читателям, не отсекать слоги в словах и в падежных окончаниях. Словом, поэт не без пользы проводил время среди «стариков» Лесного.
Есенина приглашали в самые разные семьи. «Помню, – писал В. С. Чернявский, – случилось мне быть спутником Сергея в очень аристократическом доме, где всё было тихо и строго. Его позвали прочесть стихи старому, очень почтенному академику, знатоку литературы и мемуаристу[15]. В чопорной столовой хозяйка дома тихонько выражала удивление, что он такой „чистенький и воспитанный“, несмотря на простую ситцевую рубашку, что он как следует держит ложку и вилку и без всякой мещанской конфузливости отвечает на вопросы».
Нет, Есенин всё-таки робел перед сановным академиком и, когда тот обращался к нему, норовил встать. Чернявский тихонько дёргал за рубашку, чтобы он сидел. Старик снисходительно слушал чтение стихов, одобрял их, но не без замечаний:
– Милый друг, а Пушкина вы читали? Ну так вот, подумайте сами, мог ли сказать Пушкин, что рука его крестится «на извёстку колоколен»?
Последовало длинное поучение о грамматике и чистоте русского языка. Покрасневший Есенин стоял вытянувшись в струнку.
«Старики» с самыми добрыми намерениями наставляли молодого поэта. Тот же И. И. Ясинский советовал:
– Пишите просто, к этому вы всё равно придёте, милочка. Читайте больше Пушкина, читайте и перечитывайте Пушкина по два часа ежедневно.
– Что мне Пушкин! – взорвался Есенин. – Я буду больше Пушкина!
Это «скромное» заявление было сделано на заседании общества поэтов имени Константина Случевского. Ошарашенные такой амбициозностью двадцатилетнего поэта, члены общества молчали.
Замечательный лирик был крайне самолюбив и с трудом сдерживал барственно-покровительственное отношение сильных мира сего. Характерен в этом плане случай у графини Клейнмихель, представительницы одного из крайних монархических течений. В один из «четвергов» графини в шикарном особняке на Сергиевской собралось общество, близкое к придворным кругам. «За парадным ужином, – рассказывает современник, – под гул разговоров, звон посуды и лязг ножей, Есенин читал свои стихи и чувствовал себя в положении ярмарочного фигляра, которого едва удостаивают высокомерным любопытством. Он сдерживал закипавшую в нём злость и проклинал себя за то, что согласился сопутствовать Клюеву. Когда они собрались уходить и надевали в передней свои тулупы, важный старик дворецкий с густыми бакенбардами вынес им на серебряном подносе двадцать пять рублей.
– Это что? – спросил Есенин, внезапно багровея.
– По приказанию её сиятельства, вам на дорожку-с!
– Поблагодарите графиню за хлеб-соль, а деньги возьмите себе! На нюхательный табак!
И ушёл, хлопнув дверью».
Выступления в Москве. 1916 год начался для Есенина с поездки в Москву. 7–10 января он вместе с Клюевым выступал в лазарете для раненых при Марфо-Мариинской общине (Б. Ордынка, 34). Это медицинское заведение находилось под патронажем великой княгини Елизаветы Фёдоровны, сестры императрицы. 12-го неразлучная пара была уже в доме самой великой княгини. Художник М. В. Нестеров, оказавшийся среди приглашённых, оставил зарисовку выступавших:
«В противоположном конце комнаты сидели сказители. Их было двое: один молодой, лет двадцати, кудрявый блондин, с каким-то фарфоровым, как у куколки, лицом. Другой – сумрачный, широколицый брюнет лет под сорок. Оба были в поддёвках, в рубахах-косоворотках, в высоких сапогах».
Следующее выступление Есенина и Клюева проходило в галерее Лемерсье на Петровке. Организовало его Общество свободной эстетики. Литературовед и историк русской поэзии И. Н. Розанов вспоминал: «Распорядитель объявил, что стихи будут читать сначала Клюев, потом… последовала незнакомая фамилия. „Ясенин“ послышалось мне. И когда через полгода я купил только что вышедшую „Радуницу“, я не без удивления увидал, что фамилия автора начинается с „е“ и что происходит она не от „ясень“, а от „осень“, по-церковнославянски „есень“».
С. Есенин
Есенин начал своё выступление с чтения стихотворения «Сказание о Евпатии Коловрате», а Клюев – с «Беседного выигрыша»:
В перерыве И. Н. Розанов прислушивался к разговорам публики. В основном говорили о Клюеве. «Но среди слушателей раздавались и голоса, отдававшие предпочтение безвестному до сих пор в Москве Есенину перед гремевшим в обеих столицах Клюевым. Мне лично Клюев показался слишком перегруженным образами, а местами и прямо риторичным. Есенина я, как и многие другие, находил проще и свежее. Были стихотворения, понравившиеся мне целиком, например „Корова“:
Кажется, первый раз в русской литературе поэт привлекал внимание к горю коровы».
К последнему замечанию Розанова можно добавить, что Сергей Александрович любил всех животных и в стихотворении «Я обманывать себя не стану…» писал: «Для зверей приятель я хороший». И, кстати, когда он находился в Москве, в «Биржевых ведомостях» было напечатано его замечательное стихотворение «Лисица»:
Выступление петербургских гостей москвичи приняли довольно сдержанно: ни бурных аплодисментов, ни охов и ахов не было. «Жавороночек», как называл Клюев своего напарника и «сына», большинству публики понравился, фамилию его запомнили. Но и только. Конечно, это было немало, но не для молодого честолюбца, избалованного своими успехами в столице. Сдержанным оказался и отчёт об этом вечере, напечатанный 22 января в московской газете «Утро России»:
«Вчера Общество свободной эстетики утроило вечер народных поэтов Н. Клюева и С. Есенина. Поэты ещё до чтения своих стихов привлекли внимание собравшихся своими своеобразными костюмами: оба были в чёрных бархатных кафтанах, цветных рубахах и жёлтых сапогах. После небольшого выступления И. И. Трояновского, указавшего, что Н. Клюев слушателям уже известен, а г. Есенин выступает в Обществе свободной эстетики первый раз, поэты начали чтение стихов. Н. Клюев прочёл былину-сказание „О Вильгельмище, царе поганыем“, а г. Есенин – сказание о Евпатии Коловрате. Затем поэты читали поочерёдно лирические стихотворения. В произведениях обоих поэтов в значительной мере нашла своё отражение современная война».
И стандартное заключение: «Оба поэта имели у слушателей успех».
Симптоматично определение выступления Есенина и Клюева в Обществе свободной эстетики А. Р. Изрядновой, гражданской жены Сергея Александровича:
Георгий Изряднов. Сын С. Есенина и А. Изрядновой
– В «Эстетике» на них смотрели как на диковинку.
Запись о пребывании Есенина в Москве занимает в воспоминаниях Анны Романовны один абзац. И в нём ни малейшего намёка на то, что Сергей Александрович был у неё и повидал сына, которому как раз 21 января исполнился год и один месяц. А это, по-видимому, было для Изрядновой более важно, чем отметить только факт пребывания отца её сына в Москве. Скорее всего, Есенин не сделал этого.
Первый сборник стихов. 24 января Есенин вернулся в Петроград. Там его ждала радость – выход первого сборника стихов. Название ему Сергей Александрович дал по празднику Радуницы (радость), который предвещал Пресветлое Воскресение, то есть новый приход Христа:
Выход сборника для двадцатилетнего поэта был, конечно, большим успехом и большой радостью. О том, как Есенин воспринял это событие, вспоминал журналист М. П. Мурашёв: «Получив авторские экземпляры, Сергей прибежал ко мне радостный, уселся в кресло и принялся перелистывать, точно пестуя первое своё детище. Потом, как бы разглядев недостатки своего первенца, проговорил:
– Некоторые стихотворения не следовало бы помещать.
Я взял книгу, разрезал упругие листы плотной бумаги и перечитывал давно знакомые строки стихов».
Из «давно знакомых стихов» Михаил Павлович процитировал стихотворение «В хате»:
Стихи из будущего сборника Есенин неоднократно читал на различных вечерах. Актёр В. С. Чернявский вспоминал об одном из таких поэтических вечеров:
– С радостью начал он чтение стихов, вошедших после в «Радуницу». Первое впечатление нас совершенно пронзило – новизной, трогательностью, настоящей плотью поэтического чувства. Ему не давали отдохнуть, просили повторять, целовали его, чуть не плакали. И менее, и более экзальтированные чувствовали, что тут, в этих чужих и близких, не очень зрелых, но тёплых и кровных песнях, – радостная надежда, настоящий народный поэт. Но ему пришлось разъяснять свой словарь, мы ведь были «иностранцы» и ни «паз», ни «дёжка», ни «улогий», ни «скатый» не были нам известны.
Выход сборника хорошо встретили и критики, которые не пеняли автору за обилие диалектизмов, а, напротив, приветствовали их введение в современный русский язык, сравнивали Есенина с другими русскими поэтами, и не в их пользу. «Стихи его очаровывают, прежде всего, своею непосредственностью, – писала З. Д. Бухарова, – они идут прямо от земли, дышат полем, и даже более прозаическими предметами крестьянского обихода… Вот поистине новые слова, новые темы, новые картины! И как недалеко надо ходить за ними».
Очень лестно отозвался о поэте журнал «Вестник Европы»[18]: «Он превращает в золото поэзии всё – сажу над заслонкою, и кота, который крадётся к парному молоку, и кур, беспокойно квохчущих над оглоблями сохи, и петухов, которые запевают „обедню стройную“, и кудлатых щенков, забравшихся в хомуты. Поэзия разлита всюду. Умей только ощущать её» (1, 470).
Счастливый автор щедро раздаривал своё первое детище:
«Другу славных дел о Руси „Страде великой“ Михаилу Павловичу Мурашёву на добрую память. Сергей Есенин. 4 февраля 1916 г. Петроград».
С. Есенин. С портрета художника А. Москаленко
«Самому доброму, самому искреннейшему писателю и человеку во ипостаси дорогому Иерониму Иеронимовичу Ясинскому на добрую память от размычливых упевов сохи-дерёхи и поёмов Константиновских-Мещёрских певнозобых озёр. Сергей Есенин. 1916 г., 7 февр. Пт.».
«Максиму Горькому, писателю земли и человека, от баяшника соломенных суёмов Сергея Есенина на добрую память. 1916 г. 10 февр. Пт.».
«Другу Натану Венгрову на добрую память от ипостаси сохи-дерёхи за песни рыцаря, который ничего не ответил, когда спросили его о крови».
Молодой поэт, полный физических и творческих сил, озорничал: «Провоняю я редькой и луком и, тревожа вечернюю гладь, буду громко сморкаться в руку и во всём дурака валять…» Загадывая высоким адресатам филологические ребусы, внутренне он смеялся, представляя себе, с каким старанием они будут искать в словарях ответ на своё недоумение.
На царской службе. Мир между тем всё больше и больше погружался в кровавую трясину мировой бойни. Война требовала всё новых жертв. 25 марта на действительную службу был призван и Есенин. Перед уходом в армию он зашёл к М. П. Мурашёву – принёс ему на сохранение свои рукописи; черновые наброски передал Михаилу Павловичу со словами:
– Возьми эти наброски, они творились за твоим столом, пусть у тебя и остаются.
М. П. Мурашёв вспоминал: «За обедом мы много говорили о петроградской литературной жизни. Сергей в этот раз рассказал о своих литературных замыслах: он готовился к написанию большой поэмы. После обеда, когда перешли в кабинет, он прочёл несколько новых стихотворений и в заключение преподнёс мне свой портрет, написав на нём:
Принимая подарок, я сказал:
– Спасибо, дорогой Сергей Александрович, за дружески тёплую надпись, но сохранить о себе память должен просить тебя я, так как я старше тебя намного и, естественно, должен уйти к праотцам раньше твоего.
– Нет, друг мой, – грустно ответил Сергей, – я недолговечен, ты переживёшь меня, ты крепыш, а я часто трушу перед трудностями. Ты умеешь бороться с жизнью.
Сергей Есенин стал звать меня с собой к Блоку.
– Уж больно хочется повидать Александра Александровича, а я уже с месяц не видал. Миша, позвони ему по телефону, может быть, у него найдётся полчаса для нас».
Блока дома не было, но ожидали его скорого прихода. Друзья решили идти наобум. Встретили их сообщением о том, что Александр Александрович звонил и сказал, что придёт поздно. Возвращались по набережной Пряжки. Вечер был тёплый. Солнце опускалось за мрачные корпуса судостроительных заводов.
Прошли набережную Мойки, вышли к Новому адмиралтейству, повернули на Английскую набережную, изобиловавшую особняками петербургской знати. Через Николаевский мост вышли к Сенатской площади. Лёд на Неве почернел, переходы по нему были закрыты. В лучах заходящего солнца набережные реки казались особенно красивыми.
– По этой набережной любил ходить Александр Сергеевич Пушкин, – задумчиво произнёс Есенин.
Здесь и расстались, каждый пошёл в свою сторону. Настроение, в котором Сергей Александрович дарил свой портрет Мурашёву, не улучшилось. Как бы продолжая разговор с ним, он набросал стихотворение на память другу:
С помощью друзей Сергей Александрович был откомандирован на службу в Царскосельском военно-санитарном поезде № 143. На нём он дважды подъезжал к линии фронта, а один раз съездил в Крым. Служба не особо отягощала его, к тому же он скоро заболел.
16 мая Есенин перенёс операцию по удалению аппендицита и после выздоровления получил на две недели увольнительный билет. В середине июня он неожиданно появился в Константинове. А. А. Есенина, младшая сестра Сергея Александровича, рассказывала:
– Полковник Ломан, под начальством которого находился Сергей, позволял ему многое, что не полагалось рядовому солдату. Поездки в деревню, домой, тоже были поблажкой полковника Ломана. Отец и мать с тревогой смотрели на Сергея: «Уж больно высоко взлетел!» Да и Сергей не очень радовался своему положению. Поэтому его приезды домой, несмотря на внешнее благополучие, оставили что-то тревожное.
Недолгое пребывание в Константинове навеяло поэту очередной лирический шедевр:
Тема «о невозвратных и далёких», саднящая сердце своим «никогда», стала прочным поэтическим настроением Есенина; здесь он наиболее искренен и лиричен, поднимается до высочайших высот мастерства.
Упомянутый выше полковник Д. Н. Ломан был штаб-офицером для особых поручений при дворцовом коменданте. В автобиографии 1923 года Сергей Александрович писал о нём: «При некотором покровительстве полковника Ломана, адъютанта императрицы, был представлен ко многим льготам».
В числе этих льгот были поездки в Петроград. 3 июля Есенин оказался на вечере у М. П. Мурашёва. Собрались авторы, участвовавшие в литературных альманахах «Дружба» и «Творчество». Обсуждалась репродукция с картины Яна Стыки «Нерон, поджигающий Рим». Поинтересовались мнением Есенина.
– Не найти слов ни для оправдания, ни для обвинения, судить трудно, – тихо сказал поэт.
Тем не менее через какое-то время подошёл к столу и вписал в открытый альбом хозяина следующие строки:
Михаил Павлович был поражён содержанием стихотворения и спросил:
– Сергей, что это значит?
– То, что я чувствую, – прозвучало в ответ.
Через десять дней Есенин опять был у Мурашёва. Пришёл и А. А. Блок. Михаил Павлович показал ему стихотворение друга. Александр Александрович внимательно прочитал его, покачал головой и позвал к себе автора:
– Сергей Александрович, вы серьёзно это написали или под впечатлением музыки?
Поделиться книгой: