Сливовое дерево

Элен Мари Вайсман

Сливовое дерево

Моей матери Сигрид, самой сильной женщине на свете, с глубокой любовью и восхищением.

Памяти моей любимой сестры. Кати, я скучаю по тебе каждый день.

Германия, годы второй мировой войны. Семнадцатилетняя немецкая девушка Кристина изо всех сил пытается выжить вместе с родными: преодолеть голод, холод, избежать смерти от бомбардировок союзной авиации и заключения в лагерь Дахау. И при этом рискует всем, чтобы спасти свою единственную любовь — еврейского юношу Исаака, который открыл Кристине мир книг и музыки.

Глубоко трогательная и мастерски написанная история о человеческой способности выживать и верно любить при любых обстоятельствах, рассказанная писательницей Элен Вайсман, переведена на восемь языков и опубликована тиражом более полутора миллиона экземпляров.

~~~

Назначив Гитлера рейхсканцлером, вы передали наше священное германское отечество одному из самых отъявленных демагогов в истории. Я предрекаю вам, что этот порочный человек ввергнет рейх в пропасть и навлечет на нашу нацию неслыханные беды. Будущие поколения проклянут вас за это решение.

Из телеграммы бывшего генерала Эриха Людендорфа президенту Паулю фон Гинденбургу

Глава первая

Для семнадцатилетней Кристины Бёльц война началась с неожиданного приглашения на вечеринку к Бауэрманам. В тот чудесный осенний день 1938 года грядущие бедствия невозможно было даже вообразить. Воздух был свежим и душистым, как румяные яблоки в садах, окаймляющих подножия пологих холмов в долине реки Кохер. Солнце сияло на синем сентябрьском небе, по земле бежали тени от высоких, похожих на вату облаков. В покрывавших холмы лесах стояла тишина, нарушаемая лишь перебранкой соек да суетой белок, запасавших на зиму семена и орехи. Древесный дым перемешивался со мшалым запахом ели, и этот дымчато-землистый аромат, несмотря на осеннюю прохладу, придавал утреннему воздуху густоту и осязаемость.

Дожди в тот год случались редко, и засыпанные листьями лесные тропы были сухими, а потому Кристина могла бы бежать по крутым каменистым спускам, не опасаясь поскользнуться. Вместо этого она подала руку Исааку Бауэрману и позволила ему помочь ей слезть с обросшего лишайником валуна. Знал бы он, сколько времени девушка проводит в лесу! В другой раз она, как резвая козочка, бесстрашно спрыгнула бы с Дьявольского камня и приземлилась на скользкий покров из сосновых иголок и рыхлой земли, слегка согнув колени, чтобы не упасть вперед. Но сейчас она боялась произвести впечатление дикарки, лишенной изящества и необученной хорошим манерам. А то еще хуже: вдруг Исаак, чего доброго, вообразит, что она до сих пор верит в глупую старую сказку о валуне — будто бы однажды здесь убило молнией мальчишек, сбежавших с церковной службы. Исаак рассмеялся, услышав об этом, но потом, когда они спускались с валуна, хватаясь за его изборожденные трещинами бока, Кристина пожалела, что рассказала ему эту местную легенду.

— А как ты узнал, где я… — поинтересовалась она. — Ну… Как ты меня нашел?..

— Поискал у отца в столе платежные табели, там был твой адрес, — ответил он. — Надеюсь, ты не возражаешь, что я напросился с тобой на прогулку.

Кристина ускорила шаг, чтобы он не увидел ее улыбку.

— Я не против, — проговорила она.

Она была более чем не против. Тоскливое ощущение пустоты, которое всегда мучило ее в разлуке с ним, унялось. По крайней мере сейчас. Утром, едва проснувшись, Кристина стала считать минуты до того момента, когда пойдет на работу в особняк Бауэрманов. Позавтракав теплым козьим молоком с черным хлебом и сливовым повидлом, она похлопотала по хозяйству, потом попробовала читать, но тщетно, оставаться дома было невмоготу. Довольно смотреть на часы — лучше отправиться в горы за эдельвейсами и альпийскими розами, чтобы украсить стол к юбилею бабушки и дедушки.

— А что скажут твои родители, если узнают, что ты гулял здесь? — осведомилась Кристина.

— Ничего, — откликнулся Исаак.

Он обогнал девушку и пошел перед ней спиной вперед, притворяясь, что она вот-вот наступит ему на носки, но в последнее мгновение отскочил в сторону. Исаак засмеялся, и она просияла, очарованная его озорной улыбкой.

Кристина знала, что Исаак много читает и усердно учится; он, вероятно, без труда назовет латинские наименования земляники и лесного ореха, в изобилии растущих на травянистых пригорках. Наверняка он умеет определять виды птиц, даже в полете, и распознавать животных по следам на мягкой земле. Но он черпал знания из книг, а она — из наблюдений и народных преданий. В детстве Кристина исходила вдоль и поперек покатые холмы и густые леса в окрестностях своего родного городка Хессенталя и потому знала каждую извилистую тропу и каждое вековое дерево, все пещеры и ручьи. Ранним утром она всегда собирала в лесу грибы — различать съедобные и ядовитые терпеливо учил ее отец, — и вскоре это стало ее любимым времяпрепровождением. Она с удовольствием сбегала из города, шла мимо полей, пересекала железнодорожные пути и шагала по разбитым телегами дорогам, постепенно переходившим в узкие лесные тропинки. Во время этих одиноких прогулок Кристина давала волю фантазии.

Сколько раз взбиралась она к развалинам собора тринадцатого века в самом сердце леса и предавалась мечтам в заросшем мягкой травой уютном гнездышке, защищенном тремя древними крошащимися стенами. Наружные полуарки уже не поддерживали их, оконные проемы были пусты и служили лишь каменными рамами для вечнозеленых ветвей, белесоватого неба или мерцающих звезд, которые баюкал в своей колыбели белый серп месяца. Кристина часто стояла там, где, по ее предположению, находился алтарь, и пыталась представить себе тех, кто молился, сочетался браком и плакал под парящими церковными сводами: рыцарей в блестящих доспехах и длиннобородых священников, баронесс, увешанных драгоценностями, и сопровождавших их дам, толпившихся позади.

Больше всего ей нравилось приходить сюда, на вершину холма, летней зарей, когда на траве лежит роса и в воздухе разлит аромат влажной земли и сосновой хвои. Любила она и первый тихий день зимы, когда весь мир погружался в дремоту и только что выпавший снег скрадывал неприглядность скошенных желтых полей пшеницы и голых серых ветвей деревьев. Здесь, под густым покровом вечнозеленой хвои, где солнечный свет почти не проникал к прелой лесной подстилке, Кристина чувствовала себя как дома, Исааку же, наверное, было уютно в готическом особняке на другом конце города, где к железным воротам с обеих сторон подступала живая изгородь, а громадные двери обрамлял резной портал с каменными горгульями и изображениями святых.

— А что подумает Луиза Фрайберг? — полюбопытствовала Кристина.

— Понятия не имею! — Исаак пошел рядом с ней. — Какая разница?

Кристина бы принарядилась, знай она заранее, что в то утро он появится в их доме на Шеллергассе и будет молча ожидать на каменных ступенях, пока она закроет огромный кованый засов входной двери. Рыжевато-коричневое шерстяное пальто до щиколоток, которое подарила девушке на Рождество обожаемая ею бабушка, было плотным и теплым, но жесткий воротник и потертые карманы напоминали о том, что его сшили из каретного одеяла.

Теперь, ведя Исаака через лес вниз по холму к яблоневым и грушевым садам, Кристина касалась пуговиц пальто, пробегала пальцами по его борту, чтобы удостовериться, что оно полностью скрывает старенькую одежду, надетую под ним. Сборчатые рукава и прошитый потайным швом подол ее детского платья были коротки, расстегнутый лиф тесно облегал груди, а сине-белая клеточка казалась слишком ребяческой. Серые чулки, поддерживаемые ремешками, пристегнутыми к нижней рубашке, мохнатились бесчисленными катышками и зацепками, оставленными шипастыми кустами и грубой корой деревьев. Но Кристина всегда так одевалась на прогулку, ведь до нынешнего дня она ходила в лес одна. Ей не приходилось беспокоиться о платье, когда она становилась на колени, чтобы сорвать укрытый под влажным папоротником гриб или, ползая по земле, собирала буковые орешки для приготовления растительного масла.

Все в ее семье носили одежду, сшитую из цветных простыней или переделанную из старых вещей. И Кристина никогда не задумывалась об этом, пока не начала работать у Бауэрманов. Большинство девушек и женщин в городе одевались точно так же — в поношенные платья и юбки, накрахмаленные передники с залатанными карманами и высокие башмаки на шнуровке. Но собираясь на работу в дом Исаака, Кристина всегда облачалась в одно из двух воскресных платьев. Эти лучшие свои наряды она приобрела в местной одежной лавке, выменяв их на яйца и козье молоко.

Такая расточительность расстраивала мутти[1] — ее звали Роза, — которая уже десять лет работала у Бауэрманов полный день. Выходные платья предназначались для посещения церкви, негоже надевать их для мытья посуды, стирки белья и чистки серебра. Но Кристина поступала по-своему и не обращала внимания на то, каким строгим взглядом провожала ее мутти, когда она входила в выложенную бежевой плиткой кухню Бауэрманов. Иногда Кристина одалживала платье для работы у своей лучшей подруги Кати, обещая вернуть его незамаранным. Перед тем как отправиться на работу, она всегда тщательно расчесывала белокурые волосы, заплетала их и укладывала «корзинкой». Но когда утром Исаак неожиданно появился на пороге, ее волосы были небрежно собраны в косу, закинутую за спину.

К ее облегчению, сам Исаак был в коричневых рабочих брюках на помочах и синей фланелевой рубашке, в которых он стриг траву или рубил дрова, а не в отутюженных черных брюках, белой рубашке и темно-синем жилете, в которых ходил в университет. Бауэрманы были состоятельны и нужды не знали, но отец приучал детей к труду. Исаак и его младшая сестра Габриелла несли постоянные обязанности по дому.

— Представляю, что бы сказали твои родители, — проговорила Кристина, не отрывая взгляда от красной ленты тропы.

Постепенно лес стал редеть, вековые дубы и буки сменились нескладными молодыми деревцами, и путники вышли из темноты леса к расположенному высоко на холме яблоневому саду. Шесть белых овец, пасшихся на полянке, при внезапном появлении людей дружно подняли свои кучерявые головы. Кристина остановилась и жестом велела своему спутнику замереть на месте. Овцы посмотрели на них и продолжили щипать траву. Довольная тем, что они не спугнули животных, девушка опустила руку и двинулась было дальше, но Исаак ухватил ее за запястье и потянул назад.

Рослый, около ста восьмидесяти пяти сантиметров, с широкими плечами и мускулистыми руками, худенькой и невысокой Кристине он казался великаном. Они очутились лицом к лицу, и, заглянув в его сияющие карие глаза, девушка почувствовала, как кровь прилила к ее щекам. Она знала наизусть каждую черту его лица, любовалась его волевым подбородком, волной темных волос, спадавших на лоб, гладкой загорелой кожей могучей шеи.

— Откуда ты знаешь, что думают мои родители? — широко улыбнулся Исаак. — Разве вы с моей мамой беседовали за кофе с пирогом?

— Nein![2] — рассмеялась Кристина. — Твоя мама не приглашала меня на кофе.

Мать Исаака, Нина, была женщиной честной и щедрой и время от времени присылала семье Кристины гостинцы: линцеторт, апфельштрудель[3] или пфлáуменкухен[4]. Поначалу мутти пыталась отказываться от подарков Нины, но та только качала головой и настаивала, говоря, что ей приятно помочь нуждающимся. Бауэрманы пили настоящий кофе, не эрзац-кофе[5] и не цикорий, и мама Исаака иногда передавала с Кристиной фунт обжаренных зерен для ее родных. Но распивать с прислугой кофе из своего лучшего фарфорового сервиза было не в правилах Нины Бауэрман.

— Mutti сказала, что между вами с Луизой все уже решено, — произнесла Кристина, смущенная тем, как крепко его широкая теплая ладонь держит ее руку. Она высвободилась и с бешено колотящимся сердцем пошла дальше.

— Ничего не решено, — ответил Исаак, следуя за ней. — Мне все равно, что думают люди. К тому же разве ты не знаешь: Луиза уезжает в Сорбонну.

— Но она ведь вернется? И Mutti рассказала мне, что фрау Бауэрман всегда говорит: «Достань сегодня лучшее столовое серебро, Роза. На обед придут Луиза и ее семья». На прошлой неделе она велела: «Сегодня день рождения Луизы, купи лучшую селедку, чтобы приготовить ее любимое блюдо — Matjesheringe in Rahmsosse[6]. И проследи, чтобы за кофе Исаак и Луиза сидели рядом».

— Только потому, что наши семьи дружат. Наши матери выросли вместе.

— Твои родители надеются…

— Мама знает, что я об этом думаю. И Луиза тоже.

— А отец?

— Он не вмешивается. Родители отца возражали против их с мамой брака, потому что она не исповедовала иудейскую веру. Но он не послушался их и женился. Так что и меня принуждать не станет.

— И что же ты? — продолжила Кристина, пряча руки в карманы пальто.

— А я наслаждаюсь прогулкой в прекрасный день с красивой девушкой, — ответил Исаак. — Что в этом плохого?

От его слов по телу Кристины пробежал сладкий трепет. Она отвернулась и устремилась вниз по холму, мимо последнего ряда яблонь с перекрученными стволами к деревянной скамье, чьи толстые ножки вонзались глубоко в грунт крутого склона холма. Кристина обернула полы пальто вокруг ног и села, надеясь, что Исаак не заметит, как дрожат ее руки и коленки. Юноша опустился рядом, опершись локтями на низкую спинку и вытянув ноги.

Отсюда они видели железнодорожные пути, которые тянулись от станции, по широкой дуге огибая холм, а затем уходили вдаль. За насыпью расстилались вспаханные поля с ровными бороздами — вся долина казалась одеялом, сшитым из зеленых и коричневых лоскутов, — а за ними высился город. Дым струился из труб и уносился к разукрашенным осенними красками холмам. Река Кохер серебряной лентой, обрамленной высокими каменными стенами и разрезанной на части крытыми мостами, змеилась через центр города. Над рыночной площадью возвышался шпиль готического собора Святого Михаила. К востоку от него, прямо напротив дома Кристины, величественно возносилась над черепитчатыми крышами жилых строений остроконечная башня лютеранской церкви из песчаника. Три тяжелых колокола на каждой колокольне днем ежечасно оглашали окрестности торжественным: «Ба-а-ам!», а в воскресное утро заливались торжественным перезвоном, как в древности, зовущим к богослужению. Глиняные крыши расстилались оранжевым морем, а под ними кипела будничная жизнь.

В лабиринте кривых, мощенных булыжником улочек и ступенчатых переулков, среди многовековых фонтанов и увитых плющом статуй, бегали, играли в мяч и прыгали через скакалки жизнерадостные дети. Местная пекарня наполняла прохладный воздух ароматами свежих кренделей, булочек и Шварцвальд киршторта[7]. Трубочисты в цилиндрах и выпачканной сажей одежде ходили из дома в дом, положив на плечо большущие черные щетки, похожие на гигантские ершики для бутылок. В мясной лавке женщины в передниках подсчитывали монеты, тщательно выбирали вурст и братен[8] на обед, приветствовали друг друга и обменивались новостями у безупречно чистого белого прилавка. На просторной рыночной площади под рядами полосатых зонтов жены фермеров, готовясь к торговле, расставляли ящики с яблоками и пурпурной репой, размещали бадьи с розовыми и лиловыми цинниями рядом с подсолнухами, а деревянные клетки с белыми утками и кудахчущими рыжими курами водружали одна на другую около разложенных горкой тыкв. В трактире «Кроне», что на углу, на потертых деревянных скамьях старики цедили теплое темное пиво и во всех подробностях повествовали о своей жизни. Кристине всегда казалось, что они отчаянно цеплялись за воспоминания, будто боялись забыть что-то важное или опасались, что их самих забудут. Позади высоких домов из песчаника, в тесных, обнесенных забором дворах расхаживали стаи кур, на опрятных грядках росли овощи, и в каждом дворе — по два-три грушевых или сливовых дерева. В средневековых амбарах трудолюбивые фермеры держали сено и кормили свекольными очистками и размякшей картошкой нежащихся в грязи свиней. Через подоконники широко открытых окон второго этажа всех баварских фахверковых домов были перекинуты перины, проветриваемые на солнце.

Сама не зная почему, при виде этой картины Кристина испытала смешанное чувство досады и любви. Она никому бы в этом не призналась, но временами знакомый уклад жизни казался ей скучным и слишком уж предсказуемым. С той же неотвратимостью, с какой день сменяется ночью, в конце месяца все жители соберутся на городской площади на осенний винный фестиваль. А весной, первого мая, там обязательно установят майское дерево и начнется праздник выпечки. Летом же здание ратуши и фонтан на рыночной площади зарастут виноградной лозой и плющом, а девушки и юноши нарядятся в красно-белые костюмы, чтобы погулять на празднике солеваров.

Вместе с тем Кристина ценила строгую красоту своей родины — холмы, виноградники, замки — и осознавала, что только здесь может чувствовать надежную защищенность любовью. Старинное швабское поселение, известное вином «Гогенлоэ» и соляными источниками, олицетворяло для нее дом и семью и навсегда вошло в ее кровь и плоть. Здесь она понимала свое предназначение. Так же как младшая сестра Мария и малолетние братья Генрих и Карл, она знала свое место в мире.

До сегодняшнего дня.

После внезапного появления Исаака на пороге ее дома она словно обнаружила разгадку карты спрятанных сокровищ или развилку на знакомой дороге. Свежий осенний ветер принес ясное ощущение наступающих перемен.

Не в силах усидеть на месте, она вскочила со скамьи и сорвала с ветки ближайшего дерева два блестящих яблока. Исаак тоже встал, и Кристина бросила ему одно из них. Юноша схватил аппетитный плод и сунул его в карман. Потом двинулся к ней, и она побежала вдоль рядов яблонь, придерживая длинные полы пальто.

Исаак с победным криком догнал ее, схватил за талию и стал кружить над землей, вращая снова и снова, будто она была легкой как пушинка. Испуганные овцы бросились врассыпную, а затем, тяжело дыша и настороженно глядя на людей, сбились в кучу под дубом на краю сада. Наконец Исаак перестал крутиться. Кристина смеялась и пыталась вырваться, но он не отпускал. Когда она прекратила сопротивляться, он поставил ее на землю, крепко держа, пока она твердо не встала на ноги. Она заглянула ему в глаза; в груди ее пылал пожар, колени дрожали. Он завел ее руки ей за спину и сильнее прижал девушку к себе. Вдыхая его особенный, опьяняющий запах — свежей древесины, пряного мыла и сосны — и чувствуя на своих губах его теплое дыхание, она замерла в предвкушении.

— Мне не нужна Луиза, — прошептал Исаак. — Я отношусь к ней как к младшей сестре. К тому же она слишком любит селедку. От нее даже начинает попахивать рыбой, — он улыбнулся Кристине, и та опустила глаза.

— Но я тебе не ровня, — тихо проговорила она. — Мама говорит…

Исаак поднял ей подбородок и прижал палец к ее губам:

— Не имеет значения.

Но Кристина знала, что очень даже имеет. Возможно, не для нее и не для него, но рано или поздно неравенство даст о себе знать. Мать предостерегала Кристину, что глупо рассчитывать на взаимность юноши из обеспеченной семьи. Он был сыном состоятельного юриста, а она — дочерью бедного каменщика. Его мать выращивала розы и занималась благотворительностью, в то время как ее мутти мыла в доме Бауэрманов полы и стирала им одежду. Исаак двенадцать лет посещал школу и теперь учился в университете, предполагая стать врачом или юристом, он еще не решил. Сама Кристина в свое время с удовольствием ходила в школу и хорошо успевала, если только их класс не отправляли собирать поздний урожай с фермерских полей или не бросали на борьбу с колорадским жуком.

Оглядываясь назад, девушка вспоминала, как старательно училась, и усматривала в этом насмешку судьбы. Она лелеяла глупую надежду стать учительницей или медсестрой. Лишь в двенадцать лет девочка поняла, что ей не удастся даже закончить полный школьный курс. Ее родители, подобно большинству жителей города, не имели лишних десяти марок в месяц, чтобы платить за среднюю школу, а тем более — двадцати, не считая стоимости учебников, для оплаты обучения в старших классах. И она оставила мечты стать чем-то большим, чем хорошая мать и работящая жена. «Всяк сверчок знай свой шесток», — частенько говорила ома[9]. Но Кристина уродилась любознательным сверчком, и на своем шестке ей было тесно.

Пока она стояла за гладильной доской и крахмалила рубашки господина Бауэрмана, Исаак рассказывал ей о классической музыке, культуре и политике. Когда она работала в саду, он делился с ней впечатлениями от поездки в Берлин, где посещал оперный или драматический театр. Он описывал Африку, Китай, Америку так, словно видел их своими глазами, в красках рисовал картины природы и внешний вид местных жителей. Он бегло говорил по-английски и научил ее нескольким словам, прочел все книги в семейной библиотеке, некоторые даже дважды.

Еще одно препятствие на их пути состояло в том, что Бауэрманы были евреями.

Отец Исаака Абрахам был чистокровным евреем, мать — лишь наполовину еврейкой, выросшей в лютеранской семье. Никого не заботило, что они не придерживались иудейских обычаев. Горожане видели в них лишь евреев. И любой, кто принадлежал к нацистской партии — хотя иногда было сложно сказать, кто принадлежал, а кто нет, — относился к ним как к людям второго сорта. Исаак объяснял: отец хотел бы, чтобы дети приняли его религию, но мать не привыкла следовать чьим бы то ни было правилам. Она чувствовала себя настолько же еврейкой, насколько и лютеранкой и потому считала, что сын и дочь должны самостоятельно выбрать вероисповедание, когда достаточно повзрослеют. Но нацисты презирали всех евреев поголовно, и Кристина понимала, что их с Исааком принадлежность к разным религиям станет в городе предметом сплетен.

— Почему ты загрустила? — спросил Исаак.

— Вовсе я не грущу, — откликнулась Кристина, пытаясь улыбнуться.

Тогда он приблизил свои губы к ее губам и поцеловал ее, и у Кристины перехватило дыхание.

Спустя несколько блаженных мгновений он отстранился, часто дыша.

— Говорю тебе, — убеждал он, — Луиза знает, что я к ней равнодушен. Мы с ней посмеиваемся над усилиями родителей поженить нас. Она знает о моих чувствах к тебе и желает мне счастья. Я должен признаться: на самом деле я пришел к тебе сегодня, потому что отец разрешил мне привести на праздник девушку. И я буду выглядеть дураком, если ты откажешь.

Кристина не отрываясь смотрела на него широко распахнутыми глазами, сердце скакало в груди, как испуганные овцы, прыгавшие рядом по траве.

Декабрьский праздник у Бауэрманов был значительным событием. В этот день в их доме собирались представители местных властей, уважаемые люди города, юристы, а также влиятельные лица из соседних городов. Кристина не была знакома ни с кем из гостей — в ее круг общения входили заводские рабочие, фермеры, мясники и каменщики.

Но в прошлом году мутти позволила ей помогать на кухне, раскладывать дорогой сыр на тарелки со свежими овощами и черную икру — на узорное печенье. Относя блюда с закусками в зал, где официанты накрывали стол, Кристина была очарована красочным зрелищем, напоминавшим иллюстрации к волшебным сказкам. Звучала скрипичная музыка, искрящееся шампанское переливалось через края хрустальных бокалов. Мужчины в смокингах и женщины в длинных платьях с блестящим отливом вальсировали, словно паря над мраморным полом, как будто цветы вырвались из земли холодного зимнего сада и перенеслись в тепло ярко освещенного роскошного дома. Множество крошечных лампочек мерцали на балюстрадах и лепных украшениях, сияющие канделябры освещали богато убранные комнаты. В вестибюле возвышалась огромная, до самого потолка, ель, украшенная серебряными и золотыми шарами. Мутти приходилось неустанно напоминать дочери, что она пришла сюда работать, а не зевать по сторонам, — нечего таращить глаза, как очарованная глупышка-школьница.

И вот теперь Исаак предлагал ей стать его спутницей на самом большом празднике в городе — не сервировать бутерброды и напитки на серебряных подносах, но прийти в гости наравне со всеми этими женщинами в элегантных платьях. Его вопрос повис в воздухе, и Кристина не находила, что ему ответить. Словно подчеркивая ее замешательство, из долины внизу доносился мерный стук топора. Наконец пронзительный свисток поезда, прибывающего на станцию, вывел девушку из оцепенения.

— Ты ответишь что-нибудь? — спросил Исаак.

— Обычно мы смотрели с противоположной стороны улицы, — улыбаясь, проговорила Кристина.

— О чем ты?

— Мы наблюдали за вами. Я, моя сестра Мария и подруга Кати. Любовались, как богатые люди в красивой одежде выходят из своих автомобилей и идут на праздник, устроенный твоими родителями. Видели, как ты вместе с младшей сестрой встречал их у дверей.

— Да уж, — он закатил глаза, — я это ненавидел. Дамы вечно лезли обниматься, а мужчины трепали меня по голове, как собаку. Даже сейчас, когда я выше большинства из них, они норовят похлопать меня по плечу и приговаривают: «Молодец, хороший мальчик» или «Весь в отца, весь в отца».

— Но ты был неотразим в смокинге. Кати и Мария тоже так считали. А маленькая Габриелла — один в один твоя мама: такие же каштановые волосы и черные глаза.

— Но нынче меня избавили от этой обязанности. К тому же Габриелла с радостью станет встречать приезжающих одна. Она любит быть в центре внимания, — к удивлению Кристины, его лицо внезапно омрачилось. — Боюсь, однако, на сей раз гостей будет меньше, чем обычно.

— Почему же? — поинтересовалась девушка, вдруг испугавшись, что именно поэтому он пригласил ее.

— Многие евреи уехали за границу, — объяснил Исаак. — Их приглашения вернулись с пометой: «Возврат отправителю. Адрес не установлен».

Видя, что он расстроен, Кристина поспешила сменить тему. Ей не хотелось испортить такое чудесное утро.

— Но как я могу согласиться? — спросила она. — У меня даже нет подходящего платья.

— Платье мы найдем, — он привлек ее к себе. — У моей мамы их целый шкаф. Если тебе там ничего не понравится, я отведу тебя в магазин. В любом случае ты будешь самой красивой девушкой на вечеринке.

Он снова поцеловал ее, и весь мир с его заботами и треволнениями перестал для нее существовать.

Через полчаса они рука об руку спустились с холмов. В полях фермеры разбрасывали навоз с телег, запряженных лошадьми, и с помощью грузных серых волов, тащивших плуги, вспахивали землю с остатками летней пшеницы.

С востока, миновав город, приближался поезд, черная лента состава казалась короче и приземистее, когда он описывал широкую дугу. Кристина и Исаак стояли у переезда и провожали поезд взглядом. Руки Исаака обвивали талию девушки. Выйдя на прямую дорогу, локомотив набрал скорость и прогрохотал мимо, обдав молодых людей жарким воздухом. Клубы серого дыма валили из раскаленной трубы, запахло горящим углем. В неистовом могучем стремлении поезда к следующей станции назначения настойчивый громкий стук огромных чугунных колес поглощал все другие звуки. Кристина засмеялась, помахала пассажирам, выглядывавшим из окон, и попыталась представить, в какие далекие и интересные места они направляются. Проводив последний вагон, влюбленные припустили во весь дух и бежали до самого города.

Глава вторая

По пути к дому Кати Кристина поглаживала большим пальцем гладкий камушек, лежавший в кармане пальто, и припоминала каждое сказанное Исааком слово. Какие сильные у него руки, какие теплые губы! Ей не терпелось поделиться радостью с лучшей подругой, а то бы она остановилась на углу булыжной улицы и достала камушек из кармана, чтобы хорошенько его рассмотреть. Девушка улыбалась, довольная, что Исаак доверился ей, поведав свои сокровенные мысли. Перед тем как расстаться у моста Халлер, он снова поцеловал ее и взял с нее обещание, что она отыщет его, когда придет на работу, и они вместе сообщат ее матери, что в этом году Кристина не сможет прислуживать на празднике Бауэрманов.

— Я буду в саду, — объяснил он. — Нужно обрезать куст ежевики и починить ограду.

— Но как я смогу выйти в сад? Для этого надо пройти через весь дом, а мама будет ждать…

Она представила, как мутти в белоснежном переднике, с рыжими волосами, убранными в пучок на затылке, работает за массивным дубовым столом в центре выложенной кафелем кухни Бауэрманов, а позади нее на дровяной печи бурлят, шипят, брызжут кипятком медные кастрюли и пыхтят чайники. Она вообразила лицо матери, когда та поднимет голову от теста и увидит Исаака, держащего Кристину за руку. Мутти может улыбнуться и спросить, что они задумали, а может с непроницаемым видом отвернуться к печи, чтобы помешать варево в кастрюле. И это будет означать неодобрение с ее стороны. Кристине не хотелось, чтобы кто бы то ни было отравлял ей такой счастливый день. Лучше подождать. Ведь вечеринка еще только через несколько месяцев.

— Со стороны Бримбахштрассе в ограде есть калитка, — ответил Исаак, — я отопру ее.

— А если кто-то увидит меня и спросит, что я там делаю?

— Просто открой дверь и проскользни внутрь, — он вынул из кармана и положил ей в руку что-то прохладное и твердое. — Вот, принеси мне это сегодня. Отец подарил мне этот счастливый камушек, когда мне было восемь лет. В детстве я собирал разные вещи — засушенных насекомых, раковины улиток, голыши, желуди. Но этот камень особенный. Отец сказал, он из триасового периода. Видишь, здесь окаменелый моллюск. Может, это и глупо, но я все время ношу его в кармане: благодаря ему я впервые понял, что мир огромен и ждет моих исследований и открытий.

Кристина покрутила в руке камушек — с одной стороны гладкий как шелк, а с другой — изрезанный затейливым спиралевидным рисунком — и произнесла:

— Это совсем не глупо.

— Ты уж обязательно верни его поскорее, а то удача мне изменит. Смотри, если я пораню руку ножовкой или уроню булыжник на ногу, это будет твоя вина, — и он бросился через мост по направлению к дому. — Я буду ждать тебя! — крикнул он через плечо.

Теперь Кристина со всех ног бежала к Кати — ее распирало от желания рассказать подруге новости, прежде чем идти домой переодеваться. Они с Кати Хирш родились с разницей всего в две недели. Их матери были подругами, и новорожденные девочки спокойно спали в колясках, прыгающих на булыжных мостовых, когда фрау Бёльц и фрау Хирш вместе направлялись на рынок. Научившись ходить, Кати и Кристина играли на расстеленном одеяле в солнечном саду, в то время как их мамы собирали сливы. А подростками девочки часами скакали через веревочку, подзадоривали друг друга перейти вброд реку под мостом Палача, стригли одна другой волосы и пугали друг дружку страшными историями про черного монаха из Орлаха, живущего в лесу, или про русалок, заманивающих путников в омут. Кристину одолевало нетерпение рассказать Кати о своей любви.

Она бежала по улице и улыбалась, слушая бодрящие звуки суетящегося городка. Березовые метлы размеренно шуршали по каменным тротуарам, сохнущее на веревках белье хлопало на ветру, в палисадниках квохтали куры, кукарекали петухи, восседая на садовых калитках и на открытых голландских дверях, коровы с глухим стуком бодали стены сараев. Запряженные в повозки лошади цокали копытами по булыжной мостовой, а свиньи хрюкали и повизгивали, роя землю в кисло пахнущих загонах, построенных между тротуаром и зданиями. Пронзительный лязг металла и дымный аромат костров стояли над дворами, где кузнецы подковывали лошадей, а фермеры чинили сбрую и инструменты. На задних дворах матери звали детей в дом, из открытых окон доносились обрывки смеха и разговоров вместе с запахами свежеиспеченного хлеба и жареного шницеля.

Кристина обгоняла немолодых женщин, которые с трудом плелись по улицам, и размышляла, помнят ли они, как восторг пылкой страсти кружил им головы, прежде чем жизнь заставила их впрячься в беспросветность будничных хлопот. Повязав темные шарфы вокруг истомленных заботами лиц, заскорузлыми, мозолистыми руками они тащили за собой маленькие деревянные тележки с расхлябанными колесами, со звонким стуком прыгающие по булыжнику. В них женщины везли бочонки с сидром или бидоны со свежим молоком, мешки с капустой или картофелем, а в особо удачные дни — тушку кролика или кусок копченой свинины.