Малефикорум. Небесные ключи

Глава I. Страшный Суд

Есть большая вероятность того, что в теле малефиков циркулируют пять гуморов, а не четыре. К крови, флегме, черной и жёлтой желчи добавляется так называемый малефеций — сиречь квинтэссенция их силы. Эта жидкость горячее крови, оттого её избыток и застой делает людей безумными, а боль их столь же невыносимой, как при аутодафе. Наученные же благоразумно использовать малефеций люди позволяют этому соку течь свободно, не застаиваться, оттого следует обучать их сызмальства. Одно же неизбежно — в материнском чреве дитя не способно использовать отравляющую тело и рассудок жидкость, что позволяет нам легко распознавать будущих малефиков вследствие врожденных мутаций.

По сей же причине сожжение малефиков в Тёмные времена имело такой эффект — из-за малефеция горят они лучше простых смертных.

Трактат «Об анатомии» Константина Скорцо

1100 год от Вознесения

Пятнадцать миль по бездорожью, три дня метели и всего один взгляд на лицо. Лишь это — и надвинутый на брови капюшон — отделяли Чонсу от людской ненависти.

Мужчина, которого она сняла в публичном доме в Аэрне, чтобы хоть на пару часов скрасить свое одиночество, сказал ей:

— Ты была бы красива, если бы не твоё лицо.

— Это из-за татуировок? — спросила Чонса.

— Нет. Из-за глаз.

Он не пояснил, что не так с её глазами. А ей не хотелось спрашивать, не хотелось слышать банальную чепуху из плохих романов про то, что в них лед, или что они неживые, или еще что-то такое. В конце концов, она не за это ему платила. Да и глаза у нее были самые обыкновенные, цвета пыльной травы. Она стянула с парня тонкую блузку, он распустил шнуровку на её темном шерстяном платье. Чонсе понравилось, что он не одернулся, когда она сплела их пальцы. И ещё больше понравилось, как он смотрелся снизу.

Но всю дорогу до Рейли она никак не могла выбросить из головы его дурацкую фразу про глаза. Глупая. Скажи она об этом своим сопровождающим — те ответили бы, что не пристало малефике занимать мысли этой дурью. Малефики вообще, как известно, существа бесполые. Не оттого ли просьба Чонсы в Аэрне вызвала у Брока такое недоумение? Словно он увидел, как заговорила кумжа под томленым луком во время обеда. Хорошо, что Колючки не было в тот момент за столом. Она предвидела выражение омерзения на его невероятно высокомерном лице. Чонса считала мальчишку слишком холеным для дороги, слишком изнеженным, слишком красивым для ночевок под открытым небом. Парнишку вроде Колючки скорее можно было встретить в борделе — мягкие кудри цвета белого золота у высоких скул, оливковая кожа и породистый нос, который ни разу не ломали.

Три дня метели — и всего пара слов за это время.

Первое:

— Держи, — когда Колючка Джо протянул ей плошку горячей картофельной похлебки.

И:

— Приехали, — когда их лошади выбрались из сугробов на более-менее различимую тропинку у предместий.

Можно ли было назвать «предместьями» Рейли, если единственной крепостной стеной здесь служила монастырская ограда? Её было видно издалека. Серый камень потускнел, пропитался чернотой грибка и зеленью плесени, и даже выпавший снег не придавал ему сколь-либо радостный вид. Спутники Чонсы выделялись на фоне блеклой и чумазой деревенщины своими жёлтыми плащами.

Местные разделились на два лагеря: наблюдатели и равнодушные. Первые не отводили глаз и едва не сворачивали шеи, а вторые с той же настойчивостью игнорировали прибывших. И те и другие ахнули и попятились прочь, стоило капюшону упасть с её головы.

Чонса тут же усмехнулась и перегнулась через седло к Колючке Джо — своему молодому спутнику.

— Это из-за следов от подушки на лице?

Джо закатил глаза и не ответил. С тех пор как Брок его приструнил («Не лезь, завшивеешь!»), он совсем перестал болтать с ней. Словно она путешествовала по Бринмору не с одним, а с двумя стариками.

В торжественной тишине они спешились, и Чонса пару раз присела и потянулась с блаженным стоном. Народа вокруг прибавилось. Вопреки ожиданиям, гнилой картофель в нее не полетел, но только потому, что жители отдаленных деревень вроде этой знали цену провианту. Вскоре люди устали бояться и сплетничать, и разошлись по своим домам. Тем более снова началась метель, такая липкая и густая, что мужчина перед ними появился словно из ниоткуда. Его плащ был обшит рябым росомашьим мехом. Он запыхался, раскраснелся, полные щеки аж пятнами пошли. Чонсе он напомнил сурка.

— Ах, господа ключники! — улыбнулся он мужчинам, стянул с совершенно лысой головы шапку и прижал ее к груди, кланяясь. — Меня звать Гектор, я прислужник владетеля Лимы. Это он прислал за вами. Мы так давно вас ждали, хвала Великому, вы добрались!

Брок кивнул и слегка поклонился в ответ. Его высокий лоб покраснел от мороза. Сказал:

— Проводите нас к жертвам.

Чонса тоскливо вздохнула. Она надеялась выпить горячего чая перед работой. Или чего покрепче.

На вдохе она поймала отголосок странного запаха, по остроте своей похожего на лимонное масло, только красное. Кислятина. Видеть запахи — это странно, но со временем привыкаешь: Чонса прикрыла глаза и слабо потянула носом, ведя головой из стороны в сторону подобно чуткой хищнице. Это было привычное, рефлекторное движение, вроде чихания от молотого перца.

Лысый Гектор в росомашьей шубке словно пропитался страхом. Любопытно.

Суетясь, то и дело упоминая своего владетеля, что жил в замке Лима к востоку от Рейли (ах, он так занят, нынче сезон охоты за лисами, зима холодная и шубка у зверей что надо, а супруга захворала после родов, суета, ужасная суета, господа ключники!), он провел их под самые стены монастыря, всю дорогу игнорируя Чонсу. Кажется, он заметил её, только когда девушка споткнулась у самых серо-зелено-черных стен, не в силах сделать шага.

Малефика потрясла головой, пытаясь избавиться от настойчивого звона в ушах. Брок не сразу заметил её отсутствие — это прислужник вопросительно коснулся его плеча.

— В стенах костяная пыль, верно? Она не сможет войти, — пояснил старик.

— Ах, — тут же спохватился Гектор, и у малефики дернулось веко от этого его театрального вздоха. — Ах, как я мог забыть! В этих стенах зубы самого́ Великого Малакия! Зло здесь не тронет вас, но и проникнуть не может, само собой.

«Зло».

Чонса зашипела от боли, что пришла на смену звону в ушах, и оперлась о серый круп своей лошади.

Святые мощи и нечисть, неспособная к ним приблизиться. Проклятые мощи! Те же самые, что вдеты в уши Брока и Джо в виде костяных колец, они никак не позволяют ей, милой Чонсе с красивым — если бы не татуировки и глаза — лицом залезть к ним в головы и заставить их содержимое свернуться белком яйца в кипятке. Иногда это желание становилось навязчивым, в хорошие дни — отступало, но никогда не покидало её насовсем.

— Я здесь подожду, — наконец, проскрипела она, не узнав собственный голос.

— Ну вот еще. Ты пойдешь с нами, — сухо приказал Брок. Подумал, поскреб седую щетину и кивнул Джо. — Побудь с ней, пока она не придет в себя.

Джо беспрекословно подчинился и передал поводья всех троих скакунов Гектору. Тот попутался и поклонился ему, как лорду. Чонса не сомневалась, что рука у прислужника была потной и горячей. Колючка сделал вид, что не заметил его смущения, и повернулся к малефике. Снег плотным слоем осел на его плаще, белой короной лег на золотистые волосы.

Джолант тоже был бы красив, если бы не глаза. Колючие, непроницаемо-тёмные. Чернее их Чонса никогда и ничего не видела, даже ложась спать январской ночью и пытаясь понять, опущены ли у неё веки в этой непроглядной тьме.

— Приступай, — сложил руки на груди парень, холодный и отчужденный.

Выбора не было. Ей не хотелось ждать, когда просьба встанет острием ультиматума у её горла, поэтому она подогнула колени, села в сугроб и вышла из собственного тела.

Стены янтарные, как желток. Лысый Гектор ошибся — не в них святые мощи, а прямо под ногами Джо. Ларец горит, переливаясь разноцветными всполохами. Извне мир кажется стертым, словно набросок смазали ребром ладони. Лица Джоланта не разглядеть из-за осколка Кости Мира в ушах. Там, где древний артефакт крадет силы малефики, её зрение и чувства, остается только свет. Он рассыпается разноцветной чешуей и медленно гаснет, напоминая искры костра или блики на поверхности пруда. Отчего-то Джо сияет сильнее Брока. Тот был весь — обтянутый мускулами скелет, высокий лоб и вечно насупленные брови, синий блеск на седых ресницах от пронзительного цвета радужек.

Метель стекает по ступеням в подвал. Монахи в кельях — это светящиеся, бьющиеся словно в конвульсиях клубки плоти. Кости Пророка вшиты третьим глазом, выпуклым пятном между их бровями — там, где у девушки ромб татуировки. Чонса не может ничего сделать, никак себя выдать, она вне тела — всего лишь бездушный фантом, который застрял на изнанке мира. Лишь тянется за Броком, и видит, как тот целует протянутую руку священника. Тот кивает и толкает дверь в подземелья.

Чонса резко вздыхает и делает незримый шаг назад. Боль. Безумие. Люди привязаны к лавкам, окурены дурманом, опоены алкоголем. Брок прикрывает лицо рукавом, Гектор замирает у входа в мертвецкую. Запах трав — мандрагора и белый шалфей. Монах передает Броку маску с плоско висящим вороньим клювом. Он прижимает её к лицу. Обычный быстрый осмотр: глаза, зубы, горячность лба. Жертв шестеро. Живых — двое. Увы, это не корчи от плохого зерна, несчастных выдают глаза, стеклянные и полные ужаса до краев.

— Мы уже похоронили троих, — поправляет подсчеты монах.

— Кем они приходились безумцу?

— Погибшие работали с ней в лавке. Её дочь, дядя и тетка. Остальные, видимо, по пути.

— Девушка. Сколько ей?

— Двадцать.

Слишком много. Она была упрямой. Не все могут противиться малефецию, этой проклятой силе, так долго. Но всё равно это случилось, и теперь за несчастной следовала зараза хуже чумы. Чёрное безумие не поддается лечению. От него невозможно спрятаться под маской или отсидеться в подвале, остается только поить заболевших ядами, чтобы они умерли безболезненно. Это милосердно, когда разум горит от пугающих видений и боли. Иногда — буквально, потому что когда Брок склоняется, девушка чувствует запах вареного костного мозга. Пришлось отогнать от себя воспоминания о столичном ужине — Брок взял рульку, ложкой выскребал белесое желе из осколка толстой свиной кости. Его губы блестели, причмокивали. Хорошо, что Чонсе запрещено религией есть мясо. Якобы поглощение плоти способствует ускорению прихода бешенства.

— Вы сохранили им жизнь. Это разумно, — старик наклоняет голову к плечу и приказывает: — Сможешь взять след, Ищейка?

Это неразумно. Это жестоко. Им холодно, страшно, больно. Мальчишка лет двенадцати лежит без движения и немигающим взором смотрит в потолок. Если бы у него не дрожали длинные белесые ресницы, Чонса бы подумала, что он мертв. Его зрачки узкие, словно потекшие, и малефика вспоминает о жидком от нагрева меде на столичных булочках.

Надо было все же поесть перед работой.

В его глазах отражается она. Замерший силуэт, тень. Правда ли, что на склере отпечатывается изображение последнего, что видел человек перед смертью? Тонкая фигурка. Волосы растрепались, грязные, мышиные. Лицо худое, нос орлиный, не красавица — если бы не глаза. Они у неё потрясающие, яркого синего цвета, почти что фиолетовые. Она была не одна — прижимала к себе девочку лет семи. Густое черное безумие кровью стекало с ножа в её руке. Несчастная еще не поняла, что для убийства ей не требуется оружие.

— Уйди, — шептали её губы. — Уйди, ты не видел нас!

На девочке дорогие вышитые башмачки с острыми носами. Странно, но она совсем не боится, ей просто интересно. Безумная напоминала ей мать. У них были одинаковые глаза, между ресницами — будто шарики из лабрадорита.

Она скучала по маме. А Дебби — по дочери.

— Дебби, — повторила она вслух. Имя, похожее на озноб. Ребенок в её руках пахнет молочной кашей. Дебби пускается наутек. Мальчик, чьими глазами Чонса смотрела, бросается вслед за «маленькой госпожой» — так он называл хозяйку красивых башмачков, прямо сейчас, вслух, а дальше — «бам». Чонса успела одернуть себя, но все равно ощутила головокружение, переходящее в тошноту, тошноту — в страх, страх — в боль, а боль — в дрожание белесых ресниц. Он до сих пор чувствует ее, просто не может корчиться и кричать, как другой несчастный в мертвецкой.

— Вначале мы подумали, что это ведьмина корча, — винится монах. — Только потом нашли трупы.

Брок цыкает.

— И только потом отправили голубя в Лиму? Сколько времени прошло?

— Три дня.

Три дня бегства. Три дня метели. Без дня неделя.

— Мы позаботимся об этом, — обнадеживает Брок поникшего монаха и добавляет тише: — Можете избавить их от мучений. Чонса, ты всё?

Да.

Чонсу вырвало. Она успела наклониться вперед, и кислая желчь выплеснулась не на неё, а на сапоги Джо. Ключник, вздрогнувший от неожиданности, придержал девушку за плечо и зашарил по поясу, но кожух с водой остался у его седла. Он обтер её бескровное лицо снегом.

— Дебби, — пробормотала девушка, отфыркиваясь от талой воды. — Её звали Дебби.

Её могли бы звать Чонса, если бы не цепочка событий, приведшая Шестипалую в малефикорум.

Первое: она родилась с уродством.

Второе: родители оставили её умирать в лесу.

Третье: она очень громко кричала.

Чонсу вырастили ключники, дали ей имя — северянское, означавшее «волчица», ведь нашли её воющей в лесу. Когда проявились её способности, они были готовы, а она — достаточно дисциплинирована, чтобы не сеять чёрное безумие. Шестипалая, однако, знала, что рано или поздно её ждет, ведь среди малефиков неспроста нет стариков. Ни одного. Все без исключения заканчивают жизнь, до этого принося горе и боль тем, кто их окружает.

Заглядывая в лицо Дебби в видениях Извне, Чонса видела свой приговор. С малых лет она знала, что сила сведет её с ума, слишком великая и ужасная для слабого человеческого мозга.

Заглядывая в глаза Дебби, она видела свои — цвета тины на северных болотах. И от этого ей было очень страшно.

Времени прошло слишком много, и теперь его не осталось ни на отдых, ни на обед. Чонсе предстояло вести поиски пропавшей, а она уже чувствовала себя выпотрошенной: не так просто войти в закрытый мощами монастырь, даже Извне. К счастью, он был единственным святым местом во всей округе, что звалась Лимским наводьем. Стоило им спуститься обратно к Рейли, Шестипалая почувствовала себя лучше. В деревне царило оживление. Дети, вопреки зарокам матерей, бежали следом, улюлюкая и бросаясь с криком врассыпную, когда Джо раздраженно оглядывался.

— Мелкие засранцы, — рычал он. От голода Джолант становился неистовым, как медведь-шатун. Брок добродушно хмыкнул:

— Всего лишь дети. Ты был таким же.

Чонса навострила уши: Брок редко бывал миролюбив и еще реже говорил о личном. За все время совместных путешествий малефика узнала о спутниках всего ничего: Броку шестьдесят три, он самый старый ключник во всем Бринморе, а у Джоланта аллергия на орехи. Старик был ветераном Шорской войны, как и Чонса, и пережил дюжину малефиков. У Джоланта она была первой, и это породило множество шуток с её стороны.

Она предполагала, что Колючка — девственник.

Колючка предполагал, что ей к лицу будет камень на шее и объятья сточной канавы.

Брок предполагал, что им надо снять комнату.

Увы, Джолант не стал поддерживать ностальгию Брока. Он ускорил шаг и поравнялся с Чонсой.

— Ты как? — негромко спросил он.

Отвратительно. Снег прекратился, начал таять и скользить под ватными ногами. Вокруг все было такое белое и слепящее глаза, что взгляду негде было отдохнуть — облепленные белым деревья, обсыпанные белым горшки на оградках, даже небо и то белое. Скорее бы стемнело!

Чонса томно вздохнула и привалилась к плечу Джоланта. Они были одного роста — девушка была высокой и плечистой северянкой. Шестипалая подняла на него мокрые ресницы:

— Понесешь меня на руках, доблестный рыцарь?

Джо отвел шею в сторону от малефики и стеснительно опустил глаза. Это мило, что он все еще смущается, а потом — раз, два, — злится на ее провокации:

— Ну нет. Топай!

Она могла бы оскорбиться, но разыгрывать спектакль не было сил — даже поднять руку, чтобы ткнуть пальцем в белую пустошь перед ними, оказалось тяжело.

— Лима в той стороне?

Гектор не мог оторвать взгляд от её указующего перста. Ему потребовалось трижды моргнуть, чтобы осознать вопрос.

— Д-да, там. Только тут дороги нет, нам придется обойти с другой стороны.

— Прекрасно! — кивнула Чонса, подобрала длинные полы черного шерстяного платья и вступила в сугроб, поглотивший её ногу почти до колена.

Сине-фиолетовый след. Дебби бежала где-то здесь, прижимала к себе несчастное дитя, которое тоже отберут, осквернят, а она не может позволить этому случиться. Чонса мотнула головой, сглатывая горечь.

О, Добрый бог и его Пророк, хотелось надеяться, что Брок и Джо даруют ей быструю и безболезненную смерть.

Западный Бринмор — земля полей и лугов, здесь нет непроходимых лесов и чащ, зато есть топи и чуть дальше, за Лимой, на границе с Соляными Графствами, торфяники. Летом они дымились — в жару испарениями, в невыносимую жару — плотным пепельным чадом. Лимское наводье было царством лис, зайцев, мышей и утопленников. Деревянные мостки уходили в землю раньше, чем успевали положить новые. До того, как брины облагородили эти места, здесь жили степняки, и их следы были стерты не до конца. Примерно в получасе ходьбы Чонса обратила внимание на косо торчащий из земли столб, издали принятый ей за одинокое старое дерево. Идол был испещрен знаками и рисунками. Она оперлась на него рукой, переводя дух, и почувствовала под ладонью угасающее тепло старой веры и резьбу, оформившую глубокие линии в мужской половой орган. Невольно Чонса вспомнила короткий отдых в Аэрне, и не смогла вспомнить лица парнишки-шлюхи. Она запомнила только свою мысль про то, что Джо смотрелся бы не хуже на его месте: с тонкими золотыми цепочками, оттеняющими смуглую кожу, с его тонкой талией, с его жёсткой усмешкой. Она представляла его нежащимся в дорогих шелках и поедающим персики. От этих дум ей стало немного теплее. Славно. Не хватало еще простудиться, в такой-то сырости. В голенища набилось снега, подошвы вымокли в непромерзающей болотной жиже. Спутникам было не легче, но они стоически выносили любые неурядицы пути, лишь несчастный Гектор задыхался, как маленькая собачонка, сброшенная с вышитой подушечки в разгар охоты.

— Ах, мы так скоро, — хрипел он, — до самых Соляных графств дойдем. Госпожа малефика точно не решила нас погубить в топях?