Помоги проекту - поделись книгой:
– Обезглавливание необязательно.
Ее отец подкатил к ним, потянул за какой-то язычок на макушке у Дианы и снял с нее скальп.
Пустой чулок отверстия для рта походил на макет пищевода. Он был какого-то розовато-серого цвета и блестел в лучах утреннего солнца, льющихся через кухонное окно. Когда отец стал натягивать его, Хейзел подумала про фокусника, который также собирает свои магические штуки после шоу, засовывая бесконечные концы цветных шарфов обратно в маленький черный цилиндр.
– Хорошо сказал, – подытожила Хейзел. – Слушай, а можно я оставлю себе этот ящик? Можно вытащить его на веранду?
Ей подумалось, что внутри ящика, скорее всего, нет никаких камер, по крайней мере, сейчас, так что она может провести несколько часов под закрытой крышкой, где никто ее не увидит. К вечеру Байрон найдет какой-нибудь способ подключить к сети любое удобное укрытие, которое она потенциально может использовать, но хотя бы раз спрятаться от него она сумеет.
– Если сможешь его дотащить, то ради бога. Он весит с тонну. Курьер спросил меня, не камнями ли он набит. Я ответил: «Не, я заказал новую подружку!», а он расхохотался. Не понял, что я всерьез!
Несмотря на то, что верхний слой лица Дианы лежал на столе у подставки для салфеток, папа нежно поцеловал куклу в щеку.
– Мне сегодня нужно к врачу, снова прием этот долбаный, – буркнул он. – В моем возрасте в свет выходишь только к врачу или на похороны. Ты либо помер, либо пытаешься не помереть.
– Зато всегда есть чем заняться. Я попробую его оттащить. Во сколько у тебя прием? Хочешь, я схожу с тобой?
– Нет необходимости. Автобус приходит прямо к дому. Водитель болтает без умолку. Ненавидит свою жену. Вечно на нее жалуется. Ради него я притворяюсь, что тоже женат и моя жена меня достала.
– А почему не скажешь, что вдовец?
– Скучно. К тому же, большинство женатиков завидуют вдовцам. Никому не интересно слушать, как у других все хорошо, Хейз. Если я и могу поделиться с тобой какой-то мудростью, то вот она.
– Я радуюсь, если у тебя все хорошо, пап, – сказала Хейзел, потому что так было правильно. Правда, она не могла припомнить, чтобы у папы когда-либо все было хорошо.
– Конечно, никто не хочет, чтобы с близкими произошло что-то трагическое. Но что, если бы я был суперкрутым парнем, а ты пошла бы по своей дорожке и вылетела из посредственного колледжа? И при этом не выскочила бы потом замуж в финансовый космос. Разве тебе не хотелось бы, чтобы я не был такой уж суперзвездой? Разве из-за моей славы ты не чувствовала бы себя ничтожеством?
Она никогда об этом не задумывалась. Она никогда не завидовала успеху Байрона, зато чувствовала себя ущербной, что такой парень не мог ей понравиться.
– Я не знаю, пап. Думаю, я бы тобой гордилась.
– Хм. Ну, теперь я буду чувствовать себя дерьмово. Прости уж, что я не идеальный.
– Да ладно уж.
Хейзел устояла перед искушением добавить:
– Не хочу давить на больное, но, если честно, мне было тяжеловато, когда ты взлетела так высоко. Плохо так говорить, но я слишком стар, чтобы хранить секреты. У тебя было столько денег, что мне казалось, что я по случайности был твоим отцом. Как будто ты ушла и бросила нас ради людей своего настоящего круга.
На самом деле, она понимала, что он имел в виду: ей было трудно перенести какую-либо часть своей старой жизни с собой в новую, и теперь, когда она вернулась, наоборот. Центр был похож на портал, который немедленно закрылся за ней, не пропустив внутрь ни одной черты ее прежнего «я».
– Ну, теперь ты снова мой отец по праву. Если бы не ты, у меня не было бы крыши над головой.
– Это меня и пугает, по разным причинам, ну да ладно. Лучше насладимся моментом.
Он вяло и неуклюже поднял руки, словно готовясь к тому, что сиделка пересадит его в ванну, но Хейзел поняла, что нужно его обнять. Всю ее жизнь он, казалось, боялся прижать ее к себе слишком сильно, из-за чего объятье получалось неуверенным, как будто он беспокоился, не стошнит ли ее на него. На этот раз они обнимались дольше, чем когда бы то ни было в прошлом, и это компенсировало его нетвердую хватку и убеждало, что папе правда нравится ее обнимать. Он делал успехи – тренировки с Дианой пошли ему на пользу.
– Полагаю, Диана останется дома со мной?
– Правильно. Мы с ней не выезжаем в город. Не уверен, что в будущем что-то изменится. Эх, а ведь водитель автобуса не отказался бы взглянуть на ее причиндалы.
Причиндалы? Хейзел страшно захотелось взглянуть самой, когда он уйдет. Насколько это неэтично? Считается ли это формой слежки, раз Диана не принадлежит ей?
– Не могла бы ты отвести ее в спальню и уложить, Хейз? Мне лучше подождать снаружи. Эти приемы – заделье на целый день. Когда я вернусь, я, вероятно, захочу залить в себя немного подливки и завалиться спать.
Хейзел надеялась, что «подливку» он использовал как эвфемизм для алкоголя. Она бросила взгляд на содержимое открытой кладовой. К сожалению, он, похоже, имел в виду самую настоящую подливку.
– Конечно, пап. Желаю хорошо провести время.
Ее отец что-то насвистывал на пути к двери, перебивая гудение мотора «Раскл», а затем наступила тишина.
Теперь, когда они остались наедине, Хейзел стало неловко заглядывать кукле между ног, особенно если Байрон действительно распихал камеры по дому и наблюдал. Нет, она будет вести себя профессионально, как ассистентка медсестры.
– Ну что, Диана, – сказала Хейзел, поправляя кукольное личико. – Кажется, пора уложить тебя вздремнуть.
Она попробовала нести ее, как невесту через порог, но кукла весила больше, чем казалось на первый взгляд. Получилось грубовато, но из-за того, что кукла была такой тяжелой, Хейзел пришлось наклонить ее вперед и тащить в спальню, придерживая за талию. Если верно подобрать контекст, было нетрудно думать о Диане как о человеке: Диана была подругой, которая чуток перебрала, и теперь Хейзел помогала ей добраться до ее комнаты. Как только Хейзел уложила Диану под одеяло, устроив ее голову на подушку, у нее даже получилось думать о Диане как о пациентке, впавшей в длительную кому, но без грусти – то, что Диана никогда не проснется, не было трагедией, ведь она и до этого никогда не просыпалась.
Даже карикатурный портал открытого рта не казался теперь таким отталкивающим, Хейзел к нему привыкла. Всего лишь карикатурная мимика. Диана сильно удивилась, вот и все. Она сделала такое лицо, как будто не могла поверить тому, что ей сказали.
Хейзел вспомнила благотворительный вечер, куда она ходила с Байроном. В очереди за напитками с ней рядом стояла женщина в новых туфлях от Гоголя – на платформе левой туфли отображался ее вес и индекс массы тела, а на правой сумма шагов за день и примерное количество калорий, которые она сожгла; когда ее вес уменьшался более чем на пятьдесят грамм, туфли празднично мерцали вспышками розового светодиодного света в течение двадцати секунд. Женщина попросила у бармена еще бокал очень редкого вина, и когда бармен сказал, что оно закончилось, она скорчила гримаску, похожую на нынешнее выражение лица Дианы.
Наконец туфли женщины замигали, что и вывело ее из транса; она посмотрела вниз, читая цифры, затем взглянула на бармена по-другому.
– Видимо, – сказала она, – разочарование очень полезно для моего метаболизма. Думаю, мне стоит поблагодарить вас за то, что испортили мне вечер.
Хейзел посмотрела, как удаляются ее мигающие туфли, и ей захотелось подбодрить бармена.
– Боже, – сказала она ему, – и в чем ее проблема?
Но он совсем не смутился.
– А что она сказала? – спросил он. – Я не слышал. Пялился на ее грудь.
Хейзел кивнула и спросила:
– Если бы женщины могли остаться такими, какие они сейчас, или превратиться в гигантские сиськи, чтобы не было ничего, кроме огромной молочной железы с соском, которая не может ни говорить, ни думать, ни есть, а только катается везде, оставляя за собой склизкий силиконовый след, какую из женщин вы бы предпочли?
Глаза бармена забегали по залу в поисках ответа, как будто он мог увидеть женщину, стоящую у стены рядом с гигантской грудью, и использовать их как удобную визуальную опору, чтобы сравнить и принять решение.
– Откуда берется склизкий след? – спросил он. – Что дает слизь? Есть ли там что-нибудь внизу?
Поскольку бармен был погружен в свои мысли, Хейзел схватила бутылку ликера и начала сама готовить себе напиток.
– Хорошо, – сказала Хейзел, – давайте уточним. Допустим, на боковой стороне груди есть отверстие размером со стандартную трубку пылесоса. Таким образом, грудь может остановиться на силиконовой станции, которая, в целом, работает как заправка, и накачаться большим количеством силикона. Нижняя часть груди пористая, так что капельки силикона просачиваются в течение дня и образуют жирную дорожку, по которой мы можем скользить. Вот и вся наша мобильность.
– А эта вот трубка… Это типа куда мужчины могут присунуть?
Хейзел уже отпила немного ликера и чудом не закашлялась.
– Конечно, – наконец выдавила она. – Без рук и ног нам будет трудно отбиться.
Он хлопнул в ладоши.
– Отлично. Решено! Пусть так и будет.
Теперь, глядя на рот Дианы, Хейзел вспомнила об этой трубке. Ей захотелось посмотреть, как выглядит рот куклы внутри. Отверстие было широким, но когда Хейзел, зажмурив один глаз, заглянула в него, оно показалось ей очень уютным. За это, как она догадывалась, люди и платили.
Чтобы облегчить вину за то, что она осквернит рот куклы своей рукой, Хейзел решила притвориться как будто Диана чем-то подавилась.
– Тут нет никакого сексуального подтекста! – начала Хейзел череду заверений, которые предназначались как для нее самой, так и для потенциальной байроновой камеры. – Я всего лишь хочу убедиться, что у тебя ничего не застряло в горле после завтрака. Лучше перестраховаться, речь идет о твоем здоровье, Ди.
Рот легко вместил четыре пальца Хейзел, но для того, чтобы засунуть внутрь большой, потребовалось некоторое усилие. Наконец внутри оказалась вся ее кисть («Скажи „а-а-а“, Диана! Как будто на приеме у стоматолога!» – пошутила Хейзел), а затем и предплечье.
Почему-то то, как рот Дианы обволакивал ее руку, очень успокаивало. Ее как будто держали за руку на каком-то более высоком уровне. Нетехнологичным способом? Словно рука Хейзел была не у Дианы в горле, а на ее животе, и та наклонилась и обхватила пальцы, запястье и локоть Хейзел – самое самозабвенное рукопожатие в ее жизни. Это казалось почти интимным, пока Хейзел не продвинулась немного дальше и не поняла, что чувствует затылок Дианы изнутри.
Тут-то прикосновение резиновых губ Дианы, плотно сжимающихся вокруг ее предплечья, стало неприятным. Хейзел вспомнились автоматические тонометры в аптеке, которыми ей часто мерили давление в детстве, и ей каждый раз чудилось, хоть мимолетно, что аппарат вышел из-под контроля – перетянул руку слишком туго и не отпустит ее вовремя, чтобы кровоток успел восстановиться. Затем она подумала о гигантских змеях, которых показывали по каналу «Природа», чьи челюсти раздвигаются так, что туда может пролезть целая свинья или кто-то другой того же размера. Что, если Хейзел проснется посреди ночи с ощущением, будто ей связали ноги, но не увидит под одеялом никого, кроме Дианы? Дианы, которая забралась к ней в постель и поглощает ее целиком? Дианы, которая могла оживать по-настоящему, если раз в месяц ела живую женщину для поддержания своих сил.
Хейзел надеялась, что ее отец не пожертвует ею ради того, чтобы наделить свою секс-куклу чувствами, но она не могла знать наверняка. Она представила, как он входит в комнату в последние минуты ее агонии – когда губы Дианы уже пересекли Рубикон ключицы, так что осталась торчать одна голова, – чтобы попросить прощения и попрощаться.
– Не волнуйся, я прослежу, чтобы ты полностью растворилась внутри нее, прежде чем мы с Дианой станем близки. Ты же не хочешь, чтобы отцовские страстные стоны стали твоим похоронным маршем, а Диана скакала, и кислотная ванна в ее желудке яростно плескалась, пока ты задыхаешься. Нет, ты входишь в спокойные воды. Мы воздержимся, пока она не переварит. Просто закрой глаза и представь, что ты в кемпинге под звездами застегиваешь молнию теплого спального мешка, который укрывает все твое тело и чуть-чуть жмет, потому что сделан из недостаточно дышащей ткани.
Именно эта мысль заставила Хейзел рвануться назад.
Затем ей в голову пришла мысль похуже – навеянная играми на Хэллоуинских вечеринках из детства, где ей приходилось в темноте засовывать руку в банки и миски и щупать их содержимое, которое имитировало фактуру внутренних органов – часто ли папа мыл Диану? Это сейчас ее пальцы запотели в тесном пространстве глотки или она правда наткнулась на что-то влажное?
Она дернулась с такой силой, что верхняя часть тела Дианы приподнялась следом; Хейзел вскрикнула, на секунду ее показалось, что Диана ожила и нападает на нее.
На самом деле, она все еще контролировала движения Дианы. Они до сих пор были связаны. Хейзел встала, и Диана наклонилась вперед, повиснув, как огромная кукла чревовещателя, которую надели не той стороной.
Рука Хейзел застряла. Прикроватные часы показывали 11:10. Если Байрон собирался дать о себе знать в полдень, то время было самое неподходящее.
8
Джаспер вынырнул из глубокого сна как раз вовремя, чтобы успеть посмотреть начинающиеся в 11 вечера местные новости. Речь шла о нем.
«Совсем как пьета, – говорила на камеру пожилая женщина. Она вытянула руки, изображая, как Джаспер выходил из воды. – Один в один. Если бы Мария была Иисусом, а Иисус – дельфином. Этот парень вылитый Иисус!» Пьяный турист, евший мороженое на заднем плане, выкрикнул: «Ура, я в телике!»
Джаспер выругался, хотя понимал, что в сложившихся обстоятельствах ему есть за что сказать спасибо. После вечернего инцидента никто не пошел за ним следом в его номер в старом отеле (видимо, выпустить живого дельфина-афалину – неплохой отвлекающий маневр, если надо скрыться от толпы). Несмотря на трясущиеся от усталости ноги, Джасперу удалось сбежать после того, как он опустил дельфина на песок. Вокруг того сразу собралась толпа, и все решили, что Джаспер побежал за помощью.
Его окликнул только один низкоголосый очевидец, чье участие казалось искренним, хотя действовал он не из альтруизма. «Эй, парень, – сказал он – тебя, наверное, надо подбросить до центра спасения морских животных? У меня есть пляжный велик. Только подкинь мне немного на бензин».
Во всех выпусках новостей сообщалось, что дельфин в добром здравии – говорили, что он, вероятно, отбился от стаи и мог бы выброситься на берег, если бы неизвестный, получивший прозвище «Спаситель Дельфинов» ему не помог. Так Джаспера называли во всех новостных передачах. Получалось, что за последние пару часов он стал звездой интернета. Фотография Джаспера и дельфина с подписью «Ничего особенного» стала популярным мемом; выложенное в сеть пятисекундного видео, где он держит дельфина и произносит эту фразу, уже собрало миллионы просмотров.
Его еще не нашли, но люди хотели знать его имя. Он хорошо выглядел на фотографии – в липнущих к телу мокрых шортах. «А он довольно сексуален!» – сказала одна из ведущих, женщина с британским акцентом, комплимент от которой Джасперу польстил. Менее привлекательная корреспондентка выразилась более развернуто: «Возможно, мне следует надеть костюм дельфина и съездить в выходные на пляж. Журналистское расследование под прикрытием. Может, Спаситель Дельфинов появится, как Бэтман, если я притворюсь, что попала в беду?» Ее светловолосая коллега идею одобрила. «Верно. Притворись, что не дышишь. Посмотрим, вдруг он сделает тебе дыхание рот в рот?» Камеру перевели на ухмыляющегося продюсера с гарнитурой. «Хватит, вы двое, – сказал он. – Прекратите, пока не дошло до шуток про отверстия – дыхательные и все остальные».
Что за чертовщина творится со всеми людьми на планете? Хотел бы Джаспер знать. Но он понимал, что разгадать эту тайну ему не по силам, так что решил еще немного отдохнуть. Завтра нужно незаметно уехать, его ждет тяжелый день.
На следующее утро Джаспер, закатав рукав гостиничного халата, провел пальцами по выпуклым струпьям на месте дельфиньего укуса. В ближайшие месяцы придется наносить крем от загара, чтобы шрамы не бросались в глаза. Заостренные зубы вонзились так глубоко, что уплотнения обязательно появятся – цепочка крошечных шариков под кожей. Шрамы будут заметны как визуально, так и на ощупь.
Джаспер вздохнул. Настроение слегка подпортилось. По крайней мере он выжил. Но не мог не думать о том, как старательно каждую неделю тренировал запястья. У него были такие красивые мышцы-сгибатели. А теперь вот, пожалуйста.
Следы были еще свежими. Вероятно, они сойдут. Он – не отец, и руку Джаспера должна миновать судьба отцовской ноги, изуродованной паучьим укусом. Но красота означала безопасность, Джаспер прекрасно это знал. Его отец снова и снова влюблялся в красивых женщин, которые его бросали. У них была власть, потому что мужчины их хотели. Когда Джаспер был в старшем подростковом возрасте, для него это стало откровением – что он может начать тренироваться и вкладываться в свой внешний вид. Он понял, как жить, чтобы всегда оставаться человеком, который бросает сам и никогда не бывает брошенным.
Джаспер поставил вариться кофе и машинально открыл дверь, чтобы взять газету. Он прочел заголовок и уронил ее, потом наклонился, поднял и захлопнул дверь своего номера так быстро, как только мог.
«Заинтригованная нация жаждет установить личность Спасителя Дельфинов». Джаспер хотел посмотреть, что за местная газетенка оказалась у него в руках, а газета оказалась национальной.
Знала вся страна.
От одного побережья до другого люди просыпались, смотрели на фотографию Джаспера и спрашивали себя, не видели ли они или не общались ли они с кем-то похожим на него. Его анонимность оказалась под угрозой взлома.
Это была боевая тревога, требовавшая немедленных действий. Значит, ему предстояло распрощаться с волосами.
«У меня получится», – прошептал он, хотя сам не слишком-то в это верил. Он слышал о мужчине, который, чтобы спастись, отрезал себе застрявшую конечность. Тот парень отвлекал себя вдохновляющими мыслями о семье. Если отец Джаспера еще жив, они друг друга не узнают; Джасперу было семнадцать, и он был совсем тощий, когда он покинул дом – и с тех пор никогда не возвращался. Что его вдохновляло? Деньги, секс, комплименты. Все это доставалось ему в избытке во многом благодаря волосам. Почему-то казалось, что сбрить их – все равно что повредить свой пенис. Джаспер не понимал почему, но воспринимал именно так. Будет больно. Вероятно, фантомные боли его тоже ждут, и он будет чувствовать их, даже когда сядет в свой кабриолет.
Он включил бритву. В качестве мотивации он выбрал паранойю: он должен действовать быстро, в любой момент в дверь может постучать какой-нибудь ловкач-журналист, из-за тяжелого детства гоняющийся за новыми достижениями. Может, журналистов будет целая толпа. Наверное, они уже нашли Родинку, взяли у нее интервью и теперь едут в его отель. Он должен принципиально изменить внешность до того, как его найдут. Волос будет достаточно, чтобы журналисты усомнились и он смог сбежать, пока они проверяют свою информацию.
Сбрить бородку было проще всего: он часто ее подстригал, иногда – очень коротко. Приятно, что так его лицо будет лучше видно. Может быть, новая стрижка не ограничит количество его связей; просто изменит выборку. В течение следующего года, пока волосы не отрастут, он будет ориентироваться на женщин, которым нравятся гладковыбритые мужчины. Можно соврать, что он служил в армии.
Когда Джаспер закончил, он достал из мусорного ведра скомканный пакет из-под фастфуда и сгреб в него волосы, потом сунул его в свой чемодан. Он не знал, как в конце концов поступит с ними, но не хотел закапывать их, сжигать или делать что-то подобное. Когда-то он разводил на деньги женщину по имени Лила, сестра-близнец которой умерла от рака, когда они обе были подростками. Их родители сделали из ее праха брильянт и вставили его в кольцо. Возможно, Лила заложила это кольцо, чтобы выручить деньги после того, как он ее обокрал. Ему была неприятна эта мысль, он сомневался, что Лила так поступила. Как бы она договаривалась с ломбардщиком? «А вот кольцо с человеческим прахом»? Но, может, такое часто случается; может быть, многие люди ходят с брильянтами, которые они купили в ломбарде и которые на самом деле сделаны из праха. Джаспер решил, что не против иметь кольцо с пеплом своих волос. Может, оно бы давало ему силу – как волосы давали силу Самсону. Джаспер подумал о победах, которые он одержал с прошлой прической, обо всех женщинах, у которых тянул деньги. Длина его волос была своего рода линейкой, по которой он мог измерить свой прогресс на стезе мошенничества. Он не мог их просто выбросить. Возможно, ему будет не так грустно, если он сохранит волосы и будет возить их с собой. Можно помечтать, как однажды он поедет в клинику, где их смогут нарастить обратно.
Все будет хорошо. В основании позвоночника он все еще чувствовал крошечный узелок неприятных эмоций, и был риск, что он останется там на некоторое время, пока история со Спасителем Дельфинов не утихнет. Не помешает постоять под душем и быстро довести себя до оргазма перед поездкой – в качестве лекарства от тоски. Потом он отправится в путь.
Обычно во время мастурбации Джаспер отправлялся в чертоги разума, которые он называл Музеем трофеев. Там было всего несколько экспонатов, не имевших отношения к его любовным завоеваниям: любимые порноролики, подростковые перепихи, задницы, груди и животы, которые он видел на пляжах и которыми когда-то залюбовался, но обладательницы которых были или безденежными студентками, или погрязшими в долгах работницами среднего звена, или сами приехали на заработки. Все это вместе сливалось в коллаж, покрывавший стены, как обои, но роль обстановки комнаты исполняли, безусловно, женщины, с которыми Джаспер спал и от которых получил деньги; это сочетание делало воспоминание о них особенно привлекательным. Иногда ему хотелось позвонить им и сказать: «Я думаю о тебе всякий раз, когда дрочу. Я буду думать о тебе во время мастурбации до самой смерти». Из-за обиды женщины вряд ли были бы этим тронуты, но разве не приятно, что он по-прежнему поклоняется им в сексуальном плане? Разве это не доказательство, что он не такой плохой человек, каким они его, наверное, считают? Они, наверное, предполагали, что, заполучив их деньги, он никогда снова не вспомнит об обманутых любовницах. Но расставание с ними, напротив, особенно когда у него оставался их капитал, гарантировало, что Джаспер никогда их не забудет. Он никогда не забудет ни одну из своих побед.
Однако сейчас, в душе отеля, когда он прикасался к себе, ни один из этих образов не всплыл перед глазами.
Вместо этого было ощущение, как будто кто-то взломал телепрограмму. То, что передавали обычно, сменилось изображением дельфина. Образ сверкающей влажной серой кожи заполнил его разум; она казалась более гладкой, чем любое безупречно выбритое бедро. Джасперу даже захотелось провести по ней губами.
Джаспер замер, щелкнул костяшками пальцев и попытался начать заново. Велел себе выбрать конкретный объект и сосредоточиться на нем. Почему бы не остановиться на последней победе, Родинке, воспоминание о которой было еще так свежо и которую, может быть, злость из-за потери 401 тысячи долларов сделала еще более сексуальной? Он хорошо ее знал. Он подумал о том, как она приседает, опускаясь на него сверху, и неспешно ведет бедрами по кругу, запрокидывает голову и стонет; в такие моменты Джасперу нравилось смотреть на покрывающие ее тело родинки и мысленно соединять их в созвездия – он нашел несколько, которые могли вместе составить огромный треугольник (левое плечо, правая подмышка, и еще одна, большая и плоская, пониже пупка), а затем пытался найти очертания все более сложных форм, пока она медленно приближалась к оргазму. Родинка всегда была неторопливой, а о том, чтобы его женщины не кончали, конечно, не могло быть и речи. Не могло быть и речи о том, чтобы начать их торопить. Впрочем, все было в порядке; он умел себя развлечь: если посчитать маленькие красноватые родимые пятна между ее грудями и закрыть глаза на асимметрию, получался двенадцатигранник. Он воскресил в памяти приятное напряжение в паху, которое все росло и натягивалось, пока она двигалась на нем, а он представлял геометрические фигуры вокруг ее левой груди так, чтобы дойти до соска в момент эякуляции – это всегда был надежный способ кончить.
Но сейчас возбуждение так и не нахлынуло. Он не смог даже пробудить в себе интереса к этому образу. Джаспер быстро задвигал рукой, потом – медленно, наконец совсем убрал руку и несколько секунд барабанил пальцами по кафелю, давая члену время на перезагрузку. Сидящая верхом на нем Родинка не вызывала никаких эмоций. Но как только он опустил руку и сжал себя, в момент, когда его пальцы надавили на член, уши Джаспера заполнило дельфинье чириканье. Этот звук захлестнул его теплом, которое обычно растекалось по его телу от любовных женских стонов, и вызвал такую же дрожь, какую вызывали усердно трущиеся о него бедра Родинки.
Ему было так хорошо, что несмотря на вызывающий беспокойство звук, трудно было убрать руки. Джаспера испугало, что его тело так в этом нуждалось. На способности управлять собственным вожделением, в частности – скоростью достижения оргазма, основывалась вся его уверенность в завтрашнем дне. Кроме этого, все было нестабильно, ненадежно или плохо поддавалось контролю, но в этой сфере он властвовал безраздельно. Этим он зарабатывал себе на жизнь.
Но сейчас он чувствовал себя бессильным: единственное, чего он хотел – позволить волне удовольствия захлестнуть его, слышать этот звук, видеть, как сверкает дельфинье тело, полируемое пенящимися морскими волнами. Джаспер держал свой член и стоял неподвижно. Он боялся, что, стоит ему двинуть рукой, даже чтобы убрать ее, его настигнет оргазм. А потом беспокоиться стало бесполезно, потому что от него уже ничего не зависело. Он слышал собственные прерывистые стоны – в равной степени вызванные и наслаждением, и ужасом – которые отдавались эхом внутри душевой кабины.
Джаспер открыл глаза. Он чувствовал, что что-то капает со сводчатого потолка на его почти голую кожу головы. И хотя он знал, что это его собственная сперма, ощущение было такое, словно на него нагадила птица.
Он вышел из душа, соорудил на кровати из подушек возвышение и поставил платный порнофильм. У него только что был нелепейший оргазм, но еще один, нормальный, все может исправить. Наглядное пособие должно помочь избавиться от случайного межвидового влечения.
Он перемотал на самую жаркую сцену и смотрел минут пять, после чего отрицание и попытки мыслить позитивно и рационально сменились паникой.
Не то чтобы фильм сам по себе не был возбуждающим – еще каким! Но порно не будило в нем никаких чувств. Сцены жаркого лесбийского секса перетекли в энергичный тройничок, но с таким же успехом можно было смотреть зернистую съемку с камер наблюдения на парковке.
Набухший член безжизненно вытянулся на бедре. Он уже не был твердым, но сохранил размер и форму как при эрекции, и выглядел так, словно его надули, а теперь из него медленно выходит воздух. Его вид свидетельствовал о полном покое. Его вялость напоминала ту, которую чувствуешь после плотного ужина на День благодарения.
Поделиться книгой: