Помоги проекту - поделись книгой:
Жозеф Зобель
Мальчик с Антильских островов
ПОВЕСТЬ
НА ДАЛЕКИХ ОСТРОВАХ
Знаете ли вы, где находятся Антильские острова? В Карибском море. Ну да, там же, где Куба, только южнее, по соседству с Гаити.
Качаются на ветру листья пальм, шуршат стебли зеленого тростника, прозрачные ручьи текут среди саванн — земной рай, да и только! Первый восхитился красотой Мартиники и Гваделупы — так называются эти острова — знаменитый путешественник Христофор Колумб. Он открыл Мартинику и Гваделупу для европейцев. А потом? Потом за обладание Мартиникой и Гваделупой сражались испанцы, англичане, французы. И достались они в конце концов французам.
Огляделись французские «рыцари» на завоеванной земле и увидели печальную картину: растут кругом ананасы, бананы, манго, сахарный тростник, а собирать их и обрабатывать некому — европейцы, пока воевали между собой, истребили мирное местное племя карибов. «Не самим же нам пачкать руки!» — воскликнули «благородные» колонизаторы и стали ввозить на Мартинику рабов из Африки. Тут все сразу наладилось — европейцы зажили припеваючи, а черные стали на них работать.
Так продолжается и по сию пору. Правда, рабов теперь на Мартинике нет. Рабство было отменено еще в 1848 году. И называется ныне Мартиника не колонией, а независимым департаментом Франции. Но потомки белых завоевателей — креолы — по-прежнему распоряжаются на Мартинике. Им принадлежат земля, сады и плантации, пароходы и яхты. Они живут в роскошных виллах и отелях, а потомки рабов — антильские негры — гнут спину на полях.
Знойные африканские песни звучат на антильской земле. Люди словно впитали в себя плодородные соки почвы — блестят глаза, лоснится кожа, сверкают белые зубы. С незапамятных времен сохранились негритянские воинственные танцы и даже колдуны. Но, как ни странно, это не мешает антильским неграм прилежно посещать церковь и соблюдать правила католической религии — еще одна дань завоевателям!
Веселые негритянские мальчишки и девчонки жаждут ходить в школу. Однако на пути к образованию их подстерегают препятствия: надо приобрести обувь, дорогие французские учебники — не все родители способны на такие затраты.
Жозе́ф Зобе́ль — автор книги «Мальчик с Антильских островов» — родился и вырос на Мартинике. Он кончил лицей в Фор-де-Франсе, главном городе Мартиники, потом продолжил свое образование в Париже. Широкий размах освободительного движения в Черной Африке увлек Зобеля, и он переехал в Сенегал, где ведет большую культурно-просветительную работу. Но в романах и рассказах он постоянно возвращается к стране своего детства, оставившей неизгладимый след в его душе.
Первые годы его жизни прошли на плантациях сахарного тростника. «Безоблачные» дни он проводил в играх с босоногими приятелями, а по вечерам старый негр рассказывал ему волшебные сказки. В праздники он слушал, как поют и танцуют взрослые рабочие с плантаций.
Потом он поступил в школу, и ему открылся новый мир — «прекрасные белые буквы на черной доске». Маленькому Жозе́ посчастливилось: благодаря самоотверженности бабушки он смог продолжать учение.
Но когда он жил в городе и учился в лицее, мелодии, услышанные на уборке тростника, продолжали тревожить его воображение. Он не забыл старых друзей, скучал по бабушке.
Бабушка Жозе — мама Ти́на, как он ее называет, — удивительное существо. Всю свою долгую жизнь сражается с неподатливыми сорняками эта негритянка в большой соломенной шляпе и с трубкой в зубах. И все ради того, чтобы внук ее стал человеком.
Возвращаясь с работы, она находит в себе силы следить за тем, чтобы Жозе ел ножом и вилкой, полоскал рот, мыл руки и ноги, вежливо разговаривал со старшими. Она воспитывает во внуке гордость, может быть несколько преувеличенную с нашей точки зрения. Она часто с волнением спрашивает мальчика: «Надеюсь, ты ничего не просил, Жозе?» А он не только не просит, но даже отказывается от предложенного ему куска пирога, хотя изнывает от голода.
Такая болезненная щепетильность бабушки и внука станет нам понятна, если мы вспомним, что предки их были рабами. «Мой внук не будет гнуть спину!» — утверждает бабушка. А внук, в свою очередь, хочет освободить бабушку от непосильного труда. «Подожди еще немножко, — пишет он ей из города, — скоро я кончу учиться и возьму тебя к себе».
Глядя, как грузят на пароходы мешки с сахаром, бананы и ром, Жозе мечтает о будущем. Могучие негры-грузчики купаются в море. Заходящее солнце дарит им свои прощальные лучи. Грузчики хохочут, как будто бы им принадлежит весь мир и весь порт вместе с кораблями и грузами. Но, увы, все это чужое. Пароходы — французские, грузы — собственность торговых компаний. Сейчас дело обстоит так, но кто знает, что произойдет в будущем?
Прочтите книгу Жозефа Зобеля «Мальчик с Антильских островов», и вы побываете на далеких островах, познакомитесь с жизнерадостными и мужественными людьми.
ЧАСТЬ I
С МАМОЙ ТИНОЙ
БЛАГОПОЛУЧНЫЙ ДЕНЬ
Когда день проходил без происшествий, наступал приятный, безмятежный вечер.
Завидев на дороге маму Ти́ну — мою бабушку, — я опрометью бросался ей навстречу. Я хлопал руками, точно птица крыльями, подпрыгивал, как осел, громко кричал и звал за собой моих маленьких приятелей, тоже поджидавших возвращения родителей с плантаций сахарного тростника.
Мама Тина знала: раз я пришел ее встречать — значит, я хорошо вел себя весь день. Тогда она доставала из-за пазухи какое-нибудь лакомство: манго, гуаву, икак, ломтик иньяма[1], остатки своего завтрака, завернутые в зеленый лист, или — самое вкусное — кусочек хлеба.
Товарки подсмеивались над ней, но мама Тина уверяла, что пища не полезет ей в горло, если она не поделится со мной хоть крошечкой.
Между тем на дороге появлялись всё новые группы рабочих, и дети, узнавая родителей, с пронзительным визгом кидались к ним.
Я послушно шел за мамой Тиной и жевал, предоставляя ей одной вести беседу.
— Ну вот, слава богу, я дома, — вздыхала она, прислоняя мотыгу к стене хижины.
Потом она снимала с головы круглую бамбуковую корзину, ставила ее на землю и усаживалась на каменистый холмик, заменявший нам скамейку.
Затем она доставала из кармана юбки помятую жестяную коробочку, в которой хранились трубка, табак и коробок спичек, и, раскурив трубку, принималась медленно и с наслаждением курить.
Мой день на этом заканчивался. Родители моих приятелей и подруг тоже вернулись с работы: дети разошлись по домам. Игры кончились.
Мама Тина одна занимала почти весь камень. Она садилась вполоборота к закату, прислонившись спиной к стене хижины, вытянув выпачканные в земле ноги, и отдыхала, посасывая трубочку.
Я, примостившись рядом с ней, глядел в ту же сторону на цветущие деревья — желтые, пламенно-красные — и на озаренное закатом небо над плантациями. Иногда я рассматривал маму Тину, — украдкой, ибо она постоянно твердила, что дети не должны разглядывать взрослых.
Старая соломенная шляпа, сплюснутая корзиной, вылинявшая на солнце и размокшая под дождем, была нахлобучена по самые брови на лицо мамы Тины, едва ли более светлое, чем земля на плантациях.
Не в лучшем состоянии было и платье, которое мама Тина чинила каждое утро, ворча, что листья тростника цепляются за платья бедных женщин, видно, нарочно желая им досадить. Платье мамы Тины представляло собой бесформенный балахон неопределенного цвета, а ведь, насколько я помню, когда-то это было вполне приличное ситцевое платьице в цветочках и одевалось оно только в церковь, на мессу, и по воскресеньям. Впрочем, это странное побуревшее одеяние куда больше подходило к корневидным, опухшим от работы рукам и ногам старой негритянки и к жалкой хижине, в которой она жила.
Время от времени мимо нас проходили соседи.
— Приятно покурить, Аманти́на? — говорили они вместо приветствия.
Не поворачивая головы, мама Тина отвечала им довольным мычанием.
Кто знает, куда переносилась она в своих мечтах в эти мгновения?
Выкурив трубочку, мама Тина говорила:
— Ну, хорошо!
Это звучало как заклинание.
Она прятала трубку, табак и спички в жестяную коробочку, вставала, брала с земли корзину и входила в дом.
Даже в темноте мама Тина с первого взгляда замечала любой непорядок.
Но в такие дни, как сегодня, мне нечего было бояться. Я съел в полдень горсть маниоковой муки и ломтик соленой трески — все, что мама Тина оставила мне на обед. Я налил в муку совсем немножко растительного масла, как она велела, и не таскал сахара из баночки, которую мама Тина так умудрялась запрятывать, что сам черт не отыщет, не разбил никакой посуды и даже подмел земляной пол хижины после того, как просыпал муку.
Словом, я был образцом послушания в отсутствие мамы Тины.
Удостоверившись, что все в порядке, мама Тина спрашивает себя шепотом (она большая любительница побеседовать сама с собой):
— Так что же мне приготовить на вечер?
Стоя в нерешительности в полутьме хижины, мама Тина сладко зевает.
— Если бы речь шла только обо мне, — говорит она жалобно, — я бы не стала разводить огонь. Положила бы от глистов щепотку соли под язык и легла бы спать. Потому, что я так устала, так устала… — жалуется она.
Но тут же, выйдя из оцепенения, она развивает бешеную деятельность: быстро расхаживая по хижине, она достает из корзины плод хлебного дерева, режет его на четвертинки, очищает кожуру и делит каждую четвертинку на два квадратика. Я с интересом слежу, как она укладывает овощи в «канарейку» — глиняный горшок с крышкой: на дно — слой кожуры, потом — квадратики, щепотку соли, кусочек трески; сверху все заливается водой.
А когда мама Тина приносит с полей пучок шпината, она посыпает все шпинатом и прикрывает кожурой хлебного плода.
Между тремя закопченными камнями перед хижиной мы разводим огонь, и скоро содержимое «канарейки» уже весело булькает и бурлит.
Мы с мамой Тиной располагаемся в неверном, пляшущем свете очага: она на камне, я на корточках — так мне удобнее совать в огонь веточки, от чего пламя подпрыгивает и шипит.
— Не играй с огнем! — кричит мама Тина. — А то напрудишь в постель.
Повсюду вокруг нас загораются в ночи такие же огоньки; они бросают отблеск на стены хижин и лица детей, расцвечивают ночную тьму.
Мама Тина напевает одну из песен, которые постоянно звучат в поселке и которые я тоже иногда пою с товарищами, когда поблизости нет взрослых.
Я думаю о том, какая прекрасная вещь солнце — ведь оно уводит старших на работу, предоставляя нам играть на свободе весь день, — и какая прекрасная вещь ночь, когда зажигаются манящие ночные огни и начинаются песни.
Бывают вечера, когда я жду не дождусь ужина. Мне хочется есть, а мама Тина, на мой взгляд, слишком много поет и прохлаждается, вместо того чтобы следить за «канарейкой».
В такие вечера самое мучительное для меня — это медлительность, с какой мама Тина приготовляет соус. Она все делает по порядку: берет глиняный соусник и начинает его ополаскивать (у нее прямо страсть все мыть и полоскать!), потом режет в него лук, крошит чеснок, потом отправляется за тмином, перцем и еще разными специями, хранящимися у нее в маленьких бумажных пакетиках. Как она копается! Как долго тянется время, пока все это тушится на огне! Залив специи бульоном, мама Тина никогда не бывает сразу довольна. Вечно ей надо чего-нибудь добавить (гвоздики, например), помешать и снова поставить на огонь — «дойти».
В передней комнате хижины мама Тина зажигает керосиновую коптилку; в ее тусклом свете среди множества теней, в том числе и наших, невероятно выросших, занимающих все помещение, возникает стол.
Мама Тина садится на стул и, держа на коленях полосатую фаянсовую миску (синюю с желтым), ест из нее руками, но от меня требует, чтобы я ставил на стол свою алюминиевую тарелку и ел вилкой, «как воспитанный мальчик».
— Ну как, набил живот? — спрашивает она меня, когда я перестаю жевать.
Три квадратика хлебного плода насытили меня до отвала; я с трудом перевожу дыхание и едва могу выговорить:
— Да, мама.
Тогда мама Тина дает мне тыквенный ковшик с водой, и я выхожу за порог хижины полоскать рот. Я изо всей силы надуваю щеки и как можно дальше выплевываю воду.
Пока мама Тина моет посуду, она, не переставая, разговаривает вполголоса сама с собой, а я сижу на стуле и слушаю, будто она обращается ко мне. Она рассказывает, как прошел день на плантации: какие были происшествия, ссоры, шутки. Иногда она так сердится, что я начинаю бояться, как бы она не разбила «канарейку» или миску, которую моет. А то вдруг засмеется таким заразительным смехом, что и я смеюсь вместе с ней. Тогда она может спросить меня:
— Над чем это ты смеешься, шалун?
Бывают дни, когда она не смеется и не сердится, но говорит, говорит безостановочно таким невнятным голосом, что я перестаю понимать, о чем она говорит, и стараюсь разглядеть, нет ли слез у нее на глазах. Так мне ее жалко!
Я долго сижу, уставившись на коптилку, и наблюдаю за бабочками и мошками, которые стукаются о стекло и падают на стол, оглушенные или мертвые.
Веки мои тяжелеют, голова, того и гляди, убежит от шеи и упадет на стол, если я вовремя не спохвачусь.
А мама Тина продолжает возиться с посудой. Сто раз она поднимает лампочку, чтобы вытереть стол. Когда же наконец перестанет она звенеть банками и бутылками?
Наконец я не выдерживаю и кладу голову на стол.
Тогда мама Тина трясет меня за плечо и громко зовет, стараясь разбудить. Держа в руке лампочку, она ведет меня во внутреннюю комнату.
Я совсем сплю и уже ничего не соображаю. Мама Тина разворачивает мое белье, которое она постилает на полу поверх овчины. Она раздевает меня, и я бормочу слова во славу божию, которым она меня обучила. Сказав «Спокойной ночи, мама», я валюсь на постель как подкошенный и тотчас же погружаюсь в глубокий сон.
Но такие дни — редкость, чаще всего день кончается плохо.
Проснувшись утром, я свертываю свой тряпичный матрас и несу его сушиться на солнце перед хижиной: ибо к утру он почти всегда оказывается мокрым.
Мама Тина, сидя на корточках перед жаровней, варит себе кофе. Через окно хижины проникает дневной свет, и увядшая кожа просвечивает в дыры старого платья, в котором она спит. Над огнем вода закипает в маленькой консервной банке, и мама Тина аккуратно выливает ее в воронку.
Сменив ночную рубашку на длинную холщовую блузу, составляющую мое каждодневное одеяние, я присаживаюсь рядом с мамой Тиной и наблюдаю, как просачивается кофе.
Она собирает капли в фаянсовый горшочек, кладет туда щепотку сахара и становится в дверях, уперев руку в бедро. Окинув взглядом горизонт, она сообщает, какая погода, или объявляет:
— В окру́ге сегодня будут кушать рыбу — рыбаки Диама́нта наловят целые лодки… Погляди-ка на эти облачка: ни дать ни взять — полный невод…
После каждой фразы она отпивает глоточек кофе и прищелкивает языком.
Я знаю, что в такие минуты надо остерегаться ее беспокоить, нельзя приставать к ней с вопросами. Она рассердится, раскричится:
— Солнце еще не встало, у меня не было во рту и капельки кофе, а этот ребенок уже начал меня терзать!
В большую миску толстого фарфора с голубыми и розовыми цветами мама Тина положила для меня горсть маниоковой муки, развела ее слабым кофе с сахаром, и я уплетаю эту смесь маленькой железной ложкой, сидя на пороге хижины.
Тем временем мама Тина вертит так и сяк на коленях свое рабочее платье, изучая последние разрушения, и наскоро ремонтирует их. Потом она начинает двигаться быстрее, и это меня радует, потому что я с нетерпением жду ее ухода. Деревья, поля, вся округа уже залиты солнцем.
Наконец мама Тина говорит мне:
— В полдень, когда зазвонит колокол в поселке, возьми стакан воды и вылей в эту тарелку с мукой. Я уже положила туда кусочек трески и налила масла — тебе остается только размешать хорошенько и съесть.
Она показывает мне тарелку и ставит ее на край стола, чтобы я мог достать; потом, все более торопливо, она приготовляет себе такой же обед в тыквенном горшочке. Горшок она аккуратно ставит в бамбуковую корзину вместе с остальным снаряжением: старыми черными чулками без ступней, которые она надевает на ноги и руки, чтобы меньше поцарапать их о стебли тростника, тыквенной бутылкой питьевой воды и так далее.
Потом она набивает трубку, закуривает ее, надевает поверх головного платка свою испытанную соломенную шляпу, опоясывается веревкой и говорит мне:
— Пойду погляжу, не даст ли мне господь бог силы еще раз побороться с тростником господина беке[2]. Ты видишь, как в хижине чисто, и костюм твой тоже чистый и не рваный, а перед хижиной нет никакого мусора? И потом, постарайся не безобразничать. Веди себя хорошо, чтобы мне не пришлось сердиться сегодня вечером.
После чего она два раза затягивается трубкой, наполняя хижину дымом, наклоняется, берет бамбуковую корзинку, ставит ее себе на голову и, подхватив по дороге мотыгу, выходит из двери со словами:
— Я ушла!
Наконец-то я свободен! Свободен на весь день.
Поделиться книгой: