Лев Толстой. На вершинах жизни

*) «При животном сознании главное дело: что я сделаю; при духовном – как я себя поведу, как буду жить»(55.172).

"Христианство, – сказано в его письме 1904 года, – истинное христианство, по моему мнению, тем и отличается от религий, которые можно называть общественными, как католичество, православие, магометанство, я думаю даже конфуцианство, что оно обращается к душе каждого отдельного человека, для каждого отдельного человека разрешает его вопрос жизни, указывает ему его назначение»(75.61).

На переход Толстого к поприщу личной духовной жизни указывает и перемена в его отношении к заповеди любви к ближнему:

"Заповеди люби Бога и ближнего всегда кажутся сначала не ясными, не точными, разрозненными, – пишет Толстой в августе 1889 года в письме И. И. Горбунову-Посадову, – и только на известной ступени, которую я недавно проходил, сознаешь не только связь, но единство обоих заповедей. Сначала кажется, что центр тяжести в любви к ближнему, и что любовь к Богу только риторическая фигура. Но потом наступает просветление, т. е. подымаешься на точку повыше, с которой виднее, и ясно, что сущность заповеди, как и сказано, в одной любви к Господу, Богу твоему, а другая только подобная ей. Я бы перевел: подобие, тень ее, неизбежное последствие, могущее служить поверкой первой. Есть тень – есть и предмет… Разница для меня этого взгляда и прежнего*) та, что установление Царства Божьего на земле через любовь к ближнему, которая прежде представлялась мне целью, теперь представляется только одним из бесконечного ряда последствий любви к Богу своему".

*) То есть того, что выражено в "В чем моя вера?" и других работах тех лет, на которые, как мы не раз уже говорили, преимущественно и опираются критики Толстого.

Свой новый взгляд Толстой объясняет так:

"Любовь к Богу – направление, а выражение его внешнее есть любовь к ближнему. Любовь к ближнему одна сама по себе не имеет смысла. Зачем мне любить ближнего, когда я себя люблю? Только любовь к Богу твоему имеет тот смысл, который вполне удовлетворяет и при котором ни о чем дальше спрашивать нельзя. Люблю я себя, и если в себе я люблю находящегося во мне Бога моего, только тогда всё ясно, и разрешается та задача потребности и эгоизма, и самоотвержения, которые борются в душе проснувшегося человека. Бог мой любит всех людей, и только потому я люблю людей, что люблю его".

И далее:

"Любовь к ближнему не включает в себя всего того, что вытекает из любви к Богу своему: из нее вытекает многое и многое меньше любви и многое больше любви к ближнему. Меньшее видимо и понятно, но большее чувствуется, хотя и не может быть ясно выражено.

Меньшее – есть почитание Бога своего, уважение к Нему, соблюдение чистоты своей, соблюдение справедливости по отношению к ближнему (не делать зла), проявление Его (да светит свет ваш), признание того же Бога в других и многое другое, что вытекает из сознания своей Божественности.

Большее любви к ближнему есть то последствие от любви к своему Богу, которое не выражается здесь (то есть в этом мире. – И. М.) в любви к ближнему, но должно выразиться там, за пределами моего духовного зрения.*) Человек один, безвестно погибший ради любви к своему Богу, знающий и любящий своего Бога, знает, что эта любовь есть одна истинная действительность, и потому, если бы он и не видал последствий действия этой действительности, он не может сомневаться в этом действии, хотя оно за пределами его взора духовного. Я и не сомневаюсь… Дело мое творить волю Отца, воля же Отца в том, чтобы не погубить ничего из того, что Он мне дал, но воскресить это вложенное в нас Божественное начало… И это определение смысла жизни, состоящего в том, чтобы исполнять волю Отца, именно ту, чтобы блюсти, возрастить и воскресить ту искру Божью, которая вложена в меня, или иначе в том, чтобы любить Бога своего всем сердцем, всею душою и всем разумением своим, это определение самое широкое и, вместе с тем, для меня самое ясное и радостное"(64.290-1 – август 1889 года).

*) В этом смысле: "Любовь есть проявление в этой жизни стремления, которое полное осуществление свое получит только после смерти"(88.299).

Назначение и задача человека – быть в процессе "рожания" Бога своего – "той вечной сущности, живущей в человеке", для которой "нет и не может быть смерти". Для каких-то недоступных нам целей Отец "послал в мир Своего подобного Себе Сына для исполнения в нем (в Боге своем. – И. М.) Своей Воли"/39.126./. Бога своего человек непосредственно познает "своим сознанием в самом себе". "Царство Божие внутрь вас есть"(28.293), – завершал Толстой одну из главных своих книг, указывая этими словами на направление течения и цель личной одухотворенности.

Сознание Бога своего исполняет в учении о личной духовной жизни ту же роль, что исповедание в жизни общедуховной.

Учение Толстого – так, как оно сложилось у него в начале 90-х годов, – есть учение о личной духовной жизни единичной души. И все же Лев Толстой не стал пророком личной духовной жизни человека. Одной из причин этого было неустранимое противоречие между агапическим жизнесознанием Толстого, требующим равенства всех людей в единстве Сына человеческого, и элитарностью личной духовной жизни.

Элитарность – отличительное качество личной духовной жизни. Знал ли Толстой об этом? Вот несколько цитат на эту тему.

"Разницы между людьми в телесном отношении очень мало, почти нет; в духовном огромная, неизмеримая»(55.106).

О ком-то в Дневнике 1888 года: "Это один из тех людей, которые только занимают место и проходят по времени, но которых нет"(50.4.), т. е. которые совершенно неспособны духовно расти, быть или становиться "живыми".

"Зачем родятся и детьми умирают, зачем одни век в нужде и образованы, другие век в роскоши и безграмотны, и всякие кажущиеся неравенства? – всё это могу объяснить. Но отчего одни люди, как Саламахин, весь горит, т. е. вся жизнь его руководима религией, а другой, другая, как ложка не может понять вкус той пищи, в которой купается?"(81.231).

«Есть аристократия не ума, но нравственности. (Сначала Толстой написал "есть аристократия не ума, но жизни", но потом все же зачеркнул «жизни» и написал "нравственности" – И. М.). Такие аристократы те, для которых нравственные требования составляют мотив поступков»(54.52).

"Как недоступны учению истины мужики. Так полны они своими интересами и привычками. Кто же доступен? Тот, кого привлечет Отец – тайна"(51.89).

Наконец, своего рода прозрение о себе и людях:

"Удивительное дело: Я знаю про себя, как я плох и глуп, а между тем меня считают гениальным человеком. Каковы же остальные люди?"(54.135).

Лев Толстой не мог признать элитарность какой-либо духовной жизни потому, что это разрушало бы его проповедь и в силу того особого значения, которое он придавал агапической любви, вселюбию. И все же это он пробил дорогу учению о самой по себе личной духовной жизни для тех, кто по его следам пожелает войти в этот пробой.

6 (26)

"Я последнее время часто думал об одном давно известном соображении, – пишет Толстой в августе 1889 года А. В. Алехину, – но которое с особенной живостью мне приходит всё это время в голову и бодрит меня, а именно: Если выразить только одним наипростейшим и яснейшим предложением – смысл, сущность, цель жизни, то я для себя выражаю ее так, как сказано Ин. VI,38 и в особенности 39, возрастить в себе, довести ее до высшей возможной степени Божественности ту искру, то разумение, которое дано, поручено мне, как дитя няньке. Это определение смысла жизни шире всех других, включает все другие. Что же нужно для того, чтобы исполнить это, возрастить это дитя? Не нега, а труд, борьба, лишения, страдания, унижения, гонения, то самое, что сказано много раз в Евангелии. И вот оно самое, то, что нужно нам, и посылается нам в самых разнообразных формах и в малых и в больших размерах. Только бы мы умели принять это, как следует, как нужную нам, а потому радостную работу, а не как нечто досадное, нарушающее нашу, столь хорошо устроенную жизнь".

И ниже в том же письме:

"Говорят: "вот обстоятельства, которые нарушают или грозят нарушить нашу хорошую жизнь; надо как-нибудь поскорее обойти, превозмочь эти обстоятельства, с тем, чтобы продолжить свою хорошую жизнь". В действительности надо смотреть на дело совершенно не так: "Вот была жизнь, которую мы установили с большой внутренней борьбой и трудами, и жизнь эта удовлетворяла нашим нравственным требованиям, но вот являются новые обстоятельства, заявляющие новые нравственные требования: давайте же постараемся ответить наилучшим образом на эти требования". Эти обстоятельства не случайность, которую можно устранить, но требования новых форм жизни, в которых я должен испытать себя, как я готовил себя к предшествующей форме жизни"(64.297-8).

Через семь лет Толстой то же самое повторит в письме Черткову:

"Главное, знать и помнить, что то, что мучает, не есть неприятная случайность, которую надо устранить или пережить, а есть то самое дело, к которому я приставлен"(87.387).

Поразительно, но буквально то же самое, вплоть до текстуальных совпадений, Толстой писал 33 года назад в письме, адресованном Боткину и Тургеневу. Письмо это было опубликовано в 1924 году, но потом, при разборе рукописей Толстого, оказалось, что из него самим Толстым был вырван и не отправлен адресатам один лист. Вот он.

"Уж не раз мне случалось в жизни натыкаться на тяжелую действительность и выбирать, карабкаться вверх по этой грязи или идти в обход, и всегда я выбирал обход…» – пишет здесь Толстой и добавляет, что теперь он уже этого делать не может: «… я не мог, как прежде бывало, вспорхнуть над жизнью, и с ужасом увидел, что вся эта тяжелая, нелепая и нечестная действительность не случайность, не досадное приключение именно со мной одним, а необходимый закон жизни".

"Грустно мне было расстаться с мечтой о спокойном и честном счастии без путаницы, труда, ошибок, начинаний, раскаяний, недовольства собой и другими, – продолжает он там же, – но я, слава Богу, искренно убедился в том, что спокойствие и чистота, которую мы ищем в жизни, не про нас; что одно законное счастье есть честный труд и преодоленное препятствие"(60.232-3).

О том же самом Лев Николаевич говорит и в письме А. А. Толстой того же времени:

«Вы спрашиваете у меня совета успокоительного: а я к вам приеду за этим, и оба мы не найдем, чего ищем». Почему? Потому что душевное спокойствие, которого мы ищем, губительно для души.

"Вечная тревога, труд, борьба, лишения – это необходимые условия, из которых не должен сметь думать выйти хоть на секунду ни один человек".

Для души необходимо преодоление – а значит, нужны и препятствия. Поэтому в жизни и в активном коридоре души необходимо как хорошее, так и дурное.

"Только честная тревога, борьба и труд, основанные на любви, есть то, что называется счастьем. – Да что счастье – глупое слово; не счастье, а хорошо», то есть законно, как должно, честно. Хорошо, счастливо – честная тревога, дурно, несчастливо – тревога, но бесчестная: «а бесчестная тревога, основанная на любви к себе – это, – несчастье». Ну а основанное на любви спокойствие – что это? Хорошо? Дурно?

«Мне смешно вспомнить, как я думывал и как Вы, кажется, думаете, что можно себе устроить счастливый и честный мирок, в котором спокойно, без ошибок, без раскаянья, без путаницы жить себе потихоньку и делать не торопясь все только хорошее. Смешно! Нельзя, бабушка. Все равно, как нельзя, не двигаясь, не делая моциона, быть здоровым». Нельзя и потому, что невозможно, как нельзя жить не двигаясь, и потому, что не должно, вредно для здоровья душевного.

«Чтоб жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать и опять бросать, и вечно бороться и лишаться».

Хорошая, честная, должная жизнь – борьба, тревоги, ошибки, вечное напряжение души. Приспособленчество же душевное, или психотерапевтическое нажатие пружины приятного расположения духа, или даже любовь как средство достижения душевного комфорта – все эти и другие «обходы», к которым стремится временами душа наша, не то что бесчестны (бесчестна открытая эгоистическая тревога), а подлы.

"А спокойствие – душевная подлость. От этого-то дурная сторона нашей души и желает спокойствия, не предчувствуя, что достижение его сопряжено с потерей всего, что есть в нас прекрасного, не человеческого, а ОТТУДА".

Этим нескольким фразам из письма Толстого особенно повезло; с момента опубликования письма к А. А. Толстой в 1911 году и по сегодняшний день место это постоянно цитируют. И часто понимают превратно: в смысле утверждения Толстым своей активной общественной позиции, как страстный призыв к борьбе со злом, как неприятие пассивности и обличение уклонения от обязанности бороться за лучшее устроение действительности. Получается как-то так, что Лев Толстой, не приемля действительность, предлагает человеку ежесекундно бороться с ней. На самом деле Толстой уже в то время смотрел на жизнь и действительность совсем другими глазами. Он не отрицает и не принимает существующую действительность, а признает ее за то, что необходимо душе человека в качестве препятствий жизнепрохождения, без которых нельзя душе. Душа подла в состоянии спокойствия, которого так желают люди, особенно современные люди, душе нужна борьба, но это борьба не с действительностью и не за улучшение действительности, и вообще не там, где "действительность", а где душа, где то Царство Божие, которое "внутрь есть". Разумеется, душевная борьба и преодоление в душе завязаны с борьбой и преодолениями в текущей действительности, но принципиально важно, какая из них должная работа жизни, а какая – лишь последствие и приложение ее.

В марте 1910 года, за полгода до смерти, Толстой перечитывал свои старые письма к А. А. Толстой. Особенно он выделил то из них, которое мы разобрали.

"Вечер опять читал с умилением свои письма к А. А. Одно о том, что жизнь – труд, борьба, ошибки – такое, что теперь ничего бы не сказал другого"(58.23.).

В подтверждение этого приведем несколько цитат из писем и дневников Толстого.

1899 год: "Прожив жизнь, я убедился, что это большое и вредное заблуждение думать, что жизнь может сложиться так, чтобы идти без затруднений; вся жизнь всякого человека есть постоянное развязывание, распутывание узлов. И не надо сердиться на эти узлы, думая, что это исключительная неприятность, а внимательно и осторожно распутывать их, и что в этом задача жизни"(72.6-7).

1908 год: "Вы спрашиваете, как Вам быть со всеми этими противными Вашему сознанию условиями, в которых Вы живете: и закон Божий, и уроки, и Боже царя храни, и паспорт, и т. д. Но ведь не эти только препятствия для осуществления того, что нужно для Вашей души, стоят теперь перед Вами. Наверное, стоят еще сотни других, более или менее сознаваемых Вами, стоят теперь и будут стоять в будущем, так же, как они теперь в мои 80 лет стоят передо мною и перед всеми людьми, живущими не одной животной жизнью. Все препятствия эти не только не помехи для осуществления высшего закона любви, но для человека, живущего религиозной жизнью, они необходимы, представляя из себя тот материал, над которым человек призван работать. И человек, который поймет и начнет работать над этим материалом, тотчас же увидит, что борьба с этими препятствиями и работа над ними и есть истинное, неизменное благо жизни"(78.285-6).

1890 год: "Соблазны не случайные явления, приключения, что живешь, живешь спокойно и вдруг соблазн, а постоянно сопутствующее нравственной жизни условие. Идти в жизни всегда приходится среди соблазнов, как по болоту, утопая в них и постоянно выдираясь"(52.72).

Общедуховная жизнь всегда стремится организовать течение жизни человека под свои нужды. Личная духовная жизнь проистекает в специально никак не организованном житейском потоке. Так и должно быть.

"Всякая разумная жизнь есть не что иное, как непрестанное развязывание узлов, которые постоянно завязываются, надо не скучать этим и не ожидать гладкой нитки"(88.147).

"Никогда не отчаивайтесь в борьбе: не считайте борьбу предшествующим действием чего-то; в ней-то и жизнь: тяжелая, мучительная, но истинная жизнь, где бы она ни происходила – на верху или на низу лестницы"(87.187).

"Да, дорогой М. В., обрывать одну путу и затягивать другую, и так до гроба и с тем умереть… Прекрасна эта жизнь тем, что, во-первых, обрывая одну путу, более связывающую и крепкую, затягиваешь другую, менее связывающую и крепкую, идешь вперед к освобождению, и в этом радость"(66.300).

Общаться с Толстым – духовное удовольствие. Не откажем себе и приведем еще две цитаты.

"Если жалуешься на страдания – и телесные и душевные, – то жалуешься на жизнь: страдания – это трение жизни, без которого не было бы жизни, не было бы того, в чем сущность жизни: освобождение души от тела, от ошибок тела, от страданий, связанных с телом. Малые страдания – медленное движение освобождения; большие страдания, как телесные, так и душевные – более быстрое освобождение. А мы жалуемся на страдания. Пойми это – и будешь видеть благо в страданиях, и не будет страдания, как нет его для работника"(56.108-9).

"Ведь разве может постигнуть тщету наслаждений плоти человек, не испытавший наслаждений, и благость страданий, тоже не прошедший через них (…) И нет той судороги во всей этой кишащей жизни, которая бы не имела смысла и не вела бы к тому, во имя чего мне хочется осуждать эту кашу. Вот если бы кончилось это кипение, вот тогда тотчас ужасно было бы и можно отчаяться" (64, 330—331).

Мысль о необходимости "препятствий" жизни и их преодоления – сквозная у Толстого. Это одна из основных мыслей в его учении о личной духовной жизни. Она связана у Толстого с другой основной его мыслью – мыслью о "кресте".

"Устроиться так, чтобы все пошло по маслу, нельзя, – пишет он в июне 1889 года Д. А. Хилкову, – а в том-то и жизнь христианская, чтобы выбиваться из одной ямы в другую, чтобы трудиться, нести крест и не думать о том, что выйдет из моего труда и несения креста» (64, 277).

Через полгода И. Д. Ругину:

"Крест дается по силам, и Вам выпал страшно тяжелый. Радуюсь слышать, что Вы уже чувствуете силы легко нести его, если нужно продолжать нести его. Благодарите Бога за это; то, что Вы приобретаете и приобрели в душе от этого испытания, то, что передумали, перечувствовали из-за этого, дало или дает Вам такую силу и радость, в сравнении с которой ничто Ваши страдания. Верите ли Вы в это? Я верю и не могу не верить, потому что опытом знаю, что чем тяжелее были страдания – если только удавалось в христианском духе принимать их, а Вы так принимаете Ваши – тем полнее, сильнее, радостнее, значительнее становилась жизнь. – Так часто повторяется не искренно, что страдания нужны нам и посылаются Богом, что мы перестали верить в это. А это самая простая, ясная и несомненная истина. Страдания, то, что называется страданиями, есть условие духовного роста. Без страданий невозможен рост, невозможно увеличение жизни – от этого-то страдания и сопутствуют всегда смерти. Если бы у человека не было страданий, плохо бы ему было… Я понимаю, что человеку может сделаться грустно и страшно, когда долго его не посещают страдания. Нет движений роста жизни. Страдание есть страдание только для язычника, для непросвещенного истиной и в той мере для нас, в которой мы не просвещены. Но страдание перестает быть им для христианина – оно становится муками рождения, как и обещал Христос избавить нас от зла. И это всё не риторика, а всё это для меня по разуму и по опыту так несомненно, как то, что теперь зима"(64.341-2).

Через десять лет, в 1898 году, Толстой скажет:

"Всегда мне в тяжелые минуты памятны слова Христа: не на этот ли час я и пришел? И эти слова всегда поддерживают меня, если удается вспомнить их вовремя. Трудные минуты тем должны быть дороги нам, что для них-то мы и жили и набирались силы всю предшествующую жизнь. Претерпевший до конца спасен будет"(71.469).

Страдание для Толстого есть своего рода искупление, искупление грехов – своих и других людей.

"Все мы тем же страдаем – все мы несем грехи своего прошедшего, своих живых и умерших братьев. И слава Богу, что мы страдаем, т. е. чувствуем страдание. Страдание и есть искупление. Разве можем мы, испорченные до мозга костей и воспитанием, и привычкой, и праздностью, и исключительностью положения, из которого мы, частью по слабости, частью по другим причинам, не можем выйти, – разве можем мы не страдать"(65.269).

Это, разумеется, не то искупление, которое по церковному вероучению совершил Христос на кресте, а нечто даже противоположное ему. И вот в каком смысле:

"Искупление тем особенно дурно, что оно, вопросы о нем, могут занимать только тогда, когда человек духовно празден в настоящем; то, что я делаю дурного, не зная, что оно дурное, не мучает меня, и искуплять нечего; то же, что мучает меня, это то дурное, которое я делаю теперь, такое же, как и то, которое я делал прежде; и оно мучает не тем, что сделал дурно, а тем, что я чувствую, что теперь способен сделать его, – что я не справился с этим врагом, не уяснил себе истину, не принял в себя Бога так, чтобы не быть уже в силах делать дурное. И искуплять нечего и некогда; нужно бороться, идти вперед. Если же бы я и победил, опять искуплять будет некогда, потому что откроется новая неусвоенная истина и непобежденная под ней сторона плоти"*)(87.187).

*) Толстой часто говорит «плоть», подрузумевая «животную личность». Такая же терминологическая путаница встречается и у Шопенгауэра, откуда она, возможно, перешла к Толстому.

Но как же так? Лев Николаевич обещает ничем нерушимого блага жизни, но приветствует страдания ее. Вот ответ Толстого:

"Вопрос о том, что христианское учение дает благо, и потому кто следует ему, тот не может мучаться; а борьба есть мучение – вопрос действительно многих вводящий в заблуждение. Оправдание верою в искупление, причащение и исповедь, все это попытки уничтожить борьбу. – Христианское учение требует совершенства, подобного совершенства Отца, а мы все исполнены грехов, и потому приближение к совершенству есть борьба, а борьба представляется всегда, как страдание, мучение и потому христианское учение ведет к страданиям, к мучениям. Так и понимают его многие. С другой стороны, христианское учение есть благодать, откровение блага, и Христос избавил людей от страданий и мучений. Как это соединить? Все исповедания христианские суть попытки разрешения этого противоречия. А разрешение одно только и возможно, то самое, которое в приводимом Вами месте Паскаля (жаль, что нет у меня и не помню верно), разрешение одно: благо в борьбе, то есть в движении вперед к совершенству, подобному совершенству Отца"(86.172).

Сама наша горестная жизнь, со всеми страданиями и несчастиями, которые есть в ней, используется Толстым для дела самооживления и духовного роста. В этом не одна лишь установка на преодоление препятствий, на борьбу и движение к Царству Божьему в себе, но и центральный принцип движений личной духовной жизни.

*)Поэтому монастырь для Толстого – "духовное сибаритство"(51.23).

7 (27)

"Во мне, я чувствую, вырастает новая основа жизни, – пишет Толстой в октябре 1889 года, – не вырастает, а выделяется, высвобождается из своих покровов, новая основа, которая заменит, включив в себя стремление к благу людей, так же как стремление к благу людей включило в себя стремление к благу личному. Эта основа есть служение Богу, исполнение Его Воли по отношению к той Его сущности, которая поручена мне. – Не само совершенствование, нет. Это было прежде и включает любовь к личности; это другое. Это стремление чистоты Божеской (и не чистоты телесной, нечистота телесная противна, но она не нарушает этого, нарушает главное ложь перед людьми и перед собой), соблюдение в чистоте порученного от Бога дара и вступление в жизнь, где нет осквернения Его, в жизнь другую: стремление к лучшей, высшей жизни и соблюдение себя в готовности к ней. Стремление это начинает все больше и больше охватывать меня, и я вижу, как оно охватывает меня всего и заменит прежние стремления, сделав жизнь столь же полною. Я не ясно выразил, но ясно чувствую» (50. 171).

Новая "основа жизни", о которой говорит здесь Толстой, это "новое жизнепонимание" личной духовной жизни. Стремление, о котором говорит Толстой, это стремление к вершинам частной духовной жизни. Установление основного принципа личной духовной жизни Лев Толстой приписал Иисусу Христу и возвестил его сначала в статье "Первая ступень" (1891 год), а затем в книге под названием "Царство Божье внутри вас, или Христианство не как мистическое учение, а как новое жизнепонимание" (1893 год).

Христос по Толстому полностью отверг религию евреев. Но сделал это не потому, что провозгласил религию других народов или всего человечества, а потому, что установил совершенно иной и новый тип религиозного понимания жизни в учении о личной духовной жизни.

"1800 лет назад среди языческого римского мира явилось странное, не похожее ни на какое из прежних новое учение, приписывавшееся человеку Христу"(28.40).

Всякое религиозно-нравственное учение выставляет в качестве образца некоторое высшее состояние души и учит достижению его. Это может быть то или иное состояние святости, праведности, просветленности, веронаполненности и прочее. Достоинство человека внутри религиозной сплоченности определяется по достигнутой им ступени на пути к заданному совершенству. Чем выше ступень, тем выше достоинство человека. По "новому жизнепониманию" это совсем не так. "Коренное отличие учения Христа от всех предшествующих учений, основанных на общественном жизнепонимании"(28.79), состоит вот в чем.

"Жизнь по учению христианскому есть движение к Божескому совершенству. Ни одно состояние по этому учению не может быть выше или ниже другого. Всякое состояние по этому учению есть только известная, сама по себе безразличная ступень к недостижимому совершенству и потому само по себе не составляет ни большей, ни меньшей степени жизни. Увеличение жизни по этому учению есть только ускорение движения к совершенству. И потому движение к совершенству мытаря Закхея, блудницы, разбойника на кресте – составляет высшую степень жизни, чем неподвижная праведность фарисея. И потому-то для этого учения не может быть правил, обязательных для исполнения. Человек, стоящий на низшей ступени, подвигаясь к совершенству, живет нравственнее, лучше, более исполняет учение, чем человек, стоящий на гораздо более высокой ступени нравственности, но не подвигающийся к совершенству. В этом-то смысле заблудшая овца дороже отцу не заблудившихся. Блудный сын, потерянная и опять найденная монета дороже тех, которые не пропадали. Исполнение учения – в движении от себя к Богу» (28. 79). "Большее или меньшее благо человека зависит по этому учению не от той степени совершенства, до которого он достигает, а от большего или меньшего ускорения движения"(28.41), то есть ускорения духовного роста.

О том же самом – в 1909 году:

"Да, не важно то место, на котором находится человек в данное время, а то направление, в котором он движется, и быстрота, энергия движения. Вот эту-то, – если я позволю себе высказать свое мнение, – верность направления и энергию движения я видел в Вас и при личном свидании и в письме Вашем. Помогай Вам в этом Бог. Желаю этого Вам, потому что по себе знаю, что в этом всё большем и большем исправлении направления и усилении быстроты движения лучшее, да едва ли не единственное настоящее благо жизни"(79.62).

И так, по этому "странному, не похожему ни на какое из прежних новому учению" важна сама по себе скорость духовного роста, нацеленного не на "большое", не на со-стояние, а на "всё большее и большее", на ускорение движения, ибо только "ускорение движения к совершенству" дает человеку "увеличение жизни". Рост жизни, писал Толстой, есть "наше единственное и неотъемлемое богатство, приобретенное жизнью"(65.168).

Личная духовная жизнь человека есть процесс все большего и большего оживления, проявления и роста духовного Я в душе. Нет этого процесса, нет и личной духовной жизни.

"При всякой деятельности настоящей важно не то, что из нее вышло, а усилие того, кто в ней участвует. Человек вытащил другого из огня. Тут дело Божье не в спасении человека (он может быть не нужен или вреден, себе даже), а в том росте духа, который совершился, когда спасавший боролся, т. е. рос духовно и вырос – решился"(87.42).

Изначально никто не высеян лучше другого. Хотя одно семя может попасть на проезжую дорогу, а другое в хорошую землю. Успех – только в росте духа, а до какого конечного состояния, не имеет решающего значения.

"Она напрасно думает, что она очень дурна и развратна перед Богом. Его этим не удивишь. И на Его мерку самый святой человек, борющийся со своими слабостями, и она, борющаяся со своими, ничем не отличаются друг от друга. И первый не ближе от Него, чем она (! – И. М.). Ближе к нему тот, кто страстнее стремится прочь от зла и ближе к Нему"(87.246).

"Человек живой" для Толстого это всегда человек духовно растущий. Даже праведники, если они сейчас духовно неподвижны, – мертвы, обитают "в гробах своих". Образ святого по этому "странному" жизнеучению таков.

"Мы так давно приучены к этому, – пишет Толстой в 1889 году, – так с молоком всосалось нам это представление о жизни такой, в которой мы можем быть спокойны и довольны собой, что то самое естественное неизбежное состояние живой души человеческой, в котором мы чувствуем, что мы стремимся от худшего к лучшему, т. е. несоответствия жизни с сознанием, представляется нам чем-то исключительным.

Я себе часто представлял героя истории, которую хотелось бы написать: человек, воспитанный, положим, в кружке революционеров, сначала революционер, потом народник, социалист, православный, монах на Афоне, потом атеист, семьянин, потом духоборец. Все начинает, все бросает, не кончая, люди над ним смеются. Ничего он не сделал и безвестно помирает, где-нибудь в больнице. И умирая, думает, что он даром погубил свою жизнь. А он то – святой"(86.265).

Понятно, что никакая общедуховная жизнь не может строиться на таких устоях.

Динамика духовных процессов важна и для общедуховной и для личной духовной жизни. Но для лично-духовного роста только она и важна. Тот рост, про который говорит Толстой, не улучшение уже имеющихся качеств, не совершенствование данных свойств и способностей души и не обогащение дополнительно обретенными свойствами и талантами. Основной критерий лично-духовного роста – "увеличение жизни", приращение жизненаполненности души, наполнение ее высшей, чем та, которая есть, жизненностью и разумностью. «Подняться на ту высоту, с которой видишь себя, как постороннего – очень полезно, нужно. Это высший акт человеческой души. Удивительное дело, сознание сразу же останавливает всякую деятельность, но только на время. Надо посредством сознания остановиться, а потом уже продолжать деятельность пропущенную сквозь сознание»(55.175).

Душа в акте лично-духовного роста становится выше и глубже себя самой, добывая в себе до того ей неведомые глубинные пласты жизни и разума. Такого рода скачок на более высокую степень одушевленности, духовной полноценности и свободы и составляет, по учению Толстого, "движение от себя к Богу"/28.79), движение, при котором происходит преображение (и, значит, отмена) уже устоявшейся, неподвижной душевной жизни.

«Недовольство, усталость, уныние, потребность того, чего нет, все это от того, что мы составляем планы, что хотим достигнуть чего-то видимого. Стоит только ясно понять, что я ничего удовлетворяющего меня, видимого достигнуть не могу, и что потому большее или меньшее достижение теперь безразлично, а что дело только в том, насколько я не спускаю постромки и везу, что успокоение мое не в том видимом, что я достиг, а в том, что я знаю и люблю общее дело Божье и своею жизнью участвую в нем, и делается хорошо и радостно»(86.147).

В резервуаре общедуховности все готово для жизни каждого, которому остается брать из этого резервуара для достижения того, что достигалось до тебя и будет достигаться после тебя. Тут всё зависит от возможностей данной души, ее целенаправленных усилий и предоставленных ей условий. В результате же броска лично-духовного роста в душе что-то "рождается" – потому и рождается /а не просто обретается/, что это то, чего еще не было и что одними своими потугами произвести нельзя. Душа всегда должна находиться в готовности, в рабочем, "рожающем" состоянии; остальное же зависит не от нее, а от Бога своего, решающего ожить в ней. Частная духовная жизнь – свободна, но в ней нет той опоры, того многовекового настоя, той определенности и авторитетности, которые обеспечивают надежность общедуховной жизни. Броски лично-духовной жизни обычно неожиданны, непредсказуемы, необоснованны и в этом смысле таинственны. Тут не только движения души к Богу своему, но и ответные движения Бога своего в душу – момент рождения "духовного существа" в человеческую жизнь на Земле.

Личная духовная жизнь по большей части проявляется в борьбе и преодолении. Просто так, без дела, духовное сознание (если оно не фикция) не вызывается. По толстовской тактике личной духовной жизни, надо жить без усилий, а «взлетать» тогда только, когда "препятствия".

"Сознание, чувствование Бога, живущего во мне и действующего через меня, не может быть ощущаемо всегда. Есть деятельности, которым надо отдаться вполне, безраздельно, не думая ни о чем, кроме как об этом деле. Думать же при этом о Боге невозможно, развлекает и не нужно. Нужно жить просто, без усилия, отдаваясь своему влечению, но как только является внутреннее сомнение, борьба, уныние, страх, недоброжелательство, так тотчас сознавай в себе свое духовное существо, сознавай свою связь с Богом, переносись из области плотской в область духа, и не для того, чтобы уйти от дела жизни, а, напротив, для того, чтобы зарядиться силами для совершения его, для того, чтобы победить, одолеть препятствия. Как птица должна двигаться вперед на ногах, сложив крылья, но как скоро препятствие – так раскрыть крылья и взлететь. Я делаю это и мне хорошо. Как только сердито, жутко, уныло, больно – раскрыть крылья, вспомнить, кто ты, и с этим сознанием вернуться к своему месту и делу, и всё легко, и всё тяжелое исчезает"(52.151).

И об этом же в другом месте:

"Жить можно и должно всей материальной жизнью, работая в ней; но как только препятствие, так развернуть крылья и верить в них и лететь. И эта духовная жизнь всегда свободна, всегда радостна, всегда плодотворна»(67.261). "И никакие внешние события, несчастья не могут помешать этому; напротив, ничто так не содействует этому, как то, что мы называем несчастьями. Это всё самые удобные случаи для того, чтобы подняться, или подвинуться, как ветер для парусного судна. А плакаться на свои несчастья это значит прорвать парус и сидеть сложа руки"(71.258).

Лев Толстой обладал огромной подъемной силой крыльев личной духовной жизни. И был способен на максимально возможное для смертного человека ускорение духовного роста. Это спасало его в самые трагические минуты его старости. И тогда, когда умирал сын Ванечка, и тогда, когда умирала любимая дочь Маша, Лев Николаевич свершает то, что другим и представить невозможно. Вспомянет, кто он, раскроет крылья и – взлетает. Максимальное ускорение духовного роста, как и учит Толстой, приводит к максимальному "увеличению жизни". И ему действительно становится "всё легко, и всё тяжелое исчезает".