Белларион. Жатва.

— Но, мессер, вы должны уважать суд, — увещевающим тоном продолжал подеста, словно забыв о существовании слова «мошенник», которым он совсем недавно награждал Беллариона. — Вы просто обязаны сообщить нам свою версию происшедшего, чтобы мы могли принять решение, как поступать с вами.

— Хорошо, — ответил Белларион, — но, увы, я немногое могу сказать вам, поскольку я не присутствовал в самом начале ссоры, разыгравшейся между графом Спиньо и мессером Барбареско. Я услышал шум и крики о помощи, но граф Спиньо был уже мертв, когда я появился в комнате, откуда они доносились. Увидев меня и решив, что я могу их выдать, мессер Барбареско и его друзья напали на меня, но мне удалось ранить хозяина дома и закрыться в одной из комнат, откуда я ускользнул через окно. Поверьте, ваше превосходительство, если бы не стража, мне ни за что не удалось бы выбраться оттуда целым и невредимым.

Такая история, по мнению Беллариона, должна была убедительно прозвучать для ушей регента, но подеста отнюдь не был удовлетворен ею.

— Я куда более охотно поверил бы вам, — с вызовом в голосе заявил последний, — если бы вы смогли объяснить нам, почему граф Спиньо и вы сами оказались в момент происшествия полностью одетыми, в то время как все остальные были в ночных рубашках. Одно это говорит о том, кто был агрессором, а кто — жертвой.

Белларион взглянул на регента, но тот словно замер в своем кресле и лишь сурово и строго глядел на него в упор, у него мелькнула мысль, что как шпион он может представлять собой ценность для регента лишь в том случае, если умолчит о своей миссии в доме Барбареско.

— Я не знаю, почему граф Спиньо был одет, — решительно заявил он.

— Сам же я был в тот вечер во дворце, вернулся поздно и от усталости задремал, сидя в кресле.

Беллариону показалось, что во взгляде регента промелькнуло одобрение. Но подеста медленно покачал головой.

— Весьма неубедительное объяснение, — усмехнулся он. — Может быть, вы придумаете что-нибудь получше?

— Что может быть лучше правды? — твердо и несколько заносчиво ответил Белларион. — Вы требуете объяснить вещи, которые лежат вне моего понимания.

— Увидим, — угрожающим тоном произнес подеста. — Дыба неплохо освежает память и часто заставляет вспомнить даже основательно забытые детали.

— Дыба? — переспросил, внутренне задрожав, Белларион и умоляюще взглянул на регента, ища его поддержки. Но тот уже шептал что-то на ухо мессеру Алипранди, и в следующее мгновение представитель Милана обратился к подесте:

— Ваше превосходительство, можно мне взять слово?

Подеста с изумлением уставился на него: не часто послы иностранных государств подавали свой голос, когда разбиралось дело об убийстве и разбое.

— Прошу вас, синьор Алипранди.

— Ваше превосходительство, мне хотелось бы напомнить вам, что обвиняемый заявляет о своих близких отношениях с графом Бьяндратским. Нельзя ли прервать заседание до тех пор, пока этот факт не будет документально подтвержден?

Болезненно реагирующий на любое постороннее вмешаельство в судебный процесс, подеста недовольно вскинул голову. Но прежде чем он успел ответить, регент поспешил поддержать предложение посла:

— Мессер де Феррарис, я прошу вас правильно оценить ситуацию: если обвиняемый в самом деле тот, за кого выдает себя, тогда применение к нему крайних мер воздействия Может вызвать неудовольствие нашего высокого друга графа Бьяндратского.

Подеста опустил голову. Наступила пауза.

— Каким образом обвиняемый может доказать свое происхождение? — спросил он наконец.

— У меня было письмо от аббата монастыря Всемилостивой Божьей Матери в Чильяно, которое стащил Лорендзаччо… — начал Белларион.

— У нас есть это письмо, — нетерпеливо прервал его подеста. — Но там ничего не говорится о вашем предполагаемом усыновлении.

— Он утверждает, что пришел из монастыря в Чильяно, куда синьор Фачино Кане отдал его на воспитание много лет назад, — вновь вмешался мессер Алипранди. — В интересах правосудия убедиться в истинности его слов. К счастью, это нетрудно сделать — достаточно привезти сюда из монастыря кого-нибудь из монахов, чтобы они могли свидетельствовать в его пользу.

Подеста задумчиво потрепал бородку.

— Ну и что дальше? — с сомнением в голосе произнес он.

— Тогда, мессер, вы сможете избавиться от подозрений насчет связи этого юноши с бандитом, а трагические события прошлой ночи могут предстать перед вами в несколько ином ракурсе.

И, к разочарованию зевак, рассчитывавших на более продолжительный спектакль, судебное заседание на этом закончилось, а Белларион лишний раз имел возможность убедиться в том, сколь многое в жизни зависит от удачного выбора родителей.

— Вор, шпион, убийца, — так, встретившись после суда с Дионарой, отозвалась о Белларионе принцесса Валерия, вложив в эти нелестные характеристики, казалось, весь гнев и негодование, на которые была способна. — Дура, как только я могла поверить ему. Он разбил все мои надежды.

— Но что, если он действительно тот, за кого выдает себя? — участливо спросила монна [47] Дионара, озабоченная подавленным настроением своей госпожи.

— От этого он не станет лучше. Его послали шпионить за мной, чтобы раскрыть заговор. Мое сердце не обманывало меня, но я почему-то больше прислушивалась к его болтовне.

— Зачем же он умолял вас порвать с заговорщиками, если сам был шпионом?

— Чтобы подробнее узнать о наших планах. Это он убил Спиньо, а Спиньо был самый умный, верный и смелый из всех моих друзей. Он один умел обуздать горячность остальных или в нужный момент подтолкнуть их к решительным действиям.

Глаза принцессы наполнились слезами.

— А почему тогда его арестовали? — недоуменно спросила Дионара.

— Случайно. Это не входило в планы регента. Я пришла сегодня только для того, чтобы увидеть, как он сумеет выпутаться из этой заварухи, — и я увидела.

Однако для мадонны Дионары все случившееся представлялось не столь кристально ясным.

— И все-таки я не понимаю, зачем Беллариону понадобилось убивать графа.

— Неужели? — ироничным тоном сказала принцесса. — Нетрудно представить себе, что произошло прошлой ночью. Спиньо давно подозревал этого Беллариона, и после визита мошенника во дворец подозрения графа переросли в уверенность. Поздно ночью, дождавшись возвращения Беллариона в дом Барбареско, Спиньо задал ему несколько вопросов — я думаю, неудивительно, что они оба были полностью одеты, — и Белларион, спасая свою жизнь, зарезал графа. Поняв, что заговор сорван, Барбареско и всем остальным не оставалось ничего иного, как бежать из города. Разве не так?

Но мадонна Дионара с сомнением покачала головой.

— Если маркиз Теодоро вознамерился уничтожить вашего брата, то такой поворот событий расстраивает все его замыслы; и Белларион, будь он тем, кем вы считаете его, должен был во всеуслышание заявить на суде о существовании заговора. Почему тогда он промолчал об этом?

— Я не знаю, — призналась принцесса. — Нельзя сказать ничего определенного о намерениях регента до тех пор, пока они не станут для всех очевидны. И я уверена, что здесь далеко не все так просто, как может показаться. Разве ты не заметила взгляды, которыми обменялись маркиз Теодоро и этот мошенник? Разве ты не обратила внимания, что мессер Алипранди вмешался лишь после того, как регент что-то прошептал ему на ухо?

— Не понимаю, чем ему поможет заступничество Алипранди, если он не тот, за кого выдает себя.

— Он может быть кем угодно, — с нескрываемым презрением сказала принцесса Валерия. — Для меня это уже не имеет значения. Но я рискну высказать пророчество: мы никогда более не увидим в суде мессера Беллариона — ему любыми способами помогут бежать.

Глава XIV. ПОБЕГ

Итак, Беллариона снова отправили в тюрьму, но на этот раз не в общую камеру, которую в предыдущую ночь он разделял вместе с другими несчастными, а в устроенную в крепостной стене крохотную каморку с зарешеченным окном, выходившим на зеленую плодородную Ломбардскую равнину. Именно туда часом позже прибыл маркиз Теодоро собственной персоной, рассчитывая узнать, что же на самом деле произошло у синьора Барбареско. Нимало не смущаясь, Белларион лгал регенту в лицо столь же ловко, как совсем недавно делал это в суде, но на этот раз его слова были ближе к истине.

По возвращении из дворца, как сообщил он маркизу Теодоро, его подвергли обстоятельному допросу и, обвинив в двойной игре, связали и заперли на чердаке дома Барбареско. Граф Спиньо, беспокоясь за его жизнь, попытался освободить его, но конспираторы были начеку, — когда он и граф Спиньо спускались вниз по лестнице, на них неожиданно набросились синьор Барбареско и его сообщники. Бедный граф был убит, а ему, Беллариону, удалось с трудом отбиться от нападавших и закрыться в одной из комнат, из которой он впоследствии спасся через окно.

— Вероятно, графа Спиньо уже давно подозревали, — так закончил Белларион свое повествование. — Теперь-то я догадываюсь, что он тоже был вашим агентом. Но, по крайней мере, нам удалось расстроить заговор, заговорщики бежали, и ваше высочество может больше не опасаться за свою жизнь.

— Не опасаться! — неприязненно рассмеялся маркиз Теодоро и угрожающе нахмурился. — Ваша оплошность свела на нет все, что могло бы действительно обезопасить меня.

— Помилуйте, ваше высочество, в чем же я оплошал? Вероятно, мне следовало выложить на суде всю правду…

— Вы представляете себе, как бы это все выглядело? — сердито прервал его регент. — Я сначала уединяюсь в своем кабинете с каким-то никому не известным бродягой, а затем даже приглашаю его во дворец. Пускай я делал это ради того, чтобы разоблачить, но ведь можно заявить, что моей целью было сфабриковать улики против моего племянника. Как я смогу доказать обратное, когда граф Спиньо мертв, а Барбареско и его друзья исчезли? Не забывайте, в Монферрато у меня немало врагов помимо этих беглецов, и они будут рады воспользоваться любой моей оплошностью.

На мгновение Беллариону показалось, что маркиз запутался в своих собственных хитростях.

— Но разве побег Барбареско не подтверждает мой рассказ? — тихо спросил он.

— Если кому-нибудь вздумается опровергнуть его, никто уже не поверит слову такого проходимца, как вы. И как тогда буду выглядеть я, доверившийся вам?

— Мне кажется, что ваше высочество чересчур перестраховывается, — ответил Белларион. — В конце концов лишь чистосердечное признание позволит мне спасти свою шею.

Маркиз Теодоро холодно взглянул на Беллариона, и тот почувствовал, как по спине у него пробежал озноб. Он начал наконец-то понимать, что регент меньше всего хотел расследования, в ходе которого могло выясниться, что не кто иной, как сам маркиз Теодоро инспирировал этот заговор, используя сначала графа Спиньо, а затем и Беллариона.

— Какое значение имеет ваша шея? — медленно проговорил маркиз.

— Для меня — немалое, ваше высочество, хотя вы можете быть иного мнения.

— Вы становитесь помехой, друг мой, — усмехнулся его высочество, и взгляд его бледно-голубых глаз стал еще жестче. — Да, именно помехой,

— повторил он. — Герцог Джангалеаццо не стал бы долго возиться с вами. Он давно бы свернул шею, обремененную чересчур большой ответственностью. Благодарите Бога, что я не Джангалеаццо.

С этими словами он снял с левой руки плащ и извлек из его складок длинную веревку и два крепких напильника.

— Вы сможете вылезти наружу, если перепилите один из прутьев, — сказал он. — Идите своей дорогой и никогда больше не пересекайте границу Монферрато. В противном случае вас повесят без суда и следствия — это я вам гарантирую.

— Можете ни о чем не беспокоиться, ваше высочество, — поспешил ответить ему Белларион. — Вам не придется пожалеть об оказанном мне доверии.

— Наглец, как ты смеешь так со мной разговаривать? — воскликнул регент, смерил Беллариона презрительным взглядом и, повернувшись на каблуках, поспешно вышел из камеры.

На другой день весь город был взбудоражен известием о побеге заключенного из тюрьмы. Жители Касале высказывали самые фантастические предположения на этот счет, но лишь одно из них было настолько невероятным, что соответствовало действительности.

— Ну вот, — сказала принцесса Валерия своей преданной Дионаре, — разве мое пророчество не сбылось?

Но глаза ее смотрели грустно, и в голосе отнюдь не звучала нотка радости, которую обычно испытывает человек, сумевший угадать будущее.

А в это время Белларион уже брел по территории соседнего государства — Милана, однако все его мысли, невзирая ни на какие запреты и границы, оставались в Монферрато, с принцессой Валерией. «В ее глазах я мошенник, шпион и обманщик, — размышлял он, — но разве это удивительно — ведь она не знает, почему погиб Спиньо; впрочем, пускай считает меня кем хочет — самое главное, что она и ее брат сейчас в безопасности».

Эту ночь он провел в гостинице «Кандия», расплатившись за ночлег из той суммы в пять дукатов, которую она дала ему на непредвиденные расходы. «Когда-нибудь я верну ей долг сполна», — подумал он, отдавая деньги хозяину.

Раннее утро застало его уже на дороге, ведущей в Павию, но с каждой пройденной милей он все больше убеждался, что служение музам в значительной мере потеряло для него свою привлекательность. Он пришел к выводу, что его прежние воззрения на жизнь и на место, которое в ней занимают абстрактные науки, сильно поколеблены, а его еретический силлогизм, казавшийся ему неопровержимым, рухнул при первом же столкновении с реальностью. По крайней мере, богословы не ошибались в том, что в мире действительно существует зло, пускай не как эквивалент греха — на этот счет у него пока еще оставались сомнения, — но, вполне возможно, как движущая сила, в значительно большей степени влияющая на судьбы людей, чем обычно пассивное добро, чье могущество проявляется в лучшем случае через сопротивление злу и победу над ним. И, несмотря на осознание греховности и испорченности мира, Белларион определенно испытывал чувство сожаления, поворачиваясь к нему спиной, тем более что служба, которую он добровольно возложил на себя, так и осталась, по его мнению, не до конца исполненной.

Книга вторая

Глава I. ЧУДО С СОБАКАМИ

Вечер следующего после побега из тюрьмы Касале дня застал Беллариона в небольшом городке Виджевано, где он решил остановиться на ночь, и, долго проворочавшись на жесткой постели скромной гостиницы, он принял решение сначала посетить Милан и лишь затем отправиться в Павию изучать богословие у знаменитого Хрисолариса. Слава этого великого города, североитальянского Рима, всегда волновала его воображение, а деяния Джангалеаццо Висконти [48], благодаря которому Миланское герцогство достигло неслыханного прежде процветания, едва ли кого могли оставить равнодушным.

Во времена его правления там совершенствовались ремесла; ткачи посылали свои изделия из шелка и шерсти в Венецию, Францию, Нидерланды и Англию; продукцию миланских оружейников покупала вся Европа, а торговля лошадьми и упитанными ломбардскими коровами приносила миланцам колоссальные доходы. Богатства всего цивилизованного мира накапливались в Милане, и неудивительно, что банковское дело достигло высокой степени развития, и вряд ли нашелся бы в Европе крупный город, в котором не было бы Ломбардской улицы, а золотые дукаты с изображением первого герцога Миланского служили своего рода денежным эталоном, применявшимся в купеческих расчетах и торговых сделках. Установленные Джангалеаццо законы хотя и носили отпечаток жестокости, неизбежной Для той эпохи, когда человеческая жизнь ценилась дешево, являлись, однако, достаточно мудрыми, и герцог следил за тем, чтобы они применялись справедливо; с проницательностью, совершенно не свойственной своему веку, он устанавливал такие налоги, которые позволяли ему сосредоточивать в своих руках огромные средства и в то же время не разоряли его подданных. Свое богатство он тратил с поразительной расточительностью, привлекая к себе лучших архитекторов, художников и музыкантов, и создал вокруг себя настолько утонченную атмосферу, что грубые французы и еще более невежественные англичане, окунувшись в нее, не могли чувствовать себя иначе чем варварами. Другой крупной статьей расходов была армия, в рядах которой служили самые способные солдаты Европы. С ее помощью, равно как и посредством успешных интриг, он низложил пару десятков крупных и мелких правителей, так что кольца змея — миланского герба — раскинулись от Альп до Абруцских Апеннин [49], охватывая почти всю Северную Италию и своей протяженностью подтверждая претензии Джангалеаццо на королевский титул.

Но судьба распорядилась иначе, и когда соответствующие регалии были уже приготовлены, свирепствовавшая в Италии чума внезапно оборвала жизнь прославленного герцога. У него осталось двое наследников — тринадцатилетний Джанмария и двенадцатилетний Филиппе Мария, которые до своего совершеннолетия должны были находиться под опекой назначенного лично герцогом совета, состоявшего из его кондотьеров [50] и герцогини Катарины.

Однако начало правления совета характеризовалось смутой и раздорами. Многочисленные враги Милана увидели в смерти Джангалеаццо шанс поправить свои дела, а знаменитые полководцы герцога — возможность урвать кусочек его обширных территорий для себя лично. Всего лишь пяти лет оказалось достаточно, чтобы труды Джангалеаццо, по крупицам собравшего Миланское герцогство, пошли прахом, и к этому сроку из всех членов опекунского совета лишь двое — Фачино Кане и Габриэлло, незаконнорожденный сын герцога, сохранили верность завещанию Джангалеаццо.

Итак, на другое утро Белларион переправился в рыбачьей лодке через широкую реку Тичино и направился в сторону местечка Аббиатеграссо, на границе охотничьих угодий миланских правителей, откуда было рукой подать до самого Милана. Однако, не пройдя и нескольких миль по пыльной каменистой дороге, он натер себе ноги и свернул на тропинку, окольным путем бегущую среди изумрудных лугов и редких рощиц. Он споро зашагал по ней, напевая в такт ходьбе, чтобы поднять свое невеселое настроение, как вдруг возбужденные крики, конский топот и лай собак заставили его остановиться и внимательно оглядеться. Подозрительные звуки доносились из-за леска, раскинувшегося на противоположном берегу узкой речной протоки, вдоль которой он держал свой путь, и пока он осматривался, кто-то в коричневом мелькнул среди деревьев и устремился по пологому склону к воде. Беглец едва успел преодолеть половину расстояния, отделявшего его от реки, как на опушке появились три огромные гончие, молча мчавшиеся по его следу, а затем многочисленная кавалькада всадников, возглавляемая роскошно одетым юношей, непрестанно подстрекавшим собак. Шикарные камзолы доброй половины его спутников выдавали в них придворных, а остальные, судя по их простым кожаным одеждам, были слугами, двое из которых держали на привязи шестерых заливающихся лаем псов. Рядом с юношей на огромной лошади ехал похожий на солдата черноволосый чернобородый гигант, яростно щелкавший хлыстом с длинным ремнем, побуждая гончих к более решительным действиям.

Однако обуреваемый ужасом беглец летел как на крыльях и успел прыгнуть в воду, прежде чем собаки настигли его. Из последних сил он торопливо поплыл через реку, и Белларион, не задумываясь о последствиях, движимый одним лишь чувством жалости к несчастному, подбежал к тому месту, где тот должен был ступить на берег, и подал ему руку, помогая взобраться на скользкий глиняный откос.

— Да вознаградит вас Бог, синьор, — выдохнул он и вновь повторил с неожиданной горячностью: — Да вознаградит вас Бог.

Он обессиленно рухнул ниц, но Белларион не видел этого — поспешно вытащив кинжал, он приготовился встретить нападение собак. С первой из них он разделался довольно легко, успев вонзить ей лезвие в глотку, прежде чем та успела вскарабкаться на берег; вторая разделила судьбу первой, но третья — огромный черный зверь с желтыми подпалинами — сумела каким-то образом найти точку опоры на мокрой глине, с угрожающим рычанием прыгнула на Беллариона и сбила его с ног. Инстинктивно закрыв левой рукой горло, чтобы уберечься от страшных клыков, он правой рукой ударил кинжалом гончую в живот и, когда та, взвыв от боли, чуть подалась назад, нанес еще один удар, на этот раз в сердце. Корчившаяся в агонии собака придавила Беллариона к земле всей своей тяжестью, и горячая кровь, хлеставшая из ее ран, залила его с головы до пят. Он с трудом оттолкнул прочь ее безжизненное тело, весившее немногим меньше, чем тело человека, и медленно поднялся на ноги, боясь представить себе, что может за этим последовать.

А на другом берегу юноша в красном с серебром камзоле не переставая сыпал проклятьями.

— Выпусти свору, Скуарча! — он на секунду прервал богохульства, чтобы отдать распоряжение.

Но коренастый мужчина, которому оно было адресовано, поступил иначе. Он сорвал с седла притороченный к нему арбалет, приладил стрелу, натянул тетиву и прицелился в Беллариона. Никогда в своей жизни Белларион не был так близко от гибели, как в эту секунду. Его спас беглец, которому он помог выбраться из воды. Успев восстановить дыхание, он, шатаясь, поднялся на ноги и, даже не взглянув на то, что происходило за его спиной, бросился бежать. Приготовившийся выстрелить Скуарча уловил его движение, и в следующее мгновение бедняга замертво свалился на землю со стрелой, торчавшей в голове. Но прежде чем Скуарча успел достать другую стрелу, предназначенную уже для Беллариона, юноша в красном с серебром камзоле ударил гиганта хлыстом по лицу наотмашь.

— Черт возьми! Кто разрешил тебе стрелять, образина? Я ведь велел спустить собак! Как ты посмел лишить меня удовольствия? Неужели я потратил столько сил, выслеживая его, чтобы прикончить таким способом?

Он вновь разразился непристойными проклятьями, но Скуарча, не обращая внимания ни на проклятья, ни на только что полученный удар, перебил его:

— Может быть, ваше высочество хочет лившться еще нескольких своих собак? Этот негодяй вооружен, а собаки беззащитны, когда вылезают из воды на скользкий берег.

— Он убил моих собак — так пусть же собаки отомстят за собак!

В это время один из конюхов что-то шепнул на ухо Скуарче, и тот обратился к своему молодому господину:

— Синьор герцог, Кекко говорит, что здесь неподалеку есть брод.

«Герцог!» — от изумления у Беллариона перехватило дыхание. Неужели этот беснующийся мальчишка, изрыгающий проклятия, уместные лишь в кабаке да в борделе, не кто иной, как сам герцог Миланский? И Белларион вспомнил истории, которые недавно слышал о Джанмарии, двадцатилетнем сыне великого Джангалеаццо, чье распутство и непостоянство в симпатиях оттолкнуло от него многих достойных людей и в немалой степени способствовало распаду государства. Страх в душе Беллариона уступил место гневу и ненависти к этим чудовищам, развлекавшимся охотой на человека. Какие бы преступления ни совершил бедняга, безжалостно убитый прямо на его глазах, нельзя было подвергать его такому бесчестию, гоняясь за ним, словно за оленем.

Четверо всадников поспешили в сторону брода, а через реку до ушей Беллариона долетел голос Скуарчи:

— Шаг в сторону, петушок, и ты встретишься со своим Создателем.

В эту критическую минуту Беллариону неожиданно пришло на ум, что не кто иной, как Фачино Кане является сейчас фактическим правителем Милана, и, когда всадники окружили его, он, собрав все свое достоинство, назвал им имя его предполагаемого приемного родителя.

Но объяви он себя хоть сыном папы римского, это навряд ли подействовало бы на этих тупоголовых мужланов, привыкших подчиняться одному Скуарче. Они привязали его правое запястье к стремени одной из лошадей и припустили рысцой в обратный путь. Внутренне кипя от негодования, Белларион, однако, не оказывал им ни малейшего сопротивления, понимая, что сейчас любой протест бесполезен. Они вновь пересекли брод, и, хотя река сильно обмелела после продолжительной засухи, в одном месте вода доходила Беллариону чуть ли не до пояса. Мокрый и забрызганный кровью Белларион предстал перед молодым герцогом, и то, что он увидел, ужаснуло его.

Никогда прежде ему не приходилось встречаться с человеком столь отвратительной наружности. Глядя на него, невольно приходила на ум мысль о недоношенных младенцах, лица которых так и не успели окончательно сформироваться.

У него был широкий и плоский, как у негра, нос, огромные лилового оттенка губы и бесформенный рот. Круглые блеклые глаза сидели, казалось, на самой коже лица, лоб был скошен и узок, а подбородок почти отсутствовал. От своего отца, считавшегося красавцем мужчиной, он унаследовал только золотисто-рыжие волосы, но во всем остальном это была карикатура на Джангалеаццо.

Словно зачарованный этим уродством, Белларион не отрываясь глазел на герцога, и тот, догадавшись о причине столь пристального внимания, нахмурился.

— Ты знаешь, перед кем стоишь, наглец?

— По моим предположениям, вы герцог Миланский, — ответил Белларион, и тон его голоса был почти презрительным.

— Ага! Ты очень скоро убедишься в этом, но сперва скажи: ты знал, кто я, когда убивал моих собак?

— Нет, особенно когда я увидел, для чего их используют.