Мальчик с Антильских островов

— Амеде́!

— Здесь! — отвечает рабочий.

— Двадцать девять франков пятьдесят.

— Жюлье́н Двенадцатипалый! — продолжает выкликать надсмотрщик.

Рабочих часто записывают по прозвищам, чтобы различать тех, у кого одинаковые имена. Поселок наградил каждого живописным эпитетом, сообразно его внешности и характеру.

Иногда к имени поденщика добавляют имя его матери (или мужа, если речь идет о женщине) или места, откуда он родом.

Так и получилось: Максимилиан Беззубый и Максимилиан Толстоногий; Роза Огуречная и Роза Ассо́н, Адрие́н Ламберто́н и Адрие́н Курбари́ль.

— Жюльен Ашу́н!

— Здесь!

— Двадцать один франк, четыре су.

Жюльен, получив деньги, продирается через толпу, бросает деньги на землю, топчет их, проклинает управляющего и всю его родню, богохульствует, потом, кипя от злобы, подбирает деньги и уходит, ворча:

— Жаль, что я еще не подох, черт побери!

Потом наступает очередь полольщиков, называемых «травяные люди», вскопщиков, работающих сдельно, возчиков, погонщиков мулов, и, наконец, дело доходит до малолетних — старших братьев и сестер моих товарищей, которым мы завидуем по субботам, когда управляющий выдает им столбики никелевых монет, а иногда даже бумажные деньги, как взрослым.

После окончания выплаты вся толпа переливается на Негритянскую улицу. Некоторые выглядят беззаботными и даже довольными. Другие не скрывают разочарования. Они долго разглядывают зажатую в руке зарплату, высчитывая, сколько останется после того, как они заплатят долг в лавочку управляющего. Они покачивают головами, вздыхают: «Э-бе! Господи!» — и уходят понурив голову.

Есть и такие, вроде Асселина, которые вообще ничего не получают: один хлебец, четверть фунта рыбы, бутылка рома в день — и вся его зарплата остается в лавочке плантации. Вот почему Асселин слывет самым расточительным и распущенным человеком в Петиморне.

А для нас, детей, субботний вечер — сплошной праздник. В разных местах торговки зажигают под деревьями факелы, расцвечивая ночь букетами огней.

Мужчины покупают большие хлебцы с золотистой рыбой; лавочка кишит любителями рома. Женщины предпочитают пирожки, а мелюзга обожает грызть орехи.

Ярмарка затягивается до глубокой ночи, продолжается еще долго после того, как мама Тина, выловив меня из толпы, утаскивает домой.

Даже в постели я не сразу засыпаю, настолько я взбудоражен оживлением, шумом, огнями.

И все эти ходящие ходуном плечи и бедра, блестящие глаза и сверкающие улыбки — все это в хмельном самозабвении поет жаркими, словно лесной пожар, голосами и танцует, танцует, танцует…

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Воскресенье легко отличить — оно наступает на другой день после получки. В этот день почти все жители нашей улицы сидят дома, стесняя нашу свободу.

В поселке стоит тишина, от которой мы прямо-таки заболеваем, тем более что мы принуждены изображать из себя воспитанных детей, не шуметь и не баловаться.

Взрослые слоняются по дому, подметают, полют траву у порога, разбирают свои постели и вытаскивают доски и подстилки на солнце, чтобы убить насекомых. Приходится и нам помогать им в этих занятиях.

Я не люблю воскресенья.

Одно меня утешает: в этот день после обеда мама Тина открывает наружную дверь и окно своей спальни и ложится отдыхать, а я, как только она засыпает, бегу к мосье Медузу.

Мой старый друг обычно сидит под манговым деревом около хижины. Или, приоткрыв дверь, дремлет внутри. В хижине темно, несмотря на то что день врывается туда через квадратное отверстие в стене напротив двери.

Меблировка состоит из камня, вросшего в землю, который не потрудились выкопать, когда строили хижину. И, к счастью, — Медуз положил на камень конец широкой доски, другой ее конец упирается в пол. Получилась прекрасная постель.

Растянувшись на голой доске, отполированной его телом, старик храпит. Полоса света не достает до него; в полутьме доска, пол, мосье Медуз и его одежда сливаются в одну общую массу, из которой торчат заросли его колючей бороды. Я подхожу тихонько. Но тотчас же раздается его голос, который мне кажется похожим на что-то старое и пыльное:

— Это ты… Я не сплю, знаешь ли. Просто решил дать отдых своим старым косточкам…

Раскурив трубку, которая лежала в углублении на камне, он с трудом поднимается, и мы выходим наружу, под манговое дерево.

Наш разговор состоит из длинной серии вопросов, которые я задаю и на которые он добросовестно отвечает.

Например, я спрашиваю его, касается ли небо земли и в каком месте.

Мне также хочется знать, откуда беке берут свои богатства. Мосье Медуз объясняет мне, что богатства у них от дьявола.

Впрочем, я уже интуитивно понимал, что дьявол, нищета и смерть представляют собой вроде как одно лицо, вредоносное, главным образом для негров. И я часто гадал, чем негры досадили дьяволу и беке, что те их так беспощадно угнетают.

Иногда из прутиков и кусочков дерева Медуз мастерил мне игрушки, похожие на человечков или животных, и я забавлялся ими, пока не наступал час сказки.

НА РЕКЕ

Воскресенье… Понедельник.

В понедельник мама Тина берет меня с собой на реку.

Река протекает далеко от поселка; чтобы добраться до нее, надо идти довольно долго.

Мы выходим рано, так как мама Тина хочет прийти первой, чтобы занять место около большого камня с углублением в виде таза, где она сможет намочить белье.

Прачки располагаются повсюду вдоль реки в тех местах, где не слишком глубоко, и, болтая и напевая, трут и колотят свое белье.

Мама Тина опасается несдержанного языка этих женщин. Она предпочитает расположиться подальше от них.

Я коротаю время, разыскивая гуавы в роще, или пытаюсь поймать руками маленьких раков, живущих в реке.

В полдень повсюду на траве расстилается сверкающее белизной белье, над которым летают желтые бабочки. Пообедав на траве, я иду туда, где река глубокая и течет медленно, и забавляюсь, бросая в воду камни, которые падают как дождь звенящих капель.

Когда солнце садилось, словно устав сушить столько белья, мама Тина собирала свою стирку в узел и звала меня мыться.

В это время на берега реки уже ложилась тень, и мне вовсе не хотелось купаться, тем более что мама Тина не позволяла мне плескаться в свое удовольствие. Посадив меня на камень, она яростно терла меня мочалкой из гуавы и поливала водой из ковшика.

Зато потом она запускала руки в воду и вытаскивала из-под камней прекрасных раков, которых вечером я сам пек на углях.

Но, как бы то ни было, воскресенье и понедельник были для нас, детей, пыткой. Мы единодушно предпочитали субботу и другие дни, когда с утра до вечера — какие бы наказания нас потом ни ожидали! — мы были свободны, ни от кого не зависели, хозяйничали как хотели на Негритянской улице.

ИГРА С ОГНЕМ

— Яйца! Куриные яйца! — кричит Жеснер.

Я не верю своим глазам. Найти прямо так среди травы и соломы куриные яйца!

Я часто слышал, как люди жалуются, что их куры несутся не дома. Я даже видел, как одна курица, в исчезновении которой мазель Валери́на винила воров, вернулась домой с выводком цыплят. Но найти гнездо, где курица несет яйца, — такой удачи мне никогда не выпадало!

Вопрос о том, кому принадлежит курица, яйца которой мы нашли, даже не возник. Мы пересчитали яйца: хватит каждому по одному, не считая малышей. Но пусть они не огорчаются: мы сварим яйца и дадим им попробовать.

Никогда нам так не везло. О! Чудный день! Вся компания повернула обратно на Негритянскую улицу.

Яйца как будто с неба свалились специально для нас!

Тортилла положила их в «канарейку», залила водой и всыпала туда щепотку соли. Это я предложил такой способ приготовления.

Я никогда в жизни не ел яиц. Да и остальные тоже. Наши родители употребляли яйца только на семейных праздниках или меняли в лавочке «дома» на рис, на керосин, на рыбу, продавали беке.

Но мне казалось, что их надо варить на огне.

Теперь оставалось только развести огонь. Но как найти спички? Наши родители — все курильщики и уносят коробки спичек с собой.

Все готово. Горка хвороста собрана в одну минуту. Поль вычистил из очага золу и положил туда растопку. Остается чиркнуть спичкой. Всего одна спичка — и наша радость будет полной.

Суману не терпится попробовать яйцо, и он вынимает свое из воды. Оно выскальзывает у него из рук, и вид желтка, растекающегося по земле, заставляет его пожалеть о своем решении. Ни у кого не возникает желания последовать его примеру.

Как же быть? Во всем поселке, который мы изучили как свои пять пальцев, не найдешь ни одной спички!

— Я знаю, где они есть!.. — восклицает Тортилла. — Но их может достать только тот, кто ничего не боится.

Все чувствуют себя способными перевернуть землю и украсть огонь у солнца.

— Так вот! — говорит Тортилла. — Один из вас должен пойти в «дом» и сказать, что мама просила его взять коробок спичек в кредит!

— Но нам не поверят. Скажут, что мама еще не вернулась. Нам ничего не дадут.

Кто осмелится на такой фокус? К стыду моему, должен признаться, что я струсил. Даже Жеснер побоялся.

Рассерженная Тортилла пригрозила малышам, что ни один из них не получит ни крошки, если кто-нибудь не предложит свои услуги.

Наконец Максимилье́на вызывается идти.

— Ты скажешь: «Здравствуйте, мосье-дам, — наставляет ее Тортилла. — Мама спрашивает, не пришлете ли вы ей коробок спичек, пожалуйста». И если тебе скажут: «Как, твоя мама уже пришла?» Ты ответишь: «Утром, перед уходом, она велела мне купить ей спичек, чтобы, вернувшись, она смогла сварить ужин». Не бойся! — добавляет она. — И не забудь сказать «спасибо»!

По настоянию старших Тортилла заставляет Максимильену повторить вопросы и ответы.

Максимильена вышла за порог, когда Тортилле приходит в голову новая мысль:

— Подожди! Чтобы тебе поверили, что это действительно мать тебя прислала, попроси еще бутылочку рома.

Она вручает Максимильене пустую бутылку, и та удаляется. Молча, не шевелясь и не дыша, смотрим мы, как она взбирается на холм. Потом, вдруг охваченные паникой, в тот миг, когда она останавливается перед «домом», мы прячемся в хижине и ждем там затаив дыхание.

Когда запыхавшаяся Максимильена прибежала с коробкой спичек и бутылкой рома, мне показалось, что я попал в сказочную страну, где исполняются все желания детей без вмешательства и наблюдения взрослых. Произошло нечто невиданное, мы были на пороге счастливой жизни.

Ром! Спички! И никто нам не говорит, что мы слишком малы и не умеем с ними обращаться. Теперь мы можем разжечь огонь и выпить напиток, который нам знаком только по запаху. Спички! А главное — ром! Посему, отложив варку яиц, Тортилла начала делить ром.

— От этого пьянеют, — предупредила она, — я дам вам понемногу.

И со скрупулезной точностью она наливала каждому в ладонь по нескольку капель.

Горло обжигает, как огнем, но хочется еще.

Поэтому Тортилла, Суман и Жеснер пьют долго и в свое удовольствие. Ведь при дележке им всегда доставалась львиная доля.

На этот раз никто и не думал протестовать, ибо радость была всеобщей: мы смеялись во все горло. Хохот не умолкал.

Тортилла зажигала спички и бросала их в нас, и все с криком разбегались и хохотали как безумные.

— Ты истратишь все спички! — закричал Жеснер. — Дай мне тоже.

И, опрокинув Тортиллу на землю, он отнял у нее коробок. Тортилла погналась за ним, а мы за ней.

Образовалась свалка.

Придавленные малыши пищали, но никто не обращал на них внимания.

Тортилла каталась по земле, пытаясь ухватиться за кого-нибудь, чтобы подняться, но все со смехом убегали от нее. Она плакала от досады и кричала: «Мама! Мама!»

Жеснер тоже плохо держался на ногах, злился на тех, кто его дразнил, и лез на всех с кулаками, как настоящий пьяница. Он поднял камень, и все бросились от него врассыпную. Но он пошатнулся и упал в пыль, и все принялись танцевать вокруг него. А когда он встал, мы снова разбежались.

Так мы перебегали от хижины к хижине, безжалостно покидая тех, кто не мог сохранить равновесие и падал на землю, крича или хохоча неудержимо.

А коробок спичек переходил из рук в руки после яростной борьбы, так что мы теперь играли вроде как в прятки, стараясь догадаться, у кого он. А некоторые потеряли к спичкам интерес и забавлялись сами по себе.

Наступил вечер, а мы даже не вспомнили о предстоящем возвращении наших родителей. Нас не заботило состояние нашей одежды, изорванной в клочья, мы продолжали веселиться, несмотря ни на что!

Вдруг я оказался в одиночестве. Мы так рассеялись по всей улице, что я даже не мог определить по звукам, где находятся мои товарищи.

В одном месте шум был громче, и я устремился туда.

— Огонь! Огонь! — закричал Поль, увидев меня. — Мы подожгли сад мосье Сен-Луи! Ограда сгорит, и мы увидим, что внутри!

Огромное облако дыма поднималось над изгородью. Все прыгали и орали, и меня тоже охватила неудержимая радость — я принялся кричать и танцевать.

Когда сквозь дым прорезался первый язык пламени, нас охватило настоящее безумие, и, если бы не жара, мы бы бросились в огонь.

НАКАЗАНИЕ

Никогда еще не было на нашей улице такого переполоха, как в тот вечер и на другой день. Ужас взрослых и проклятия, которыми они нас осыпали, произвели на меня куда большее впечатление, чем удары палкой и пощечины мамы Тины.