Картонная прокладка

В иные дни по путевкам приезжают до 120 человек. Охотники, имеющие путевки без обслуживания, нанимают лодки у местных рыбаков. Некоторые охотники промышляют вдоль берега, по сухому, а имеются и такие, которые приезжают со своими портативными резиновыми лодками. Охотники из местных жителей путевками не пользуются.

Вернувшись с острова, я взял у Сергея Сергеевича все путевки за 5 октября, и мы, не теряя времени, выехали в город.

Поблагодарив сторожа-садовника, оказавшего мне большую помощь, я заехал домой, переоделся и вскоре вернулся в прокуратуру, рассчитывая в спокойной обстановке заново разобраться в материалах дела.

III. Задача со многими неизвестными

Поздним вечером, сидя за рабочим столом и невольно прислушиваясь к шуму деревьев за окном, раскачиваемых сильными порывами ветра, я безуспешно пытался остановиться на одной из нескольких версий, могущих объяснить обстоятельства смерти Кузьмы Ивановича Зимина. «Что мне известно по этому событию? — думал я. — Лишь то, что смерть Кузьмы Ивановича насильственная и наступила она от огнестрельного ранения дробью № 2. Убил ли его кто или сам себя застрелил Зимин, мне пока не известно».

Ведущий до меня следствие майор милиции, отстаивая точку зрения о наличии факта неосторожного самоубийства, объяснял это примерно так: сидя на полянке в ожидании уток, Кузьма Иванович небрежно положил заряженное ружье на траву. В спешке схватив ружье за стволы и потянув к себе, он зацепил спусковым крючком за корни можжевельника. Произошел выстрел, и заряд угодил прямо в него. Но сторонник этой версии не смог бы ответить сейчас на такие вопросы: у Кузьмы Ивановича ружье 16-го калибра. Каким образом попали в лужу крови пыжи и цветная прокладка 12-го калибра? Патроны у Кузьмы Ивановича были снаряжены дробью № 4. Почему же в его теле оказался заряд дроби № 2?

«Пока все наоборот, — думал я, — и не ясно, из какого ружья, 16-го или 12-го калибра, был убит Кузьма Иванович?»

Но прежде, чем ответить на этот вопрос, мне предстояло решить уравнение со многими неизвестными, где иксами, игреками и зетами были: пороха, пыжи, прокладки, дробь и т. п.

Была уже глубокая ночь, когда я закончил составление плана дальнейших действий.

На следующий день я отправил все необходимое в криминалистическую лабораторию для экспертизы, поставив перед экспертами такие вопросы: 1) одинаков ли состав пороховой копоти в стволах ружья, в стреляной гильзе и на рубашке покойного? 2) одинаковы ли по составу материала и способу обработки пыжи и прокладки 16-го калибра, найденные у сосны, с пыжами и прокладками, изъятыми из патронов Зимина? 3) могли ли быть вставлены в гильзу 16-го калибра пыжи и цветная прокладка 12-го калибра, найденные на месте нахождения трупа Зимина?

Для меня, как охотника, было ясно, что картонную прокладку 12-го калибра невозможно вставить в папковую гильзу 16-го калибра, не нарушая ее целости. Но следователь не может быть одновременно и экспертом, а поэтому объективности ради пришлось ставить и этот вопрос. И наконец меня интересовало, не одним ли инструментом были изготовлены пыжи и прокладка 12-го калибра?

Этот вопрос едва ли догадался бы поставить следователь, не будучи сам охотником. Меня же на этот вопрос натолкнуло то, что еще там, на полянке, найдя эти пыжи и прокладку, я не как следователь, а как охотник усомнился в их фабричном происхождении.

В экспертизе мне было обещано, что исследование представленного и заключение будут сделаны в течение двух-трех дней.

«Ничего не поделаешь, — думал я, — придется ждать...» Пока производилась экспертиза, я решил выявить всех охотников, бывших на озере в день убийства Зимина. С этой целью я дал задание районному отделению милиции и Луконину выявить всех лиц из числа местных охотников, бывших на озере в тот день. Зайдя в охотсекцию местного спортивного общества, я сличил корешки путевок, выданных на 5 октября, с путевками, взятыми мною у Луконина. Как оказалось, всего была выдана 101 путевка. У меня же на руках оказалось только 98 путевок.

— Вполне возможно, — пояснил мне заведующий секцией. — Трое могли не поехать на охоту или не сумели сдать путевки егерю.

Проверка этих трех охотников ничего существенного не дала.

Прошло два, а затем и три дня, а экспертиза все еще не была произведена. Причиной, как мне объяснили, была загрузка более важными делами. Каждому следователю «более важным» кажется его дело!

Поэтому у меня оставался один путь: заинтересовать этим делом самого главного эксперта.

В то время главным судебно-медицинским экспертом был добрейший человек — Арсений Владимирович Гурко. Среди врачей, работников юстиции и охотников он всегда был своим человеком. Арсений Владимирович считался крупным специалистом, проработавшим в этой области свыше тридцати лет. Мне неоднократно приходилось наблюдать за работой Арсения Владимировича, видя его то в качестве судебного анатома, четкими и скупыми движениями вскрывающего труп человека, то в качестве химика или криминалиста, оперирующего сложной технической аппаратурой.

Арсений Владимирович почти с детства увлекался охотой, но за последнее время слабое состояние здоровья, а особенно сильная близорукость не позволяли ему по-прежнему увлекаться ею. Однако он время от времени появлялся в нашем охотничьем коллективе.

Арсений Владимирович представлял собою тип охотника, все реже и реже встречающегося в наше время. В среде охотников его шутливо называли «лирик» или «идеалист-вегетарианец». Любил он очень охотиться весной на вальдшнепа и на тетерева из шалаша. Но в основном его охота состояла в том, что, сев на пенек и положив ружье на колени, он сквозь сильные линзы очков рассматривал набухшие почки березы, любовался красками вечернего заката и слушал постепенно затихающий весенний хор птичьих голосов. Как правило, он с опозданием замечал плавный полет лесного красавца и слышал лишь удаляющийся звук его хорканья.

Если ему на охоте удавалось полюбоваться видом дерущихся косачей, увидеть перебегавшего просеку зайца, то, и не сделав ни одного выстрела, Арсений Владимирович считал себя вознагражденным и был вполне доволен своей поездкой на охоту.

Для своей кандидатской диссертации Арсений Владимирович избрал тему, близкую ему, как охотнику: «Выстрел охотничьего дробового ружья». С большим интересом знакомился я с материалом, собранным им для своей работы: разорванные стволы, самодельные пули из стальных шарикоподшипников, осколки жаканов, фотоснимки жертв несчастных случаев, микроисследования порохов и т. п.

Собрано было так много, что хватило бы на десяток диссертаций, но Арсений Владимирович, увлеченный мечтой создать из своей работы хорошее пособие для криминалистов, все собирал и накапливал новые и новые материалы.

Включившись сам в производство экспертизы, Арсений Владимирович намного ускорил ее окончание и вселил в меня большую уверенность в ее доброкачественности.

Экспертиза подтвердила мои предположения. Ответы были таковы: 1) пороховая копоть в гильзе и в стволах ружья отлична от пороховой копоти, имеющейся на рубашке покойного; 2) все пыжи и прокладки 16-го калибра, предъявленные для экспертизы, одинаковы как по составу материала, так и по способу изготовления; 3) цветная прокладка 12-го калибра не могла быть вставлена в гильзу 16-го калибра; 4) представленная на экспертизу дробь № 4 одинакова по своему составу. И, наконец, на пятый вопрос я получил утвердительный ответ, т. е. что и пыжи и цветная прокладка 12-го калибра были изготовлены одним и тем же высекающим инструментом.

Итак, многие неизвестные в моей задаче были раскрыты. Оставался только один «икс» — владелец пыжей и цветной прокладки домашнего изготовления.

Кто это и где он сейчас?

Если его искать только среди учтенных охотников, бывших на озере 5 октября, то и тогда это представляло бы большую трудность, а если учесть и тех, кто был на озере без путевок, тогда задача станет еще сложнее.

Даже выявив всех, кто был на озере в день убийства, я не имел права в открытую искать среди них убийцу путем обысков на квартирах и поисков нужного. Это было бы недопустимо и тактически ошибочно. Из тех же тактических соображений я не мог обратиться к помощи самих охотников: как только убийца узнал бы, что следствие интересуется картонной цветной прокладкой 12-го калибра, он немедленно избавился бы от этих улик и они могли бы исчезнуть для меня безвозвратно. Приходилось действовать другими путями, более медленными и к тому же не сулящими особых надежд.

IV. Снова к протоколу осмотра

Шел уже шестой день, как я принял дело к производству.

Мне было ясно, что время работает не на меня, и вместе с тем нужно было вести следствие таким методом, который требовал скрупулезной работы и уйму времени. С такой пассивностью я никак примириться не мог и выискивал все новые пути и методы, могущие помочь мне в поисках убийцы.

Намечая те или другие следственные действия, я все время возвращался к показаниям свидетелей или заключению экспертиз. В тот памятный вечер, просмотрев учебники криминалистики и различные методические разработки по разделам убийства и убедившись, что в данном случае они мне не помогут, я решил закончить работу и отправляться домой.

Уже убирая со стола дело, я случайно раскрыл его в том месте, где был вшит протокол осмотра места происшествия и, точно в первый раз, прочитал: «...в ногах трупа справа, на расстоянии 80 сантиметров от ступни правой ноги, лежит газета, на которой находятся... нож перочинный... нарезанные куски белого, черного и серого хлеба».

Я еще раз внимательно прочел это место протокола, и меня точно осенило: что за газета? где она? и почему три сорта хлеба? что за необходимость или прихоть заставила Кузьму Ивановича набрать с собой такой ассортимент хлеба?

Перечитав внимательно протокол осмотра места происшествия, я убедился в том, что ни газета, ни продукты в качестве вещественных доказательств к делу не приобщались. Это очень большая оплошность ведущего следствие... «Ну, хлеб и остальные продукты могли выбросить, но не могли же выбросить газету! — думал я, поспешно, в который уже раз листая дело в надежде найти в нем хотя бы намек на эту газету. — А может быть, это та газета, которая находится внутри свертка с вещественными доказательствами и которую я неоднократно разворачивал, пересматривая лежащие в ней предметы?» Поспешно я развернул сверток и вынул из него скомканную порванную газету. Это была «Учительская газета» за 2 октября. Расправив на столе, я стал внимательно ее разглядывать. Прежде всего мне бросилась в глаза заметка под названием «Ложный стыд», текст которой в нескольких местах был густо подчеркнут синим карандашом. На последней странице таким же карандашом было подчеркнуто объявление издательства о выходе в свет новых книг по педагогике. Значит это не случайно купленная для завертки газета? Но кому она принадлежит?.. Несмотря на поздний час, я позвонил по телефону на квартиру Надежды Владимировны и, извинившись за беспокойство, спросил ее, не помнит ли она, какой хлеб взял на охоту Кузьма Иванович и не брал ли он с собой «Учительскую газету»? Я знал, как тяжело сейчас ей ворошить в памяти и вновь переживать те минуты, когда она собирала на охоту и провожала мужа, еще не ведая, что видит его в последний раз! Но что поделаешь? Интересы следствия вынуждают нас порою касаться самых сокровенных, сугубо личных и интимных сторон жизни.

Немного подумав, Надежда Владимировна ответила, что, как обычно, Кузьма Иванович взял с собой белый и черный хлеб. На мой вопрос, не клала ли она ему серый хлеб, Надежда Владимировна ответила, что Кузьма Иванович терпеть не мог серого хлеба и она его никогда не покупала. Что же касается «Учительской газеты», то ни он, ни она никогда эту газету не читали, и поэтому в рюкзаке у мужа такой газеты быть не могло.

Пожелав Надежде Владимировне спокойной ночи, я повесил трубку и, охваченный радостным волнением, быстро заходил по комнате.

«Значит, — думал я — в моих руках еще две улики: серый хлеб (верно, его нет, но это неважно!) и газета, причем довольно редкая по сравнению с другими, и она поможет мне найти ее владельца, который, может быть, и есть убийца! Но об этой ли газете, которую я сейчас держу в руках, говорится в протоколе осмотра места происшествия?..» Прошло не меньше двух часов, пока я дозвонился до района и, разбудив майора милиции, попросил его вспомнить, что за газета лежала у трупа, на которой находились продукты питания, и где она сейчас находится. Долго собирался с мыслями и припоминал майор, но наконец убедительно ответил, что это была «Учительская газета» и что в нее завернули мелкие вещи и продукты, взятые с места происшествия. Продукты позже были выброшены, но газета должна остаться. Тут же майор откровенно сказал, что допустил оплошность, не приобщив газету в качестве доказательства. Не только журить его за эту оплошность... в ту минуту я готов был благодарить майора за полученные от него сведения.

Сколько экземпляров «Учительской газеты» приходит в наш город? Сколько продается через киоски и сколько доставляется подписчикам? Я этого еще не знал, но твердо был уверен, что в моих руках уже крепкая нить, которая обязательно приведет к цели. Мне нужно было собраться с мыслями и наметить план дальнейших действий.

Открыв окно в сад, я сквозь поредевшие листья деревьев видел край гранитной набережной и черную воду реки, в которой, дрожа и расплываясь, отражались огни уличных и мостовых фонарей... Была уже глубокая ночь, когда я шел домой. Медленно шагая вдоль городского канала и всей грудью вдыхая свежий воздух старинного парка, смешанный с запахом осенних цветов, я все время думал и никак не мог отвлечься от дела, в которое буквально врос всем своим существом. «Интересно, — думал я, — вот я сейчас иду домой. Уже очень поздно. Мне нужно отдохнуть, хотя спать совершенно не хочется. А что сейчас делает убийца? Спит ли он сном праведника или, потеряв покой и сон, лежит в темноте с открытыми глазами и тщетно пытается прогнать навязчивую мысль, воскрешающую картину совершенного им убийства?.. На газете вместе с кусками белого и черного хлеба лежали куски и серого хлеба. Значит убийца сидел вместе с Кузьмой Ивановичем. Они, наверное, вместе закусывали, а потом он убил свою жертву. Зачем? Для чего он это сделал?»

Не было еще десяти часов утра, а я, получив из Центральной экспедиции Главпочтамта список и адреса подписчиков «Учительской газеты», уже сидел в помещении охотсекции и просматривал список городских охотников, пытаясь найти совпадение фамилий подписчиков и охотников. Я не был уверен в том, что найду того, кого ищу: газета могла быть куплена через киоск или выписываться на другую фамилию. Но вот фамилия Яркин оказалась повторенной дважды: в списке газетной экспедиции значился Яркин Василий Тимофеевич, и он же значился и в списке охотников. Совпадал и домашний адрес. Секция вела регистрацию ружей, поэтому узнать, какое ружье значилось за Яркиным, было делом пяти минут. Мне выдали справку в том, что Яркиным регистрировано ружье 12-го калибра.

Но тут же я, к своему удивлению, узнал, что он никакого отношения к педагогике не имеет, а работает на картонажной фабрике мастером. Но что меня особенно подбодрило, так это то, что Яркин 4 октября брал путевку и выезжал на охоту на озеро Лубное.

V. Как ведет себя «убийца»

Начальник отдела кадров, дав распоряжение позвать к нему мастера Яркина, любезно предоставил в мое распоряжение свой кабинет.

Прикрыв газетой материалы следствия, я сидел за столом и мысленно представлял, как Яркин будет держать себя на допросе.

Дверь отворилась, и в комнату молча вошел среднего роста мужчина в песочного цвета халате и синем берете на густых светлых волосах. На вид ему было лет 45. Вошедший прикрыл за собой дверь, прошел несколько шагов в мою сторону и, не доходя до стола, остановился в нерешительности.

— Вы Яркин? — спросил я вошедшего.

Он ответил утвердительно и в свою очередь спросил:

— А где начальник отдела кадров? Меня вызвали к нему.

Узнав, что его вызвал не известный ему человек, Яркин ничуть этому не удивился, но мое предложение садиться на заранее приготовленный стул, выполнил с явной неохотой. Окно находилось за моей спиной, свет падал на Яркина, и мне удобно было наблюдать за его лицом и руками, неподвижно лежавшими на коленях. Несколько секунд длилось молчание. Я внимательно всматривался в лицо Яркина, на котором по-прежнему не выражалось ни волнения, ни малейшего любопытства.

«Что это, — думал я, — действительно ли он не догадывается о цели вызова или же это результат его умения владеть собой и внешне не показывать своего внутреннего состояния? В этом случае работа с ним предстоит трудная...»

Задав несколько вопросов относительно работы фабрики и его специальности, я, пристально глядя в глаза Яркину, спросил:

— Что вам лично известно по поводу убийства Зимина? — «Попал в цель», — подумал я, видя, как туловище Яркина, точно под порывом ветра, качнулось назад.

Удивленно расширив глаза и глядя на меня, Яркин слегка изменившимся голосом ответил:

— Я об этом знаю только со слов других.

— Вы его лично знали? Были с ним знакомы?

— Знать знал, но знаком не был.

Передо мною снова сидел с виду совершенно спокойный человек.

Но я обратил внимание, что кисти рук его, по-прежнему лежавших на коленях, стали мелко-мелко дрожать. Я продолжал допрос.

— Видели вы Зимина на озере Лубное 5 октября?

— Нет, не видел.

— Знаете вы остров Глухой на этом озере?

— Да, знаю.

— Были вы на нем 5 октября?

— Ни 5 октября, никогда раньше я на этом острове не был, — отвечал Яркин.

Стало заметно, что Яркин уже не может сдерживать своего волнения. Он снял берет и вытер им вспотевшие руки. Лицо его покрылось красными пятнами.

— Вы что, не думаете ли обвинить меня в этом убийстве? — сильно изменившимся голосом спросил Яркин.

— Вопросы буду задавать я, не опережайте события, гражданин Яркин. Вы выписываете «Учительскую газету»?

— Да... выписываем... — недоуменно ответил Яркин.

Я вынул из папки «Учительскую газету» и, показывая ее Яркину, спросил:

— Это не ваша газета?

Яркин вместо ответа пожал плечами.

— Вот эти подчеркивания синим карандашом вам знакомы? — спросил я, показывая Яркину заметки в газете. — Кто их подчеркивал? Вы или ваша жена?

— Нет... ни я, ни жена эту газету почти не читаем, если подчеркнуто, то это могла сделать лишь дочь.

Яркин рассказал, что он выписывает эту газету для своей дочери, студентки последнего курса пединститута.

Показывая Яркину двухцветную картонную прокладку 12-го калибра, я спросил его:

— Не узнаете? Это не ваша прокладка?

Внимательно всмотревшись в маленький кружочек, Яркин ответил, что не уверен в том, его ли эта прокладка, но что такие же прокладки у него есть дома.

...У ворот дома нас уже ждали понятые — работники охотничьей секции, приглашенные мною по телефону. Войдя в квартиру Яркина, я предложил ему предъявить нам патроны, бывшие с ним на охоте 5 октября, высечку для производства пыжей и прокладок, а также все карандаши, находящиеся в его квартире. Через несколько минут я рассматривал на столе все, что предъявил Яркий. Тут были металлическая высечка под 12-й калибр, несколько карандашей, в том числе один синего цвета, и около двух десятков патронов 12-го калибра.

Мы были удивлены тем, что, вместо картонной прокладки, на дроби лежали целлулоидные. Сквозь прозрачный целлулоид было видно, что патроны заряжены дробью № 2. Разрядив несколько патронов, мы убедились в том, что на порох были положены картонные прокладки точно такой же расцветки, как и имеющаяся у меня в деле.

...Вновь возникла необходимость в производстве криминалистической экспертизы. Арсений Владимирович, видя все мои старания и будучи сам заинтересован этим делом, пошел даже на то, что нарушил график работ, и новое заключение по моему делу было сделано опять вне очереди.

Экспертиза подтвердила, что пыжи и прокладки, изъятые на квартире Яркина, одинаковы с пыжами и цветной прокладкой, найденной на поляне, и изготовлены высечкой, принадлежащей Яркину; что копоть на рубашке Зимина образована от сгорания пороха, подобного пороху из патронов, изъятых у Яркина; что дробь № 2 в патронах Яркина по своему составу одинакова с дробью, извлеченной из трупа Зимина. Положительно ответила экспертиза и на вопрос о синем карандаше, дав заключение, что подчеркивание в «Учительской газете» могло быть сделано этим карандашом.

Я полагал, что под давлением таких улик Яркин перестанет упорствовать и вынужден будет признаться в совершенном убийстве.

Но Яркин не признавался.

Ни на йоту не пытаясь оспаривать выводы экспертиз, не опровергая ни одной из улик, он упорно отрицал свою вину и давал одни и те же показания, что на озеро Лубное он прибыл попутной автомашиной... Не заходя на базу к егерю Волкову, прошел до Старой пристани, где сидел на берегу, отдыхал, закусывал... Примерно часа в три ночи, приготовив бывшую с ним резиновую лодку, поплыл к середине озера, где пробыл до трех часов дня. Возвратившись на берег, сходил к избушке егеря и, так как его там не было, оставил свою путевку и отправился к шоссе... Примерно часов в шесть вечера ему удалось сесть на попутную машину, а в 11 часов вечера он был уже дома. В тот день Зимина на озере не встречал... На острове Глухом никогда не был.

«Ну что же, — думал я, — признание обвиняемого при бесспорности доказательств момент лишь желательный, но отнюдь не обязательный и для предъявления Яркину обвинения материалов вполне достаточно».

Никаких оснований для обвинения Яркина в умышленном убийстве не было, и поэтому я принял решение предъявить ему обвинение в убийстве по неосторожности.

Дело близилось к концу. Я уже приблизительно высчитал, что 30 октября Яркин предстанет перед судом.

Но ни 30 октября, ни в другое время суд над Яркиным не состоялся. Не судили Яркина лишь только потому, что его место на скамье подсудимых... занял совершенно другой человек, на которого у меня не только не было никаких подозрений, но о существовании которого я даже не знал.

Как только стало известно, что в убийстве Зимина изобличен Яркин и что он должен скоро предстать перед судом, наша городская охотничья общественность стала проявлять вполне законный интерес к предстоящему процессу.

Было выражено пожелание, чтобы суд над убийцей состоялся в охотничьем клубе. Я уже заканчивал писать обвинительное заключение, как дверь в кабинет открылась, и ко мне вошел неизвестный человек. Вид его был необычен: бледное лицо, широко раскрытые глаза, перекошенный рот... Видно было, что человек находится в сильном волнении. Заметив на столике графин с водой, неизвестный быстро подошел к нему и, не спрашивая разрешения, расплескивая воду на стол, налил в стакан и лишь после этого, повернув ко мне голову, хрипло спросил:

— Можно?..

Я молча кивнул головой. Мне было видно, как жадно пил он воду, закрыв при этом глаза. Поставив стакан на место, незнакомец тяжело опустился на стул и, глядя немигающими глазами в угол комнаты, проговорил:

— Товарищ следователь, моя фамилия Лизняков. Арестуйте меня, это я убил Зимина...

Охваченный волнением, я чуть было не повторил того же, что проделал за минуту до этого вошедший. Но вовремя отдернул свою руку, уже протянувшуюся к графину с водой. Быстро овладев собой, я как можно спокойнее вышел из-за стола, налил в стакан воды и, ставя его перед сидящим, сказал:

— Успокойтесь...

Несколько минут длилось тягостное молчание. Назвавшийся Лизняковым сидел все в той же позе, а я, делая вид, что продолжаю прерванное его приходом занятие, наблюдал за ним.

Наконец, тяжело вздохнув и отпив несколько глотков из стакана, он начал свой рассказ. Первое время он очень волновался, но затем справился с собой и, лишь время от времени прерывая себя тяжелыми вздохами, поведал мне следующее.