Помоги проекту - поделись книгой:
4. Сформулируйте прикладной вопрос («как сделать так, чтобы…») и найдите ответ в любой картине на свой вкус, в кофейной гуще на дне чашки, в случайном пятне краски или в строчке из книги, открытой наугад. Неважно, рационалист вы или охотник за знаками, спущенными свыше, смотрите на этот инструмент как на способ выудить нестандартное решение из собственной головы. Этим методом пользуются не только гадалки, но и последователи швейцарского психиатра Германа Роршаха. Так же поступали и сюрреалисты, и пейзажисты школы Джона Роберта Козенса, и даже Леонардо да Винчи.
Глава 2
Эмоциональный интеллект: главная сила художника
Все портреты Пикассо раскрывают (порой разоблачают) внутренний мир модели… Сила Пикассо в том, что самую глубокую мысль, самое сложное чувство он умеет выразить языком искусства.
В двух словах
Для кого создаётся искусство? Чаще всего для людей. Есть виды искусства, адресованные не людям, а высшим силам, богам, духам. Например, древнеегипетские росписи на стенах гробниц, назначение которых – обеспечить переход усопшего к вечной жизни. Или песочные мандалы, которые тибетские монахи создают в медитативном акте и затем разрушают. Или наскальные росписи времён палеолита, которые, по всей видимости, создавались в рамках какого-то ритуала. Чем этот ритуал был для наших далёких предков, вопрос открытый, но речь идёт не об этом. Эта глава – исключительно об искусстве, которое создаётся для людей. Это означает, что оно так или иначе к ним обращается; либо к их разуму, либо к чувствам, либо к тому и другому. Всю историю искусства можно пересказать по Джейн Остин, как историю маятника, который раскачивается от разума к чувствам и обратно.
Разницу между одним и другим проще всего проследить, если сравнить картины с общим сюжетом. Возьмём мученичество святого Себастьяна, которого связали и пронзили стрелами по приказу императора Диоклетиана, но благодаря божественному вмешательству Себастьян выжил, вновь пришёл к императору и на этот раз для верности был забит дубинками. С V века и по сей день страдания святого Себастьяна вдохновляют художников, и они, разумеется, предпочитают более эстетичную первую казнь, со стрелами.
Картины на этот сюжет, написанные до XVI столетия, обращаются главным образом к разуму зрителей. На них красивый юноша позирует, чаще всего со сложенными за спиной, как бы связанными, руками, и из него торчат две-три стрелы, не причиняющие ему ни малейшего дискомфорта{15}. По замыслу художника, картина, созданная на религиозный сюжет, должна напомнить верующим о событиях, описанных в житии святого. Видите стрелы? Значит, перед вами Себастьян. Можно даже не привязывать его к дереву, достаточно дать молодому человеку на стандартном погрудном портрете в руки стрелу – символ мученической смерти. Этот подход был популярным у художников XV века: Альбрехта Дюрера{16}, Джованни Амброджо де Предиса{17}, Джованни Антонио Больтраффио{18} и других.
В XVI веке появились иные изображения казни святого Себастьяна, эмоциональные. У Тициана природа агонизирует вместе с ним{19}, у Сурбарана святой падает, теряя сознание{20}. Даже у символиста Гюстава Моро с его театральными условностями мы видим живого юношу за секунду до того, как его пронзят стрелы{21}, юношу, обуреваемого противоречивыми чувствами и ещё не готового к героической смерти. А Эгон Шиле рисует в образе святого самого себя, и в его рисунке физически ощущается движение стрел, из-за которых содрогается почти безжизненное тело{22}.
Представьте, что вы посетили выставку, посвящённую трансформации образа святого Себастьяна в искусстве. За пару часов вы обошли несколько залов и охватили пятнадцать столетий. Что вы вынесли с этой выставки? Какие образы врезались в память, остались с вами ярким переживанием, а какие слились в однообразный сонм прекрасных обнажённых тел?
Пример со святым Себастьяном отлично разъясняет название этой главы. Почему я считаю эмоциональный интеллект главной силой художника? Потому что обращение к чувствам, на мой взгляд, куда эффективнее обращения к разуму. Произведение, которое зацепило вас за живое, с большей вероятностью запомнится и ещё долго будет в вас жить, а может быть, и влиять на вас. Хороший художник – всегда психолог. Он понимает или бессознательно чувствует, как на вас влияет цвет и форма, он выстраивает композицию так, чтобы она произвела максимальный эффект, он продумывает, как и при каких обстоятельствах его произведение будет демонстрироваться, а часто ещё и рассчитывает вашу реакцию, будь то религиозный экстаз или глубокое возмущение.
Давайте рассмотрим несколько совсем разных примеров – из области религии, политики, из сферы интимных отношений, из разряда трагического и терапевтического.
Думаю, для вас не секрет, что политики во всех странах и во все времена манипулируют не в последнюю очередь эмоциями. На территории искусства это работает с тем же успехом, что и в гипнотических речах Адольфа Гитлера, песнях коммунистического Китая или статьях газеты «Правда». К примеру, имидж скандально известной своенравием, если не развращённостью, Марии-Антуанетты смягчают портреты кисти Элизабет Виже-Лебрен. На самом известном из них королева предстаёт в образе добродетельной матери{23}: дочь нежно прижимается к её плечу, младший сын сидит на коленях, а старший скорбно придерживает чёрную драпировку над пустой колыбелью недавно умершей от туберкулёза сестры. Пальчиком подросток указывает на мать. Тот же жест можно встретить на картине Леонардо да Винчи «Мадонна в скалах»{24}: там архангел Уриил перстом указует на младенца Христа.
Один из самых известных политически активных художников в истории Европы – современник Марии-Антуанетты Жак-Луи Давид. Он на славу потрудился для Людовика XVI, Французской революции и Наполеона Бонапарта. Давид был поборником морализаторской концепции искусства: по его мнению, художник должен преподать зрителю примеры благородства, патриотизма, самоотверженности и прочих благих проявлений. Но при чём тут эмоциональный интеллект?
Дело в том, что любой урок, подкреплённый эмоциональным переживанием, будет усвоен лучше, чем обращённый только к разуму. Давид прекрасно это понимал и писал свои назидательные картины так, что у современников дух захватывало. Разберём три хрестоматийные работы Давида из разных политических периодов Франции, чтобы понять, как и зачем Давид затрагивает наши эмоции.
Как это было принято в те годы, Давид обратился к античным образам. Рим и соседний город-государство Альба не могли поделить приграничную территорию и решили урегулировать конфликт на поле боя. Три брата Куриация от Альбы должны были сразиться с тремя братьями Горациями от Рима. И вот Горации дают клятву верности Риму и в едином патриотическом порыве принимают мечи из рук своего отца{25}. Сцена, вписанная в идеально выверенные театральные декорации с ровным ритмом арок, обращённая к чему-то, что происходило где-то когда-то очень давно, должна бы вызывать зевоту. Но в этих декорациях развернулись сразу две драмы: социально-политическая и семейная. И обе они от века к веку не теряют актуальности. В одну картину Давид уместил все основные семейные роли: отца, матери, брата, сестры, сына, жены… Три поколения переживают происходящее по-разному: братья готовы идти на смерть, отца их порывистость будто отбрасывает назад, к женщинам и детям. Мать обнимает внуков так, будто Горации уже погибли в бою, да и фигуры обнявшихся Камиллы (сестры Горациев и невесты одного из Куриациев) и Сабины (жены одного из Горациев и сестры Куриациев) выражают скорбь. Эта картина взывает напрямую к эмоциям аудитории, особенно актуальным в военное время, когда долг зовёт мужчин защищать отечество и вынуждает женщин их отпустить. Почти каждый может найти здесь свою роль и почувствовать эмпатию к родителям, отправляющим на смерть сыновей, или сестре и жене, теряющим братьев или мужа.
Я вложил в этот портрет всё, что сердце моё позволило глазам увидеть, и в особенности, быть может, то, чего одни глаза не увидели бы, – немеркнущее пламя некой сдержанной силы…
Картина как раз и была создана накануне такого времени. В 1785 году Давид написал её по заказу министра изящных искусств при Людовике XVI Шарля-Клода Флао де ля Бийядери. Граф, как и художник, придерживался мнения, что искусство должно наставлять народ Франции на путь истинный. Спустя четыре года после написания картины этот народ учинил Великую французскую революцию, а Жак-Луи Давид стал главным живописцем, воспевающим её, и без долгих размышлений проголосовал за казнь своего монарха. Его Горации вдохновляли революционеров на подвиг во имя отечества, на жертву ради высшего блага. Заказчик картины и подумать не мог, что её аудитория отведёт ему роль оставшегося за кадром врага, а вот Давид, вероятно, рассчитывал на такой эффект.
В роли певца революции Давид был ещё эмоциональнее, а его приёмы для вовлечения зрителя стали ещё сильнее. Самая известная картина этого периода – «Смерть Марата»{26}. Она относится к историческому жанру и документирует историческое событие: этот революционер из-за кожного недуга целые дни просиживал в ванне – отвечал на письма, писал статьи, принимал посетителей. Под видом просительницы к нему пришла дворянка Шарлотта Корде, чтобы заколоть идеологического врага ножом. Однако не стоит путать картину с репортажной фотографией!
Давид срежиссировал своё творение так, что оно стало главным памятником Марату и обеспечило ему посмертную славу, если не канонизацию. Собственно, картина и похожа на памятник, надгробие: ванна – это саркофаг, деревянный ящик – могильная плита с надписью «Марату от Давида», а тело – скульптура мученика революции. В одной его руке прошение Шарлотты Корде (хотя на самом деле Марат, скорее всего, не успел его распечатать). Вторая рука безжизненно упала, выронив его главное оружие – перо. Для аудитории XVIII века поза убитого и колотая рана обеспечивали гарантированное сопереживание: ведь перед ними был снятый с креста Христос! Сегодня эта аллюзия может быть не столь очевидной, но предательски убитый человек, трудившийся до последнего вздоха во благо своего народа несмотря на болезнь, по-прежнему вызывает сострадание, невидимая убийца получает порцию осуждения, и политическое послание Давида считывается безошибочно: Марат – мученик революции.
Как и революция 1917 года в России, Французская революция была атеистической; тем не менее религиозная отсылка в «Смерти Марата» работала не хуже, чем в дореволюционном «Портрете Марии-Антуанетты с детьми». Независимо от того, атеист вы, агностик или пламенный последователь какой-либо религии, доминирующее в вашем окружении вероисповедание входит в ваш культурный код. Римлянину начала нашей эры вид распятия вряд ли сообщил бы что-то кроме одного: очередного преступника казнили. Но в христианской Европе даже нарисованный карандашом крестик гарантированно отсылал к сыну божию, принявшему смерть за наши грехи. Да и в современном многоконфессиональном мире он по-прежнему узнаваем, только реакция на него намного менее предсказуема, а потому религиозной символикой в мирских целях следует пользоваться с большой осторожностью. Давиду в этом смысле было проще, чем современным политикам и художникам.
Третья картина Давида{28} относится к тому периоду, когда он был первым художником Бонапарта. Стоит сказать, что Наполеон не любил позировать, а на аргумент о необходимости портретного сходства отвечал, что оно совершенно не важно. Мы не знаем, насколько портреты деятелей прошлого похожи на них, и хороший портрет отличает «не точное воспроизведение черт лица вроде бородавки на носу, а характер, наполняющий физиономию жизнью». Главное, говорил Наполеон, чтобы в портрете чувствовалось живое присутствие его гения. И портрет кисти Давида полностью отвечает этому требованию. Так ли важно, насколько этот человек похож на первого консула Французской Республики? Так ли важно, что он пересекал Альпы в лютый холод верхом на муле, а у Давида он гарцует на породистом скакуне? Давид писал этот портрет пять раз, четырежды на заказ и ещё раз для собственной коллекции, – и каждый раз менял масть лошади. Все эти детали, «бородавки на носу», не важны. Важно, что перед нами предстаёт великий политик, грандиозная личность, повелитель стихий, сверхчеловек. Подняв коня на дыбы, он прожигает нас взглядом из-под нахмуренных бровей. Воздетая во властном жесте рука не столько указывает армии направление движения, сколько поднимает попутный ветер, и кровавый плащ развевается на этом ветру. Неудивительно, что картина стала самым растиражированным портретом Наполеона.
Портреты правителей ещё во времена Античности были действенным инструментом пропаганды, а этот – один из лучших в истории. Самый пылкий и динамичный, разжигающий патриотический огонь в сердце, обращающийся лично к вам: «Вы что стоите? Вперёд, штурмовать Альпы!»
Начавшаяся в XVI веке Реформация оказала драматическое влияние на искусство Европы: художники протестантских стран остались без покровительства церкви и без религиозных заказов, а вот перед художниками-католиками церковь поставила важнейшую душеспасительную задачу. Поскольку у протестантов изобразительность отсутствует, для католиков искусство стало полем битвы за души прихожан.
Ещё в Древнем Риме раннехристианского периода сформировалось восприятие входа в храм как границы между земным и высшим мирами. Невзрачные кирпичные храмы, построенные по образцу светских зданий языческого Рима, скрывали в себе золото мозаик. Художники XVII века взяли за основу тот же принцип. Хотя их храмы выделяются из окружающей городской среды даже внешне, внутри они поражают воображение ещё больше. Стоит вам переступить порог, и на вас обрушиваются небеса, вы сразу попадаете в рай, переживаете религиозный экстаз, буквально прикасаетесь к божьим стопам. Религиозное искусство Контрреформации предельно театрально, его драматический иллюзионизм создаёт контекст для проповеди, для коллективного переживания чудесного.
В главе о креативном мышлении мы рассматривали фальшивый купол, «надстроенный» Андреа дель Поццо над иезуитской церковью Сант-Иньяцио. Игнатий Лойола основал орден иезуитов в 1534 году для распространения и защиты веры и духовного развития в рамках христианской жизни и учения, то есть в интересах Контрреформации. По завершении работ над куполом Поццо, будучи не только художником, но и монахом Общества Иисуса, получил новый заказ на роспись свода{29} и выполнил его в строгом соответствии с целями ордена.
Войдя в церковь, мы оказываемся между земным и высшим мирами. Где кончается потолок и начинается небо? Где заканчивается архитектура и начинается живопись? Граница между реальными стенами и живописными искусно стёрта, и внутри храм кажется вдвое выше, чем снаружи. Потолка нет, и храм открыт бездонному небу. На двух встречных потоках закрученных в спираль облаков расположились не только сонмы ангелов, но и те, кому посвящена церковь: нисходящий поток несёт самого Христа, который протягивает руку поднятому восходящим потоком Игнатию Лойоле. Золотыми лучами их неземного сияния пронизано небо и освещены колонны храма. Кажется, ещё немного, и этот невероятный вихрь поднимет, закружит, вознесёт к божьему престолу нас самих. Мы будто не рассматриваем потолочную роспись, а свидетельствуем чудо, как величайшие праведники. Конечно, есть риск оказаться среди тех, кого гневные ангелы сбрасывают с небес, но ведь то отступники-протестанты, а мы в католическом храме, на католической проповеди, и нам нечего страшиться.
Этой работой Поццо задал новый стандарт иллюзионизма. Осознавая свою роль, он написал двухтомное руководство по художественной и архитектурной перспективе. Но не каждая иллюзионистская работа так захватывает, как не каждый спектакль ломает четвёртую стену и рождает эффект жизни, проживаемой прямо перед нашими глазами. Такие церкви, как Сант-Иньяцио, мне кажется, способны не только укрепить в вере католика, но и обратить в христианство язычника.
В отличие от коллективного, личный религиозный экстаз – состояние, доступное только истово верующим. В 1582 году в Испании скончалась Тереза Иисусова, монахиня кармелитского ордена. Список её заслуг весьма внушителен – чего стоит хотя бы звание первой испанской писательницы и первой женщины – богослова. Но нам она интересна не поэтому. В 1622 году римско-католическая церковь канонизировала Терезу, а её описание мистического опыта, пережитого благодаря монашеству и истовой молитве, получило широкую известность. Святой Терезе явился ангел во плоти и несколько раз пронзил её золотой стрелой, отчего она испытала экстатическое единение с богом. Именно этому событию посвятил скульптуру Джованни Лоренцо Бернини спустя четверть столетия после канонизации Терезы.
В римской церкви Санта Мариа делла Витториа мы становимся невольными свидетелями глубоко интимного момента{30}. Святая Тереза возлежит на облаке, изогнувшись в истоме. Ангел, похожий скорее на языческого купидона, игриво метит в неё стрелой, и всё это – в сверхъестественном сиянии золочёных лучей.
Интересы Бернини не ограничивались скульптурой и живописью: он писал пьесы, играл на сцене и проектировал театральные декорации. Тщательно рассчитана декорация, в которой его святая Тереза переживает свой религиозный экстаз: металлические лучи, пусть и крытые позолотой, не могут сами по себе источать свет, но Бернини разместил скульптурную группу под световым люком, который можно увидеть, только если подойти к мраморной Терезе вплотную. Первое впечатление самое важное, и оно рассчитано безошибочно: Тереза лежит на невесомом облаке, зависшем в нише между колоннами, и купается в неземном сиянии. Мы буквально видим, как к ней снисходит Святой Дух.
Впрочем, если заглянуть святой в лицо и абстрагироваться от театральных декораций, можно усомниться в природе её переживаний. Сложно сказать, какого рода чувства она испытывает и дозволительны ли такие состояния монахиням: закатившиеся зрачки, приоткрытые губы, чувственный изгиб тела предполагают скорее оргазм, чем религиозное переживание. Если добавить к этому озорство амурчика, который одной рукой касается одежд своей жертвы, а другой играет со стрелой, то мысль о любви отнюдь не божественной покажется ещё более правомерной. И не стоит отметать её как неуместную.
Мне эта скульптура напоминает о немецких женщинах, которые приходили в экстаз и рыдали от восторга при виде Адольфа Гитлера. Религиозные и политические деятели используют схожие методы пропаганды, в том числе расшатывание вашей психики, введение в пограничные состояния, стремление вызвать у вас личные переживания не исключительно политического или религиозного толка. Святая Тереза изогнулась в истоме и призывает вас к тому же: отдайтесь молитве со всей страстью, достигните религиозного экстаза… или чувственного. Отличить одно от другого не всегда просто, но какой бы природы ни было это переживание, оно поможет удержать вас в лоне церкви, переживающей не лучшие времена.
Пожалуй, самый распространённый тип изображения обнажённой женщины в живописи – это лежащая женщина. Чаще всего это зовущая, манящая красавица в образе богини любви Венеры. Объясняется популярность этого сюжета двумя обстоятельствами: во-первых, основным потребителем искусства до недавних пор был гетеросексуальный мужчина, которому особенно приятно смотреть на обнажённых женщин. Во-вторых, мода на античность в Италии XVI века вызвала спрос на Венеру, Флору, Афину и прочих представительниц пантеона. Правда, приходилось считаться с требованиями Ватикана, и решение нашлось весьма изящное: изображения старых божеств трактовались не как культовые, а как метафорические. Скажем, Афродита, рождающаяся из пены морской, – символ любви христианского бога к человеку.
Пользовались популярностью и матримониальные композиции: обнажённая невеста в образе богини любви возлежит в ожидании суженого, который и владеет картиной. Такова, например, легендарная «Венера Урбинская»{31} Тициана, ласкающая своё лоно в предвкушении первого соития с герцогом Гвидобальдо II. Округлый живот Джулии Варано, невесты герцога, и её готовность соединиться на брачном ложе с суженым обещают рождение в будущем наследника, а спящая в её ногах собачка – известный символ супружеской верности – вселяет надежду на крепкий брак.
Я же хочу познакомить вас с двумя не самыми типичными Венерами: одна родом из Испании XVII века, другая – из Франции XIX века. Когда есть устоявшийся канон, отступления от него редко бывают случайными.
В XVII веке первым художником испанской короны был великий и непревзойдённый Диего Веласкес. Поскольку в то время в Испании действовал запрет инквизиции на изображение обнажённого женского тела, свою единственную обнажённую{32} Веласкес писал в зарубежной командировке и для верности изобразил спиной к зрителю и с размытыми чертами лица, отражающегося в зеркале. «Венера с зеркалом» радикально отличается от привычных «венер», ждущих брачной ночи. В полной мере я прочувствовала её магию, оказавшись перед картиной в Национальной галерее Лондона. Ширина холста – 177 см. То есть перед нами женщина в натуральную величину. Размер вообще имеет значение, и, изучая искусство по репродукциям на страницах книг или экранах смартфонов, мы всегда нарушаем замысел художника, лишаем его нескольких немаловажных инструментов воздействия, включая воздействие через размер.
Итак, проведём мысленный эксперимент. Учитывая тему, скорее даже чувственный. Представьте: вы входите в просторный зал главного музея Англии, и ваше внимание привлекает картина в насыщенных грифельно-бордовых тонах. Вы подходите, встаёте напротив и замираете от чувства нежности и восхищения. Перед вами женщина совершенной красоты, но на первом месте именно нежность. Она смотрит на вас из зеркала; черты лица не разобрать, и вы бессознательно дорисовываете их. Однако хотя лицо размыто, ясно переданы мягкое и спокойное настроение и ласковый взгляд, которым она выхватывает вас из общего потока людей и создаёт между собою и вами коридор, интимную связь, отрезающую вас от внешнего мира, от всего огромного зала. Вы в небольшой комнате с приглушённым светом, эта женщина – самый близкий человек в вашей жизни. Она вас не стыдится, не пытается понравиться, не принимает эффектную позу, она просто рада вам. Обычно резвый и шкодливый Амур сейчас спокойно держит зеркало и заодно ленточку, символизирующую узы крепкого брака. Гесиод называл этого бога сладкоистомным и предупреждал, что он лишает людей рассудка, однако здесь он уютный, домашний, безобидный, как и полагается после долгих лет счастливого брака. Эта картина – одна из самых нежных, интимных и светлых в мировой живописи. Она всегда вызывает у меня улыбку и греет душу, и каждый раз, оказавшись в Лондоне, я отправляюсь на свидание с ней.
Полотна Караваджо внушают ужас, подобно террористическим актам. …Великий ломбардец сохранил самую суть барочной живописи – стремление вызвать stupore и создавать впечатление terribilita.
Венера XIX века совсем другая. И расчёт художника был иным, пожалуй, даже диаметрально противоположным. Но чтобы это понять, нам снова придётся провести мысленный эксперимент и на этот раз отправиться в Париж 1865 года. А именно в Салон – на выставку, которую проводит Академия художеств. Выставляются там в последние годы не только академики, но всё-таки Салон – это гарантия качества. В этом году главная картина Салона – чувственное и сочное «Рождение Венеры»{33}. Гладкотелая богиня изогнулась в истоме на гребне волны, изящные локоны её длинных русых волос стелются, подчёркивая линии тела, а в небе над ней резвятся и дуют в морские раковины крылатые младенчики – Амуры. Эту работу Александра Кабанеля приобретёт Наполеон III.
А вот главный скандал выставки – другая «венера»{34} некоего Эдуара Мане. В этой картине всё провоцирует скандал, художник будто издевается! Он взял привычную глазу композицию Тициана: обнажённая «венера» полулежит, прикрывая рукой сокровенное, в ногах – пушистый зверёк. Но в отличие от мастера эпохи Ренессанса, этот молодой художник написал не богиню любви, а обычную женщину. В конце XIX века такой шаг означал намеренную провокацию.
Более того, эта женщина не соответствует стандартам красоты, она коротко острижена, невысокого роста, и пропорции у неё мальчишеские, лишённые приятных глазу перепадов, не имеющие ничего общего с чувственными «песочными часами», да ещё и грубая кожа на локте. У неё под мышкой растут волосы, чего никогда не встретишь у богини, гладкой, с какой стороны ни посмотри. Более того, интерьер, бархотка, тапочки – всё кричит о том, что Олимпия живёт отнюдь не на Олимпе, а в Париже 1860-х. Что ещё хуже, Мане, не спросив разрешения, вовлёк добропорядочных граждан в щекотливую непристойную ситуацию. Кем может быть голая женщина, которая живёт среди нас и безо всякого стыда смотрит прямо нам в глаза? Только проституткой. А вы, зритель, таким образом, клиент. Но и этого мало. Когда клиент приходит к проститутке, он, по крайней мере, не предполагает, что она может отказать ему: это он делает выбор. Но тут служанка подносит Олимпии цветы – очевидно, ваш подарок, – а эта дама полусвета ещё изволит думать, принять ли его! Она решительным движением закрыла своё лоно, и, реагируя на жест хозяйки, кошка в её ногах вздыбилась. Похоже, вы им обеим не нравитесь, и вам откажут. Ужасно неприятное чувство, правда? Сравните дерзкий жест Олимпии с игривым жестом Венеры Тициана, а всклокоченную кошку – с мирно спящей собачкой. Вместо приглашения на супружеское ложе мы получаем отказ в продажной любви.
Вернёмся в наше время. Оскорбляет ли нас «Олимпия» сегодня? Вряд ли. Эта история обращает наше внимание на ещё одно свойство искусства: оно создаётся в расчёте на современников художника. С годами производимый картиной эффект может исчезнуть или измениться.
Обратимся к трагическому. Рассмотрим картину, написанную в уже знакомом нам жанре современной истории: к нему же относится и «Смерть Марата», а вот век уже следующий – на дворе 1819 год. Теодор Жерико увековечил крушение фрегата «Медуза», которое без его картины, вероятно, в наши дни интересовало бы только специалистов.
А мне эта трагедия до боли напоминает историю «Титаника». Правда, вместо айсберга в Северной Атлантике – отмель у берегов Мавритании. А вот шлюпок, как и на «Титанике», не хватило. Капитан, молодой и некомпетентный, все шесть шлюпок выделил для команды и знатных особ из числа пассажиров, 147 человек усадил на построенный наскоро плот, канатами привязанный к шлюпкам, а 65 человек были оставлены на «Медузе» на произвол судьбы. Какое-то время шлюпки буксировали плот, но трос не то оборвался сам, не то был кем-то в страхе перерезан: а что, если оголодавшие пассажиры попытаются взять шлюпки штурмом и все пойдут ко дну? Плот дрейфовал 13 дней, пока его не подобрала спасательная миссия. До берега добрались 15 человек, причём пятеро из них вскоре умерли.
Жерико ухватился за тему сразу после того, как прочёл книгу об этой трагедии. Он долго готовился, делал эскизы со сценами каннибализма, с дрейфующим плотом, с эвакуацией с тонущего корабля… В конечном счёте он запечатлел момент, когда выжившие увидели на горизонте корабль «Аргус». Картина «Плот „Медузы“»{35}, ширина которой превышает семь метров, потрясает. Конечно, не только размером, но мы с вами уже говорили о том, что размер имеет значение.
Жерико работал в импровизированном морге – друзья из госпиталя по соседству поставляли ему отрубленные конечности, и он писал их на эскизах до тех пор, пока эти части тел не разлагались. Видим ли мы весь этот натуралистичный ужас на картине? Нет. Жерико не ставил цель задушить нас тошнотворным натурализмом, он хотел познать природу смерти, прочувствовать то, что испытали люди на плоту. Это запредельный уровень гонзо-живописи[21], который вызывает у меня священный трепет.
Жерико удалось создать картину, хотя и посвящённую малоизвестному в наши дни историческому событию, но не теряющую силы воздействия. В 1819 году о крушении «Медузы» знал каждый посетитель Салона, а сегодня это знание отнюдь не обязательно, но картина по-прежнему потрясает. Почему? На этот вопрос есть два ответа. Один касается формы, второй – содержания.
Начнём со второго. Вместо того чтобы документировать события и изображать обезумевших от голода и жажды людей, Жерико запечатлел тех, с кем нам проще себя ассоциировать: перед нами не исторические личности, а типы – белые и темнокожие, молодые и пожилые, мужчины и женщины, полные упования и смятения, обессилевшие и отчаявшиеся. Жерико облагородил и обобщил сюжет, сделав картину больше чем просто историческим документом: это картина-метафора о борьбе человека со стихией, о жизни и смерти, о надежде и отчаянии. Многие из нас хоть раз были на таком «плоту», и не всегда точка на горизонте оказывалась спасительным кораблём, – возможно, то был всего лишь мираж. Эту картину можно использовать как барометр состояний в кризисной ситуации: где вы видите себя? В правой части композиции или в левой?
Вот мы и добрались до формы. Кроме упомянутых гигантских размеров картины, важнейшую роль играет композиционное решение: полный дисбаланс, столкновение диагоналей, шаткость распадающегося плота и – два треугольника. Один, справа, составляют живые люди, полные надежды на скорое спасение и тревоги о том, что корабль пройдёт мимо. В основании треугольника те, кто потерял физические силы и уже не может встать, но всё ещё жаждет выжить и тянет руки к спасительной точке на горизонте. Венчает группу воодушевлённый мужчина, энергично размахивающий платком. Второй треугольник, слева – это территория смертной тоски. В его основании мы видим безжизненные тела, причём два угловых наполовину погружены в воду. Невозможно оторвать взгляд от седобородого отца, который не проявляет ни малейшего интереса к шуму и суете, отвернулся от надежды и не даёт морю поглотить тело мёртвого сына. За ним, обхватив голову, сидит человек, очевидно, потерявший рассудок. Вихрь движения между двумя этими треугольниками и затенённая, почти чёрная пустота около мачты создают своего рода воронку, которая засасывает вас. Вы – на плоту. Эффект присутствия не хуже, чем в 5D-кинотеатре, не позволяет вам оставаться безучастным наблюдателем, вам тоже приходится делать выбор: отвернуться от призрачной точки на горизонте или зацепиться за надежду на спасение. У меня рядом с этой картиной сердце бьётся быстрее, а значит, я – среди живых и жаждущих жизни. Чего и вам искренне желаю.
Конечно, художнику вовсе не обязательно интересоваться эмоциональным миром зрителя и ожидать от него какой бы то ни было реакции. Художник может быть сосредоточен на собственных переживаниях, используя искусство, чтобы осмысливать их и направлять в нужное русло. Эта арт-терапевтическая функция стала одной из главных в XX веке, хотя в той или иной форме присутствовала и раньше. К примеру, в XVII веке Артемизия Джентилески посвящала свои картины темам насилия мужчин над женщинами и мести женщин мужчинам: старцы порываются изнасиловать Сусанну{36}, Секст Тарквиний угрожает Лукреции кинжалом, чтобы изнасиловать её{37}, а она убивает себя после его надругания над нею{38}, Иаиль вколачивает гвоздь в висок спящему Сисаре{39}, Юдифь, как заправский мясник, рубит голову Олоферну{40}, Далила отрезает волосы Самсону{41}… Все эти кровавые сцены были для Артемизии способом проработать собственную травму: она сама – жертва изнасилования и несправедливости со стороны мужчин. Отец хотел выдать её замуж за насильника, чтобы смыть позор с семьи, но оказалось, что насильник уже женат.
Ужасы XX века способствовали укреплению арт-терапевтической функции искусства. Тревога за будущее Европы, стремление осмыслить гражданские и мировые войны и трагедия Холокоста направляли творчество Эмиля Нольде, Эрнста Людвига Кирхнера, Макса Эрнста, Сальвадора Дали, Пабло Пикассо, Фрэнсиса Бэкона, Вольфганга Шульце (известного как Вольс), Марка Шагала, Пауля Клее и многих других деятелей искусства на разных этапах их творческого пути.
Но никуда не делись и личные травмы. Эгон Шиле выплёскивал в живопись и графику свою гиперсексуальность, Ана Мендьета пыталась справиться с утратой дома и семьи[22] посредством перформанса, Феликсу Гонзалесу-Торресу инсталляция помогала пережить уход из жизни возлюбленного, больного СПИДом.
Пожалуй, самый яркий пример – Фрида Кало. Для неё искусство было буквально способом жить, и я глубоко убеждена в том, что без его помощи Фрида не прожила бы те 47 лет, на которые её хватило. Для обычного человека, даже в первой половине XX века (а сегодня тем более), 47 лет – это очень мало, но не для Фриды. Она родилась с патологией репродуктивной функции, в шесть лет переболела полиомиелитом и из-за этого хромала, в восемнадцать попала в аварию и получила тройные переломы позвоночника и таза, переломы ключицы и рёбер, вывихи плеча и стопы, одиннадцать переломов правой ноги, а кусок арматуры прошил ей влагалище, порвал матку и вышел в области бедра. В последующие 29 лет она перенесла 31 операцию, включая ампутацию пальца из-за гангрены, а потом и ноги до колена вследствие рецидива, удаление аппендикса и три аборта по медицинским показаниям.
Фрида не только посвящала своей боли, душевной и физической, картины и рисунки, но и занималась рефреймингом. К примеру, когда из-за гангрены пришлось ампутировать ногу до колена, Фрида справлялась со страхом и отчаянием через искусство. Она рисовала себе крылья и писала: «Зачем мне ноги, если у меня есть крылья, чтобы летать?»[24]
Современные исследования доказали, что страх перед операцией усиливает боль после неё, замедляет реабилитацию и влияет на качество жизни в течение следующего полугода[25]. Побеждая страх с помощью искусства, Фрида уменьшала душевную и физическую боль, причём не только свою.
При всей нашей индивидуальности наши состояния универсальны. Нечто похожее на ваши сегодняшние переживания испытывают и испытывали тысячи людей, если не миллионы. Со многими случаются одни и те же несчастья: они становятся жертвами аварии, получают направление на аборт, сталкиваются с изменой… То, что кому-то помогло пережить травму, может поддержать многих. Так произошло и с картинами Фриды, посвящёнными потере ребёнка. До 1930-х эта тема в искусстве не затрагивалась, поскольку, как мы уже говорили, большинство художников и их клиентов были мужчинами. Фрида писала не ради денег и признания – она считала своё дарование весьма скромным, и её искусство при жизни не приносило значительного дохода. Поэтому она могла позволить себе не задумываться о вкусах окружающих и писать то, что важно лично для неё. «Летающая кровать»{43} стала первой картиной, посвящённой переживаниям женщины, только что потерявшей ребёнка, которая публично выставлялась и получила широкую известность. Благодаря этой картине миллионы женщин смогли осознать, что они не одни перед лицом утраты и что об этом можно говорить. Возможность поделиться душевной болью уменьшает её, так же как возможность поделиться радостью её приумножает.
Эмоциональный интеллект – тема необъятная, и в этой главе мы рассмотрели лишь малую часть ситуаций, в которых он помогал художникам. Для меня было важно продемонстрировать его универсальность: он решает самые разные задачи, помогает в различных ситуациях. О незаменимости EQ для рефлексии и управления собственными эмоциями свидетельствует пример Фриды Кало. Он же показывает, что тот, кто помог себе, наверняка может помочь и другим. В то же время низкий уровень эмоционального интеллекта делает человека токсичным или, как минимум, неприятным в общении, – пример тому Эдвард Мунк.
Также трудно переоценить роль эмоционального интеллекта для взаимодействия с аудиторией, формирования общественного мнения и прогнозирования реакций. На примерах художников XVII–XIX веков мы рассмотрели успешные кейсы применения EQ в политических и религиозных целях: для создания или корректировки имиджа первого лица, в целях пробудить патриотические чувства в сердцах соотечественников, для героизации политического союзника и осуждения оппонента, для провоцирования религиозного экстаза и укрепления позиций Церкви в кризисное время. Вне религиозно-политического контекста роль эмоционального интеллекта ещё очевиднее: Тициану он позволил вызвать у зрителя ощущение интимности, Мане – дать пощёчину общественному вкусу, Жерико – создать произведение, в котором каждый найдёт себя.
1. Посмотрите на картину «Плот „Медузы“»: Жерико запечатлел широкую палитру эмоциональных состояний, возникающих в одной и той же ситуации. Без внимания художника к окружающим его людям и исследования их эмоций это было бы невозможно. Возьмите с него пример: выберите ситуацию, которая эмоционально затрагивает многих, – войну, теракт, пандемию, выборы президента или что-то ещё. Запишите чувства и эмоции, которые она вызывает у вас, спросите окружающих о том, что чувствуют и думают по поводу этой ситуации они, и попытайтесь понять причины. Таким образом вы разовьёте способность не только к саморефлексии, но и к пониманию других людей, а кроме того, в неоднозначной ситуации вам будет проще принять, что не все оценивают её так же, как вы.
Поделиться книгой: