Помоги проекту - поделись книгой:
Я согласен, что иногда совесть шахматиста просто требует не участвовать в тех или иных состязаниях. Так, например, я не могу понять, как можно в сорок первом году играть в чемпионате Советского Союза в Москве, а в сорок втором — в так называемом Чемпионате Европы, организованном гитлеровцами в Мюнхене. Впрочем, учитывая, что человек рос и воспитывался в буржуазном окружении, его ошибки и заблуждения понять можно, но мне сомнительно, что подобные люди, или их близкие, имеют право указывать советскому комсомольцу, какие решения он должен принимать. Я учитываю замечания, упреки и выговоры только от товарищей по комсомолу и, разумеется, от коммунистов. Это третье.
Шахматы позволяют определить, кто более достоин, не путем открытых писем и дрязг. Если эстонские товарищи (я выделил слово «товарищи») считают, что Пауль Керес, как многократный чемпион Эстонии, сильнее Михаила Чижика, чемпиона России, то они могут это проверить практикой. Устроить между нами матч на условиях, одобренных спорткомитетом СССР. Я отказываться не стану. Это четвертое и последнее. Подпись — Михаил Чижик, чемпион РСФСР. Дата — первое октября тысяча девятьсот семьдесят третьего года. У меня всё, Виктор Давидович — я посмотрел на Батуринского. Да, это Батуринский, начальник Отдела Шахмат Спорткомитета СССР.
Смыслов медленно зааплодировал. Остальные молчали. Ждали, что скажет старший.
Батуринский не торопился. Думал. Потом сказал:
— Что ж, Михаил, думаю, оргкомитет чемпионата Советского Союза в целом разделяет вашу позицию. Желаю успешного выступления на турнире.
Я понял намёк и откланялся.
— Что это было? — спросил Антон в коридоре.
— Наш ответ лорду Керзону. Ничего. Пустяки. Идём.
От Дома Железнодорожников до гостиницы Минск добираться минут двадцать, двадцать пять. Он, Дом, стоит на площади Трех Вокзалов, душа в душу с вокзалом Казанским. Нам нужно было дойти до станции метро «Комсомольская», доехать до Белорусской, пересесть и проехать остановочку до «Маяковского». А там пять-шесть минут ходьбы по улице Горького до гостиницы «Минск», где и разместились мастера и гроссмейстеры. Значит, и я.
Наш чернозёмский спорткомитет средства на турнир выделил скромно. Под копейку. Когда мы утром прибыли на место, то узнали, что я должен жить в двухместном номере, небось, не гроссмейстер, а Антон и вовсе в гостинице «Заря». Но с этой проблемой Антон справился быстро: мне предоставили одноместный «полулюкс» (судьба!), а вместо меня в двухместном номере будет жить Антон. Собственно, это и не проблема вовсе была, а просто дополнительные расходы. Приемлемые.
Поужинали в гостиничной кафешке. Ну, тоже приемлемо.
И пошли развлекаться.
Антон всё норовит меня потренировать. Он, помимо того, что друг, ещё и квалифицированный шахматный тренер. А квалификация, тренерская категория, зависит от успехов тренируемых. Это и авторитет, и зарплата, и перспективы. Одно дело, когда подопечный добился третьего разряда, другое — первого, а уж если он — мастер спорта и чемпион РСФСР — так и совсем хорошо. Но аппетит приходит во время игры. Но Антон, полагаю, боится, что его оттеснят. Найдется тренер посолиднее. Лучше разбирающийся и в шахматах, и в околошахматной жизни.
Так-то оно так, уже закидывают удочку, но мне нужен тренер, которому я могу доверять. Это главное. Антону я доверяю. Но, конечно, это не отменяет требований смекалки, сноровки, расторопности, всякого рода знаний и прочих качеств тренера-оруженосца. Пусть учится, набирается опыта, заводит знакомства. Вот и сейчас он будет жить вместе с Орестом Аверкиным, участником турнира, шахматистом и шахматным тренером. Полагаю, через самое непродолжительное время у них начнется обмен опытом, «меняю фунты на рубли».
А пока мы вышли на вечернюю прогулку. Москва — город спокойный и безопасный, улица Горького — не какой-нибудь Бродвей. Ну, и два парня — это два парня. Антон крепкий даже с виду, с пяти шагов ясно — человек в армии делом занимался, а не картошку чистил. А я, что я… Я готов к труду и обороне, вот. Между прочим, без норм ГТО звание мастера не дают, так что я удачно весной на стадион «Динамо» зашел.
Прошли совсем немного — и пришли к Музею Революции. Только улицу перейти. Закрыт, конечно, по позднему времени. Нужно будет заглянуть.
— Ты так интересуешься революцией? — спросил Антон.
— Интересуюсь. И, кстати, до революции в этом доме был Аглицкий Клоб, в котором Александр Сергеевич Пушкин регулярно проигрывался в карты. Сто сорок лет назад Пушкин стоял на этом месте и думал, зайти, не зайти… А теперь здесь мы, и такого вопроса перед нами нет. Закрыто.
Мы ещё погуляли, и повернули назад, в гостиницу. Режим дня есть необходимое условие для успешного выступления в турнире, учит Михаил Ботвинник. Кто-кто, а он шахматное дело знает туго.
Антон пошел налаживать контакты с соседом по номеру, а я — в свой полулюкс. По пути посмотрел доску объявлений. Открытое письмо жены Кереса убрали. Моего ответа нет. Ну, и не нужно. Много чести для Марии Августовны.
В гостинице, кстати, участников не так и много. Во-первых, изрядная часть их москвичи, а у остальных есть в столице родные и близкие, у которых те и остановились.
Из-за дверей номеров слышна музыка. Программа «Время», девять часов. Не рано, но и не слишком поздно.
Гостиница большая, и, как во всякой порядочной гостинице, есть в ней холлы и даже салоны для того, чтобы проживающие могли собраться и культурно провести досуг. В таком вот салоне я даже пианино нашел. Не мешало бы настроить, ну, да чем богаты. Я подсел к инструменту и минут двадцать музицировал. Стараюсь при каждой возможности, чтобы не забыть, как это делается. Дома-то ждет любимый «Блютнер», но я-то не дома.
Играл я спокойную музыку, приличествующую времени. «Лунную сонату» Бетховена и «Колыбельную» Моцарта. А потом отравился в номер.
Телевизор не включал, опять по Ботвиннику. Тот считал, что загружать мозги посторонней информацией крайне вредно вообще, а во время турнира особенно. Нужно жить естественной жизнью, а что в телевизоре естественного, кроме деревянного корпуса?
Отжимания, дыхательные упражнения, душ и постель, и завтра я буду в отличной форме. Отчасти самовнушение, отчасти научное заключение.
На новом месте спать я ложусь с опаскою. Что за сон приснится? Завожу будильник на без десяти три, и ставлю на тумбочку. Не читаю. Рекомендовано если что и читать, то хорошо знакомое, спокойное, неволнительное. Но я воздерживаюсь и от неволнительного.
«Динамо» продавило решение, и я всё-таки стал участником Чемпионата. Часть участников, прошла через отборы, часть — по персональному приглашению — чемпионов мира, участников матча претендентов, а некоторых пригласили так. Волевым решением. По регламенту победитель первенства России выходил только в первую лигу первенства страны, но динамовская настойчивость, результат, показанный мной в Омске, плюс сознание, что старшее поколение вряд ли сможет справиться с Фишером, и нужно делать ставку на молодежь — а я и есть молодежь — привели меня сюда, в Москву.
Поскольку чемпионат не резиновый, отозвали приглашение у Кереса. А виноват кто? Виноват Чижик. Вот Мария Августовна и возмутилась.
Виновным я себя не чувствовал. Ну, почти. Однако понимал, что относиться ко мне будут нехорошо. Настороженно. Таль в блиц играть не придет. И потому уснул спокойно. Опять же почти.
Снилось мне, будто мы с Антоном вздумали заполночь опять погулять по Москве. Для лучшего самочувствия.
Вышли. А Москва вдруг стала похожа на большую деревню. Дома все больше в два, много в три этажа, тротуар деревянный, а дорога посыпана песком пополам со щебенкой. Фонари тусклые, едва светят. И по ним редко-редко проедет коляска с парой лошадей, а то и подвода с грузом, который лучше и не рассматривать. Или с бочкой ассенизационной. Поберегись, барин, кричат возчики, предлагая убраться с дороги. Мы и убрались. Перебежали к аглицкому клобу. Хоть и темно, а у входа два фонаря светят. А человек в цилиндре и романтической крылатке стоит. Ба, да это Пушкин! Увидел нас и обрадовался, ах, друзья, как я рад, что встретил вас. А то никак не решусь войти: привиделось мне, будто дорогу заяц перебежал.
Мы и вошли. Встретил нас ливрейный лакей, поклонился, а человек торопится, чуть не бежит. Скинул крылатку на руку лакеи и торопит, вперёд да вперёд. Мы за ним еле поспеваем. Входим в полутемный зал, на столах в подсвечниках свечи горят, по две на стол. А за столами всевозможные господа, молодые и старые, в штатском и в военной форме. В карты играют. На деньги. Деньги — большие ассигнации, втрое, вчетверо больше наших пятерок и десяток. А кое-где и золото поблескивает.
Сели за столик зеленого сукна, все трое. Другой лакей, с роскошными бакенбардами, принес две нераспечатанные колоды карт. Пушкин достал из кармана горсть золотых. Будет, стало быть, банк держать. И распечатал карты, поддев ленту особливым перстеньком на руке.
Я запустил руку в карман, вытащил с дюжину пятаков, что для метро наменял, глядь, а это не пятаки, а золотые монеты.
И начали мы играть. Сути игры не понимаю совсем, просто наугад беру то одну карту, то другую. И вижу: золото напротив Пушкина тает, а моя кучка растет. Всё больше и больше. Пушкин, похоже, злится, а поделать ничего не может, сам же банкомёт, собственными руками карты мечет. Наконец, проиграл последнюю монетку, вздохнул и сказал, что, верно, то и в самом деле заяц был. А я и не знаю, что делать. Вернуть Александру Сергеевичу выигрыш — так оскорбится, на дуэль вызовет. Велел подать шампанского, да за шампанским и рассказал Пушкину о дуэли в Пятигорске, между Лермонтовым и Мартыновым. Пушкин никакого Лермонтова знать не знает, даром, что оба поэты. Но историей заинтересовался, тут же свинцовым карандашом написал что-то на салфетке и сказал, что, может, то и не заяц был: пришла-де на ум ему идея повести, которую он назовет… он назовет… он назовет «Княжна Мэри», вот!
Тут и будильник меня разбудил. Пора пить нарзан. Полстаканчика. А боржома я в Москве не нашел. Он, конечно, где-то есть, да искать недосуг.
Глава 3
ГАДКИЙ ЧИЖОНОК
У доски объявлений для участников турнира стояли двое любопытных. Я и Антон.
Из нового на доске была карикатурка: лев с пышной гривой держит в зубах дохлую птичку. При известной фантазии во льве можно было распознать Бориса Спасского, а в птичке — меня.
И подпись: «Берегись, гадкий чижонок!»
— Мне нравится, — сказал я.
Антон было потянулся сорвать рисунок, но я остановил:
— Это дружеский шарж. Свидетельство о растущей популярности. Пусть.
— Спасский Кереса очень уважает. И обещал показать тебе, что такое настоящие шахматы.
— Это благородно, — согласился я. — Пусть показывает.
И мы прошли в гостиничное кафе.
Питание есть важный этап подготовки к игре. Антон-то мог есть, что хотел, а я — что полезно для шахматиста.
Из полезного я выбрал капустный салат и творожный сырок с изюмом. Салат — это витамины и немного углеводов, а сырок — белки, жиры и опять немного углеводов. На глазок — двести больших калорий в сумме. То, что и нужно в девять утра.
Что такое «готовиться к игре»? Лихорадочно вспоминать дебюты? Вспоминать дебюты конкретного противника? Искать в них огрехи? Всё это нужно делать перед турниром. Начать за месяц, кончить за неделю. А потом отдыхать, держа порох сухим. Глупо тренироваться в беге на марафонскую дистанцию гладиатору перед боем. Гладиатор должен быть свеж и полон сил, а после марафона он просто находка для врага.
Вот я и запасался силой и свежестью. Сила в движении!
И мы двинулись. Вдоль по Тверской-Ямской. Пройдя две тысячи шагов, уселись в такси и поехали в Третьяковскую Галерею. Провинциалы, что с нас взять. Музеи, выставки, театры — это для таких, как мы. Неприкаянных. Москвичи-то работают.
А нам что делать? Тур начинается в шестнадцать, заканчивается в двадцать один. В девять вечера. Выйдешь на улицу, а дальше куда? Не Лас-Вегас, поди. В театрах последнее действие, пока доедешь — к театральному разъезду как раз и поспеешь. То же самое с концертами, цирком, даже в киношку на последний сеанс не факт, что успеешь. Да ведь нужно и поесть, после пятичасовой схватки организм требует пропитания. Москвич едет себе домой, где ждёт жена, или, если молод, мама. С парными тефтельками и простоквашей. А приезжий — в ресторан, куда ж ещё. Сто граммов водочки — снять напряжение. Еще сто граммов — поднять настроение. Настроение-то поднимается, а тонкие связи между участками коры головного мозга нарушаются, прежде всего кратковременные. То есть задеваются память и способность мыслить логически. И вся подготовка — ку-ку. Потому во время матча пить нельзя. И перед. И после. Подтверждение тому — поединок Алехина с Эйве, когда пьющий Алехин потерял шахматную корону.
Об этом, и о другом говорил мне Антон, видимо, считая, что без его наставлений я безотлагательно побегу пьянствовать.
Но тут мы приехали.
Людей в Третьяковке по раннему времени и буднему дню немного. Приезжие, а еще школьные экскурсии. Я прошёл к картине дня — сегодня это будет «Завтрак аристократа» Федотова, сел, а Антона попросил часок погулять, прицепиться к школьникам и составить общее впечатление о галерее.
Картина невелика, но ведь не в квадратных метрах дело.
Вникаю.
Тысяча восемьсот сорок восьмой год. Я, Михаил Чижик студент Московского университета, сижу дома, скучаю, читаю «Учителя фехтования» господина Дюма. Третьего дня переел устриц — то ли несвежие попались, то ли организм их не принимает, и теперь не рискую выйти из дома. Доктор, немец Шпехтель, прописал полный, совершенный голод, только по стакану чаю три раза в день, и потому в доме ничего нет, а слуга мой, Дениска, ушел есть в кухмистерскую — чтобы не раздражать меня видом еды.
А я достал из буфета кусок хлеба, и жую. Слаб человек. Ну, хочется. И чувствую, вреда не будет.
А тут и доктор пришел навестить. Неловко, что я его рекомендациями пренебрегаю. Потому я хлеб книгой и прикрыл. И норовлю прожевать поскорее, но не получается. Ну, не беда, я непрожеванное-то выплюнул, а Жижка, мой славный пудель, ап — и съел.
— Тшего ето он ест, фаш слафный путель?
— Хлеб, Христофор Иванович. Хлеб любит.
— Его хлепом не корми, та.
Христофор Иванович посмотрел мой язык, оттянул веки, помял живот и прописал грабер-суп.
— Теперь можно, та.
Тут и Дениска воротился, я его обратно в кухмистерскую послал. За супом барину. То есть мне.
Доктор Шпрехтель, получив зеленушку, откланялся, а я вернулся к чтению Дюма. Занятно, шельма, пишет!
От «Учителя фехтования» меня отвлек Антон. Назначенный час прошёл, и он топтался рядом, легким покашливанием пытаясь привлечь внимание. А то я сижу, как завороженный, уставился в картину, и едва дышу.
— Не едва дышу, а выполняю дыхательные упражнения. Что ж, встреча с искусством не сегодня окончена. Пойдем дальше.
Дальше — это зайти в гастроном, купить бутылку нарзана и шоколад «Гвардейский». Паёк гладиатора. К двенадцати сорока пяти вернулись в гостиницу. Легкий обед: рыбный супчик и отварная рыба с картофельным пюре. Как раз столько, сколько можно переварить за три часа. Потом желудок должен будет перейти в спящий режим, кровь потребуется голове.
После обеда я оправился спать. Да-да, дневной сон для шахматиста — что окоп для пехотинца. Чем глубже и крепче, тем лучше. До известных пределов, разумеется.
И потому я спал всерьез. Проснулся по будильнику без десяти три — но дня, а не ночи. Душ, чистка зубов, свежая рубашка, бабочка, костюм номер четыре — и я готов. Антон уже ждет внизу. В такси. Ботвинник крайне не рекомендует ездить на игру в метро. Считает, что воздух метрополитена чрезвычайно вреден для мозговой деятельности.
Я так не думаю, но что я знаю о воздухе метрополитена? Ботвиннику виднее.
Такси тронулось, и тут в дверцу вцепился Таль:
— Я с вами!
И уселся рядом со мной.
— Какая удача, Михаил Нехемьевич! Я об этой поездке буду внукам рассказывать! Можно автограф? — я протянул Талю турнирный бюллетень с отчетом о вчерашней жеребьевки и «паркер».
Таль невозмутимо расписался.
Выглядел он не очень. Небрит, мешки под глазами, а глаза — красные. Как бы не заболел он. Как бы не заразится от него каким-нибудь гриппом.
— Ручку…
— Что?
— Ручку верните, Михаил Нехемьевич. Она мне дорога, как память.
Таль посмотрел на «паркер» с удивлением, откуда, мол, эта штуковина у него в руках.
— А теперь ещё дороже станет: побывала в руках самого Таля, — продолжил я, пряча ручку в портфель.
Я на игру с портфелем еду. В портфеле тетрадка, ручка, шоколадка и бутылка «Нарзана». Никак не найду «Боржоми».
Таль откинулся на сидении, прикрыл глаза.
Поделиться книгой: