Подари мне эдельвейс. Мой любимый ботаник

– Будем считать, что это была томатная паста.

Мила, гонимая женским любопытством, все-таки взглянула на дикаря из-под опущенных ресниц, и на мгновение ей показалось, что в них мелькнула тень улыбки.

– Хорошо, – кивнула девушка, – томатная паста – это очень даже хорошо, а то я кровь как-то не очень уважаю.

– Я уже понял, – теперь глаза дикаря светились нескрываемым смехом.

– Вы что надо мной смеетесь? – Мила слегка привстала, облокотившись на подушку.

Дикарь молчал. Большая сигара дымилась в резной пепельнице на столе, и пахла чем-то знакомо сладким. Вишня? Дикарь проследил за взглядом девушки, аккуратно двумя пальцами взял сигару, сделал последнюю затяжку, и Миле показалось, что дымится вовсе не сигара, а борода дикаря, и затушил ее в пепельнице.

– А под ногтями, оказывается, грязи нет, – пробурчала себе под нос Мила, не отводя глаз от рук дикаря.

– Что вы сказали?

Казалось, дикарь чем-то поперхнулся, и даже натужно закашлял. Вот только чем?

– О! – на щеках девушки выступили яркие пятна румянца. – Простите, я не хотела.

Мила еще что-то щебетала, не в силах поверить, что сказала это вслух.

Нет, он точно прибьет ее по дороге!

– И что мы будем делать?

Дикарь перестал кашлять, закинул босые ноги на мягкий диванчик СВ и сложил руки на груди, уже бледно голубой. Видимо та светлая майка, все-таки была испорчена каплями крови.

– Не знаю как вы, а я собираюсь проспать большую часть пути.

Мила решительно слезла с диванчика, и стала озираться в поисках своего многострадального чемодана. Хотелось скорее переодеться в майку и шорты, напялить на горевшие от жары ступни мягкие балетки, завязать на макушке привычный конский хвост и завалиться на диванчик с томиком Джейн Остин.

– То есть удаляться из моего купе вы не собираетесь? – спокойно спросил дикарь.

– Из своего купе! То есть не собираюсь, – передразнила его Мила. – Я купила этот, кстати, совсем не дешевый билет на свои деньги и уступать законное место кому бы то ни было я не собираюсь! А если вам что-то не нравиться, то вы сами… – тут Мила буквально задохнулась от душившего ее возмущения. – В общем, вы меня поняли.

– В общем, понял, – спокойно сказал дикарь, – я буду курить в купе и не лезьте ко мне со всяким там разговорами.

– Больно надо было, – фыркнула Мила, – и где, наконец, мой чемодан!

Дикарь молча поднялся, потянулся куда-то наверх и из недр купе появился ее чемодан.

– У вашего чемодана колесико отвалилось.

– Знаю, – огрызнулась Мила. Ей сегодня то и дело говорят про это злосчастное колесико, и что, скажите, она может с этим поделать?

Дикарь пожал плечами, и улегся на свое место.

Да, похоже, что просить его выйти, чтобы она смогла переодеться – гиблое дело.

Громко сопя, Мила выудила из глубин чемодана необходимые вещи, достала сумку с продуктами, которые заботливо приготовила для нее мама, закрыла чемодан и, схватив шорты, майку и маленькую сумочку, где хранились все ее документы и деньги, вышла из купе.

Мерно постукивали колеса и поезд плавно плыл по рельсам. За окном менялись пейзажи. Начинало смеркаться. В животе у Милы громко заурчало, и она воровато оглянулась на дикаря. Вот уже второй час он лежал на своем диванчике и усердно делал вид, что спит. Мила отчего-то точно знала, что он именно делает вид, а не спит, и сейчас он совершенно точно слышал неприличное урчание в собственном Милином животе. Мила вздохнула, есть хотелось зверски, просто до неприличия как хотелось, но есть при дикаре ей почему-то было неудобно. Как бы сильно она не была зла на него, но оставить человека голодать, а, судя по всему, еды у него никакой с собой не было, ну а питаться в вагоне-ресторане дикарю явно не по карману, она просто не могла.

Мила открыла сумку, и выложила на чистенький столик, покрытый белоснежной скатертью, пластмассовый лоток с фирменными мамиными котлетками, достала аппетитные пупырчатые огурчики и помидорчики, похожие на маленькие сливки, из родительского сада-огорода, и целую булку еще пахнущего ржаного хлеба. И в купе сразу же запахло домашней едой. Аккуратно все нарезав и разложив по пластмассовым тарелочкам, Мила довершила композицию белоснежными салфеточками и вздохнула.

– Вы спите?

Тишина.

– Так вы спите или нет? – Мила нагнулась над дикарем, чтобы убедиться, что он притворяется. – Э-эй!

– Что вам от меня надо?

Мила отшатнулась от резкого грубого ответа, как от пощечины.

Может плюнуть на него? Пусть голодает себе! Но тут же подумала: «Это он от голода такой злой, дикарь же не знает, что я ему поесть хочу предложить».

– Давайте поедим, – мирно сказала Мила, – мама мне таких вкусных куриных котлеток сделала, просто пальчики оближешь. Что голодом то сидеть!

Тишина.

– Да ладно вам. Что вы как барышня дуетесь? Мужчину, между прочим, шрамы только украшают!

– Что за ерунду вы несете? – дикарь резко сел, и оказался лицом к лицу с Милой.

– Ну вот, хоть живой. Так что, кушать будем?

Он внимательно, слегка прищурив глаза, смотрел на Милу.

От темно-карих, почти черных глаз расходилась легкая светлая паутинка. И Мила подумала, что, наверное, он совсем недавно был в далекой жаркой стране, где явно не щадил свою кожу и не прятался от палящего солнца. Кожа на лице была обожженной солнечными лучами и загрубевшей, на губах виднелись уже заживающие трещинки.

«Настоящий дикарь!»

Наверное, сейчас собственные Милины глаза горят точно так же, как и глаза проводницы Путиловой.

Интересно, откуда он? Может его похитили, и он долгое время провел в страшном плену, и теперь возвращается домой? Его, наверное, пытали…

– Ладно, – резко сказал дикарь и Мила, покраснев, отпрянула.

Дикарь жадно уплетал аккуратные шарики куриных котлет, и обильно закусывал пупырчатыми огурчиками и хлебом.

– Вкусно? – спросила Мила, дожевывая свою котлетку.

– Угу, – не отрываясь от еды, пробубнил дикарь.

– Это моя мама готовила. Она у меня вообще знатный кулинар.

– В ресторане, что ли работает? – не внятно спросил дикарь, и потянулся за очередной котлеткой.

– Почему в ресторане? – не поняла Мила. – Нет, она у меня учитель, правда, уже на пенсии. Так вот она такие пироги печет с капустой, просто закачаешься, а солянка какая даже слов нет, а еще тортики, печенки всякие там, котлетки. Думаю, что по мне видно.

– Что видно? Пирожки?

– Да ну вас, – Мила махнула рукой.

Сколько Мила себя помнила, столько она боролась с лишним весом, и не всегда побеждала. А вот в последний год лишний вес стал сдавать свои позиции, а Мила уверенно приближаться к здоровому и красивому телу. Конечно, грациозной ланью, как, скажем, Светка из рекламного отдела ей не быть, но вот милой козочкой – вполне. Сорок восьмой размер сидел на Миле весьма свободно и даже обещал в недалеком будущем стать сорок шестым, если, конечно, Мила перестанет лопать мамины пирожки и котлетки. А лопать она не переставала.

– Котлетки – это да, – сказал дикарь, и потянулся за последней в лотке котлетой. Взял и вопросительно посмотрел на Милу.

– Да кушайте, кушайте, – махнула рукой сердобольная Мила, – вы ведь, наверное, давно такой еды не пробовали.

Дикарь закивал.

– У меня мама всегда смотрит, и радуется, когда ее еду за обе щеки уплетают, и мне теперь нравится. Вы так хорошо кушаете. А у меня еще и пирожки есть. Хотите?

– Угу.

Мила снова нырнула в свою большую сумку и достала полиэтиленовый пакетик с пышными румяными пирожками.

– Они с черемухой. Вы пробовали когда-нибудь пироги с черемухой?

Дикарь помотал головой и взял, предложенный Милой пирожок.

– Так значит вы живете с родителями?

– Нет, – гордо ответила Мила. – Я живу в собственной квартире.

Вот только о том, что живет она там всего месяц, Мила решила промолчать.

– Значит ты богата? – дикарь перестал жевать.

– Нет! – испугалась Мила. – С чего это вы взяли? И ничего я не богата совсем.

Что это он интересуется? И почему на «ты»?

– Что-то я не припомню, чтобы мы переходили на «ты», – холодно сказала Мила, и отпрянула в дальний угол.

Дикарь усмехнулся.

– Так зачем дело стало? Давай перейдем.

Мила молчала.

Дикарь спокойно дожевал пирожок, допил оставшийся в стакане чай, собрал со стола пустые пластмассовые лотки и тарелки и вышел.

«Неужели мыть будет?» – подумала Мила.

«Она меня боится», – подумал Иван, и улыбнулся.

По тонким проводам струился бархатный голос Стаса Пьехи, сосредотачивался в маленьких шариках наушников, и заставлял Милу то и дело вздыхать.

«Вот бы выйти замуж за Стаса, – мечтательно думала Мила, – стать Милочкой Пьеха, познакомиться с его знаменитой бабушкой, сняться в клипе и, чтобы все непременно завидовали. А как же? Такой красивый, знаменитый, талантливый муж, который безумно любит свою красавицу жену».

«Б-р-р-р!»

Мила передернула плечами.

«Да, красавица жена – это явно не про меня, – подумала Мила, – и замуж за Стаса Пьеху выйти мне не светит. Может когда-нибудь на меня обратит внимание такой вот дикарь».

Мила скосила глаза на лежавшего на соседнем диванчике мужчину, и чуть не свалилась со своего места. Угольно-черные глаза сверлили девушку насквозь.

– Вы что? – Мила прижала к груди старенький МP3 плеер. – Что это вы так на меня смотрите?

– Вроде мы перешли на «ты», – дикарь почесал свою некрасивую бороду.

– Это вы перешли, а я даже и не собиралась. И вообще, пора спать!

Мила взбила подушку, засунула в угол диванчика свою сумку, откинула простынь, и нырнула под нее.

– Ну-ну, – раздался насмешливый голос дикаря, и свет погас.

2.

Иван Баринов любил свою работу, но просто ненавидел летать, а летать ему приходилось постоянно. Ну а как еще преодолеть расстояние, к примеру, из Парижа до Москвы в какие-то там несколько часов? А вот поезда Иван обожал, он всегда откупал все купе, брал с собой дорогие сигары, которые раскуривал исключительно по праздникам, бутылочку пятизвездочного коньяка, отключал телефон, и на несколько дней выпадал из привычной жизни. Слыша мерный стук железных колес, он точно знал, что сейчас не зазвонит телефон, и ему не придется срываться с места, и мчаться не пойми куда. А еще ему нравилось, что можно не бриться и не беспокоиться, если вдруг волосы на макушке легли не в нужную сторону, что случалось с ними постоянно. А можно надеть любимые старенькие джинсы и футболку, застиранную до такой степени, что уже нельзя разобрать рисунка, можно ходить в шлепанцах, запихнув тесные туфли от какого-то безумно дорогого дизайнера в дальний угол спортивной сумки. Ивану нравилось выходить на небольших станциях и покупать пирожки у бабушек или раскрасневшихся от быстрой ходьбы вдоль длинного состава теток, торговаться за ведро орехов, а потом, как бы по ошибке давать больше. Но больше всего ему нравилось быть неузнанным, быть одним среди многих, обычным пассажиром, обычным человеком, у которого такие же обычные пассажиры могут запросто стрельнуть сигаретку, или вдруг заговорить о невзгодах вагонной жизни и о занятых туалетах, и о грязных полках, и о грубых проводниках.

В своей же обычной, ежедневной реальности он звался вовсе не Иваном, а Вассо, и купить пирожки на улице не мог, но не положено секс-символу российского кинематографа Вассо Баринову покупать сомнительные пирожки, ходить небритым, в старой майке, и все тут.

Стать актером Иван совсем не мечтал, напротив, он думал, что ему, как и многим поколениям мужчин в их семье положено быть ботаником. В детстве Иван проводил все лето у деда на Байкале, и тот рассказывал внуку разные интересные истории о своей бурной юности ботаника, как он путешествовал, открывая новые виды растений, как любовался на диковинные цветы. Но больше всего маленького Ивана волновала история про таинственный цветок с поэтичным названием «Эдельвейс». Дед рассказывал какие необычайные трудности пришлось преодолеть его команде, чтобы увидеть чудо-цветок своими глазами. А потом дед читал изумительную балладу Эдуарда Асадова «Эдельвейс» наизусть, и маленький Иван думал, что обязательно тоже станет ботаником, и откроет новое чудо природы. А эдельвейс так и остался мечтой о прекрасном.

Отец Ивана великим исследователем так и не стал, а получился из него хороший учитель самой простой московской школы. Ботаник. Иван гордился отцом, и помнил, как приходили к ним в большую профессорскую квартиру юные мальчики и девочки, как поправляли на своих маленьких носиках круглые очки и, с замиранием сердца, слушали рассказы своего учителя, и пили чай с покупным печеньем, потому что готовить домашнее было некому. Нет, мама у Ивана, конечно, была, но как-то незаметно, недолго сопровождала она его до восьми лет. А потом вдруг исчезла, и отец с покрасневшими глазами сообщил маленькому Ивану, что теперь они будут жить вдвоем, что у мамы новая интересная работа в другом городе, и видеться теперь они будут не часто. Сначала Иван отчаянно скучал по маме, постоянно спрашивал отца, когда она приедет, просил отправить его к ней, отец что-то бормотал, а потом целовал сына в макушку и запирался в своем кабинете на целый день. Постепенно Иван перестал спрашивать, потом ждать, а в пятнадцать лет он случайно узнал, что у мамы уже много лет другая семья и живет она всего в паре часов езды от них. Отец тогда предоставил юному Ивану полную свободу выбора. Иван думал всю ночь, а на утро заявил отцу, что он не будет навязываться той, кто о нем не желала знать последние семь лет. И эту тему закрыли раз и навсегда.

Правда несколько лет назад, когда Иван перестал быть просто Иваном, а стал называться Вассо, мать появилась в его жизни. Она обратилась на какую-то передачу, где смазливый ведущий с большим наслаждением огласил Ивана неблагодарным сыном. Иван на передачу не пошел, и на просьбы родительницы о встрече ответил категоричным отказом, и тема как-то сама собой закрылась за отсутствием главного героя.

Впервые в этом году у Ивана выдалось сразу несколько выходных в перерыве между тяжелыми съемками, и он решил махнуть в Сочи. Ивану так и не удалось побывать на легендарной сочинской олимпиаде из-за плотного гастрольного графика, и он пообещал себе, что при первой же возможности отправится на «Роза Хутор» и в сочинский олимпийский парк. Первая возможность появилась только через несколько лет, и Иван предвкушал свое увлекательное путешествие в полном одиночестве. Но в первый же день его спокойствие нарушила странная девчонка с копной огненно-рыжих волос, нелепым шарфом, сломанным чемоданом и большими зелеными глазами, которые она немного прищуривала, когда, уперев руки в боки, отвоевывала свое место в купе. Сначала она ужасно не понравилась Ивану, такая нелепая, нескладная, совсем не соответствующая тем дамам, которые окружали его последние десять лет. Он испугался, что девица в конце концов узнает его и все испортит и не получится путешествие, так сказать, инкогнито, но она, эта странная девица, приняла его за бандита! Засомневалась, что он мог позволить себе выкупить все СВ, удивилась, что нет грязи под ногтями и пристально вглядывалась в его лицо, и Ивану вдруг показалось, что в ее глазах мелькнула жалость. Жалеть его? Его, кажется, не жалели никогда, просто не кому было. Не знаменитому же деду-ботанику было утирать слезы и сопли внука или вечно занятому своими учениками отцу. А она, эта нелепая девчонка жалела его, и даже кормила необыкновенными котлетками и пирожками, и он ел, ел и думал, что ему так хорошо сидеть в этом купе с этой странной спутницей и есть ее необыкновенную еду, приготовленную мамой. Какое же это счастье, когда у тебя есть мама, которая печет по выходным печенье, вяжет тебе носки и спрашивает: «Ты не заболел, сынок?». А если тебя все-таки подкосила нелегкая, она сварит тебе сладкий клюквенный морс, уложит в постель, засунет под мышку стеклянный градусник и поцелует в лоб.

Боже мой, какая глупость! И с чего вдруг его одолела эта сладко-сентиментальная чушь?

Когда Мила открыла глаза, поезд стоял. На улице слышалось: «купите яблочки, сладкие, вкусные, таких яблочек нигде не найдете!», «молодой человек, купите цветочки, порадуйте свою девушку», «курочку берите, еще с утра бегала…», «не проходите мимо, берите рябинку, облепишку…».