Помоги проекту - поделись книгой:
О журнале
В названии журнала его основатели хотели не только сообщить месторасположение редакции, но и обозначить уровень публикаций в издании, имя которого связано со столицей нашего возрожденного государства, также с одним из важнейших символов человеческой цивилизации в целом.
Иерусалимоцентричность журнала присутствует и в необычных — «топонимических» — названиях его разделов. В разделе «Львиные ворота» печатаются произведения авторов, живущих в Иерусалиме и окрестностях, в «Яффских воротах» — стихи и проза жителей Большого Тель-Авива, всего так называемого Гуш-Дана, а также прилегающих к нему Ашдода, Ашкелона, Нетании… Названия других разделов также связаны с соответствующими воротами Старого города, именами улиц и кварталов Иерусалима.
Первый номер журнала вышел в мае 1999 года. Несмотря на то, что издание наше посвящено, в основном, современной израильской литературе на русском языке, а может быть, именно благодаря этому, за прошедшее время «ИЖ», как отмечают читатели и профессиональные критики, стал вровень с ведущими «толстыми» литературными журналами, имеющими гораздо более продолжительную историю.
Среди наших постоянных авторов — Елена Аксельрод, Наум Басовский, Геннадий Беззубов, Илья Беркович, Ася Векслер, Илья Бокштейн, Семён Гринберг, Игорь Губерман, Анатолий Добрович, Лорина Дымова, Марк Зайчик, Михаил Зив, Елена Игнатова, Феликс Кандель, Григорий Канович, Арнольд Каштанов, Юлий Ким, Игорь Коган, Зоя Копельман, Феликс Кривин, Семён Крайтман, Леонид Левинзон, Эли Люксембург, Елена Макарова, Давид Маркиш, Петр Межурицкий, Рената Муха, Сергей Никольский, Дина Рубина, Зинаида Палванова, Морис Симашко, Алекс Тарн, Роман Тименчик, Владимир Фромер, Светлана Шенбрунн и другие израильские русскоязычные литераторы, завоевавшие признание в стране и за рубежом.
В журнале представлены и зарубежные известные прозаики, поэты, литературоведы из России, США и других стран — Степан Балакин, Татьяна Бек, Владимир Болотин, Леонид Гиршович, Александр Городницкий, Андрей Грицман, Владимир Друк, Леонид Кацис, Владимир Корнилов, Александр Лайко, Вадим Левин, Виктор Луферов, Шимон Маркиш, Александр Ревич, Дмитрий Сухарев, Александр Файнберг, Илья Фаликов, Ольга Чикина, Олег Чухонцев, Михаил Щербаков, Асар Эппель…
Большое внимание «ИЖ» уделяет ивритской литературе. Это новые переложения и литературоведческие исследования текстов ТАНАХа, (раздел «Город Давида»; в нем также печатаются материалы об истории города) и произведения израильских классиков ХХ века — Шай Агнон, Йеуда Амихай, Ури Цви Гринберг, Ханох Левин, Биньямин Тамуз… В журнале, в переводе на русский язык, публикуется также проза и поэзия наших современников — Иегудит Кацир, Эдгар Керет, Эйнат Якир…
Почти в каждом номере (раздел «Улица Бецалель») мы представляем графику и живопись бывших российских, а ныне — израильских художников. В 2001 году вышел специальный выпуск “Иерусалимского журнала” (на русском, иврите и английском), в котором представлена не только, но и живопись и графика 27 современных израильских художников-репатриантов.
В нынешнем году — в Иерусалиме!
Григорий Никифорович
К вопросу о научном ганнибаловедении
Н. В. Гоголь. «Ревизор», действие первое, явление V
Сначала так не было.
Первое же печатное сообщение о смерти Пушкина вызвало неудовольствие министра народного просвещения графа С. С. Уварова: «Писать стишки не значит еще проходить великое поприще!»
Через полвека другой граф, Л. Н. Толстой, сочувственно изобразил удивление человека из народа, узнающего об открытии в Москве памятника Пушкину, вся заслуга которого «только в том, что он писал стихи о любви, часто очень неприличные».
Но — к тому времени поэт и критик Аполлон Григорьев уже успел четко сформулировать: «Пушкин — наше всё», а писатель Ф. М. Достоевский пошел еще дальше.
В знаменитой пушкинской речи он провозгласил всечеловечность Пушкина как национального гения и многозначительно заметил: «Для настоящего русского Европа и удел всего великого арийского племени так же дороги, как и сама Россия…»
Основание мемориальному объекту «Пушкин» было положено. Робкое предупреждение поэта, что вне своего творчества «…меж детей ничтожных мира, / Быть может, всех ничтожней он», в расчет не принималось.
Монумент (мавзолей, саркофаг — нужное подчеркнуть) кумиру имел целью прославление образцового русского человека — «Пушкина» — идеального во всех деталях, включая родословную.
А в ней была особая изюминка — один из прадедов по материнской линии, арап Петра Великого, генерал-аншеф Абрам Ганнибал. Для пушкинистов, жрецов свежевозникшей науки, крестник Петра оказался просто благодатью Божьей.
Вокруг происхождения арапа немедленно закипели оживленные дискуссии, появились многочисленные гипотезы, было написано немалое количество статей, монографий, проведены десятки научных конференций, защищены диссертации и получены ученые звания, состоялись многие зарубежные поездки за казенный счет и осуществились прочие приятности жизни — и так продолжается до сих пор.
Не беда, что надежных сведений о родине Абрама Ганнибала и его жизни до того, как он очутился в России, попросту нет — смутные воспоминания (или выдумки) пожилого военного инженера о своем детстве такими считаться никак не могут.
В какой-нибудь другой науке отсутствие исходных данных остановило бы исследователей — но не в пушкинистике.
Наоборот, теперь можно было не ограничивать свободу научной мысли — конечно, в соответствии с современными этой мысли правилами политкорректности.
Например, виднейший географ и антрополог Д. Н. Анучин к столетию со дня рождения поэта выпустил работу «А. С. Пушкин. Антропологический этюд», где доказывал, что Ганнибал — не негр, а эфиоп. Пушкин, правда, эти понятия не различал, но в конце позапрошлого века наука считала африканских негров расой, неспособной к какой бы то ни было умственной деятельности, а эфиопы относились к другой расе, хоть и не вполне арийской, но хамито-семитской. Эфиопское происхождение Ганнибала вытекало из того, что его правнук был немного похож на тамошних жителей (достоверных портретов прадеда не сохранилось, но для пушкинистики это не препятствие) и одновременно на некоторых евреев.
Другой крупный ученый, киевский психиатр И. А. Сикорский (он был экспертом обвинения на процессе Бейлиса) в конкурирующей статье «Антропологическая и психологическая генеалогия Пушкина» тогда же признал поэта «белым человеком в расовом смысле слова», а самого Ганнибала — негром, но уж никак не хамито-семитом.
Через сто лет вектор политкорректности изменился — и питомец Сорбонны, африканец Д. Гнамманку опубликовал в «Вестнике Российской академии наук» свое открытие: родной город Ганнибала находился в нынешнем Камеруне, а стало быть, он — самый настоящий негр, а вовсе не эфиоп.
Неправда, эфиоп, и даже фалаш, то есть исповедующий иудаизм, смело заявили самые новейшие исследователи…
В общем, к двадцать первому веку выяснилось, что стать пушкинистом не так уж трудно, а гипотеза о караимском происхождении прадеда Пушкина, выдвинутая харьковским энтузиастом А. Зинухиным, ничуть не хуже всех прочих. Ее-то и обсуждает в эссе «Тайна, покрытая лаком» писатель Фридрих Горенштейн.
Последние публицистические произведения Горенштейна — а «Тайна» была закончена в 2001 году, за считанные месяцы до его кончины, — обычно публиковались в маленьком берлинском журнале «Зеркало загадок», издаваемом под руководством Мины Полянской. Это эссе, однако, было журналом отвергнуто из оправданного опасения, что кто-то из общих знакомых может обидеться, отнеся колкости писателя на свой счет.
Ведь публицистика Горенштейна — нелицеприятная и порой язвительная — была совсем не похожа на его глубокую психологическую прозу.
Вот и в этот раз от автора пьесы «Детоубийца» — написанной именно о петровской эпохе — было бы естественно ожидать тщательного анализа очередной исторической версии.
Однако в «Тайне» Горенштейн оборачивается совсем другой гранью — безжалостной иронией и издевкой над чугунной серьезностью академического пушкинизма.
Отсюда и отсылки к Остапу Бендеру, и насмешки над «книжной пылью», поднятой Владимиром Набоковым, и лирический образ провинциального памятника Пушкину, с козами, пасущимися у подножья, и сомнительная история о хитрых евреях, выкупивших войско Петра после неудачного Прутского похода.
А почему бы и нет — ведь эта байка вполне под стать остальному научному ганнибаловедению.
Поэтому «караимскую гипотезу» Горенштейн использовал в основном для насыщенной сарказмом дискуссии с оппонентами, принимающими всевозможные россказни о происхождении Абрама Ганнибала за чистую монету. Досталось и «русским псевдонимам еврейского происхождения», озабоченным кошмарной перспективой: не дай Бог о нас подумают, что евреи хотят присвоить себе русского Пушкина.
Можно представить себе, как обрушился бы на этих перестраховщиков Горенштейн — он когда-то назвал такую психологию «гетто-комплексом», — если бы относился к их рассуждениям всерьез. Но ученые-ганнибаловеды — в том числе и еврейские — заслуживали лишь ехидной насмешки, которой Горенштейн и ограничился.
Интересно, что бы он сказал, например, о литературоведах, уверяющих, что евреем был Лермонтов — на том единственном основании, что личным врачом бабки поэта состоял французский еврей Ансельм Леви?
Конечно, Горенштейн не был бы Горенштейном, если бы не рассыпал в своем эссе и вполне здравые и интересные соображения — притом не обязательно имеющие отношение к Пушкину. И все же достаточно посмотреть на эпиграф, предваряющий «Тайну, покрытую лаком», и на пушкинское четверостишие, ее завершающее, чтобы безошибочно отнести это произведение к веселому жанру стеба, отнюдь не чуждому и самому Пушкину.
Впрочем, нынешние филологи-стебоведы (или стебологи?), прямые наследники пушкинистов, наверное, будут возражать: ведь по-научному стеб — это
Горенштейна на них нет…
Фридрих Горенштейн
Тайна, покрытая лаком
О предке A. C. Пушкина А. П. Ганнибале с материализацией духов и раздачей слонов
Народный анекдот
A. C. Пушкин
I
Я понимаю, что всякая наука, также и пушкиноведение, дело серьезное и требует к себе серьезного отношения. Я, конечно, не пушкиновед. Обыкновенный любитель сочинений A. C. Пушкина, также его идей, мыслей, чувств, которые принимаю умом и сердцем. Конечно, не сплошь и не вслепую. Принимаю и то, что сказано о Пушкине, хоть также не сплошь и не вслепую. А, например, очерк Ф. М. Достоевского «Пушкин», произнесенный в виде речи 8 июня 1880 года в Обществе любителей российской словесности, вовсе не принимаю. Она, эта речь, на мой взгляд, антипушкинская. Достоевский навязывает Пушкину свои, чуждые Пушкину взгляды и по-своему, антипушкински толкует образы Пушкина. В частности, резко отрицательно, как отрицательный персонаж, Евгения Онегина, и есть намеки, что нигилист Онегин — некое предвидение Бесов. Речь, как сказано, вызвала восхищение слушателей, подношение Достоевскому венка и избрание почетным членом Общества. Но известно также, что на следующий день, еще раз вдумчиво ознакомившись с очерком, иные как бы опомнились: чем же мы восхищались? Ведь тут много чуждого нам и нашему представлению о Пушкине. [...] Любите Пушкина, но не разбивайте при этом лоб, как перед зацелованной иконой. Пушкина это, пожалуй, даже рассердило бы. [...]
«Анекдоты» в переводе с греческого — неизданные. Анекдотами византийский историк Прокопий называет, в противоположность официальной истории, секретную историю, содержащую скандальные рассказы о разных придворных тайнах, в смысле интересных случаев с историческими лицами и вообще юмористические происшествия. В науке, особенно исторической, такие анекдоты нередко называют гипотезами, то есть научно обоснованными предположениями, выдвигаемыми для объяснения каких-либо явлений и требующими проверки на опыте и подтверждения фактами для того, чтобы стать достоверной теорией. Впрочем, гипотезы, как и анекдоты, бывают разные. Если возьмем первооснову, то есть происхождение Земли, есть гипотеза, по которой Земля вместе со всей Солнечной системой образовалась в результате некоего космического взрыва, а есть гипотеза, по которой Земля покоится на трех китах, вариант — на трех слонах. И в первом, и во втором случае — это гипотезы. А какая из них более верна, требует, на мой взгляд, опыта Шерлока Холмса, то есть без логики и без дедуктивного метода не обойтись. И вот почти одновременно я, отнюдь не пушкинист, обычный любитель, ознакомился с двумя противоположными гипотезами о происхождении А. П. Ганнибала, предка Пушкина по материнской линии.
По первой гипотезе, впрочем, и ранее мне известной, хоть в подробности не вникал, Ганнибал, то есть Пушкин по материнской линии, — эфиоп (вариант — негр), попавший в рабство и привезенный в Турцию. По другой гипотезе, Ганнибал, то есть Пушкин, — караим, то есть еврей из секты караимов (книжников), секты, не признающей раввинов, а только святые книги. Секта эта появилась в Приазовье еще при хазарах в VII–X веках. От себя добавлю, что еврейское племя Раша появилось на юге, то есть в Крыму, еще в I веке при римлянах, и если апостол Андрей действительно приходил крестить, то в первую очередь, согласно указанию Христа апостолам, он приходил к еврейским отщепенцам, то есть к Раша. [...]
Обе гипотезы, конечно, находятся в неравном положении. Первая, африканская — эфиопская, вариант — негритянская, почти уже не гипотеза — теория. Тома книг за ней, столетия за ней. Сам Ганнибал Абрам Петрович за ней стоит, более того, он ее основатель. И уж совсем, казалось бы, неоспоримо — сам Александр Сергеевич Пушкин с мосье Онегиным стоят. В «Евгении Онегине»:
Так же и в романе «Арап Петра Великого»; так же острополемическая «Моя родословная», стихотворная перепалка с недоброжелателями типа Булгарина. Но… Но недаром же Пушкин сказал: «Господи, сохрани меня от друзей. С врагами я сам справлюсь». Пророчески сказал. Я думаю, что и поныне иные «друзья» Пушкина, если иметь в виду восторженно молящихся на его икону пушкинистов, профессиональных и любителей, губят, то есть затемняют правду о Пушкине, не давая прояснить тайну, заливая ее лаком славословия. Известно, что мрак, покрывающий тайны, может рассеяться. Но лак приходится соскабливать, и это гораздо трудней, тем более если лакировщики так имениты и в большинстве, к которому, конечно, примкнуть выгодней.
Я слышал, что некто из таких примкнувших к пушкинистам-«большевикам» высказался где-то примерно так: «Из Пушкина хотели сделать еврея, но ничего из этого не получилось». Кто хотел сделать? Что значит «хотели сделать»? Глупо и безнравственно сказал. Некто, кстати, из русских псевдонимов еврейского происхождения. [...] А вот сделали из Пушкина эфиопа, вариант — негра. Получилось ли?
Моя задача не утверждать караимскую гипотезу, хотя она мне кажется гораздо более разумной, и не потому, что я хочу сделать из Пушкина еврея — логика, дедуктивный метод Шерлока Холмса то подсказывает. Однако хотите опровергать — то не ко мне, а, например, к скромному, неизвестному мне прежде харьковскому историку Александру Зинухову, очерк-версия которого был опубликован в московской газете «Совершенно секретно», № 6, 2001 год. Я же попытаюсь кратко указать на несоответствия и нелепости, подчас анекдотические, которые обнаруживаются в очерке Надежды Брагинской «Загадки Ганнибала», опубликованном в нью-йоркском журнале «Слово» № 29–30, и в ее очерке [...] «Откуда родом Ганнибал», опубликованном в берлинском журнале «Зеркало Загадок» № 4. Надежда Брагинская всего лишь добросовестный популяризатор чужих африканских версий-гипотез о происхождении Ганнибала, ныне в определенных кругах пушкинистов ставших почти теорией. Ибо слишком уж велик авторитет этих сторонников африканского происхождения. Издавна, вплоть до самого виновника, из-за которого весь сыр-бор, Александра Сергеевича Пушкина.
А с некоторых пор также и Владимир Владимирович Набоков в своих комментариях к роману А. С. Пушкина «Евгений Онегин» к тому руку приложил. Толстенный том, которому отданы чуть ли не пятнадцать лет. «Кабинетный подвиг» называет это свое деяние В. Набоков. «Россия должна будет поклониться мне в ножки (когда-нибудь) за все то, что я сделал по отношению к ее небольшой по объему, но замечательной по качеству словесности». В общем, я памятник себе воздвиг, к нему не зарастет народная тропа. Не знаю, как народная, но тропа современной интеллигенции и ставящих эрудицию и умение писать по-книжному превыше всего, превыше, конечно, той поэзии, которая, по Пушкину, должна быть глуповатой, и превыше, конечно, русской речи с ошибками:
Набоков пишет правильно, умело, без ошибок, по-кабинетному. Но когда материал внекабинетен, жизненно пережит автором, то такие книги мне лично по душе. Однако таких книг две-три, отдельные рассказы… В основном же, в том числе и нашумевшая «Лолита», «кабинетный подвиг», не вызывает моего чрезмерного восхищения. Потому на тропе, ведущей к памятнику Набокова, который он сам себе воздвиг, моих следов мало. Это мое дело и мое право, это мой вкус, которого я никому не навязываю. Уж конечно, в ножки, даже и самому Пушкину, кланяться не собираюсь.
Да Пушкин этого и не просил, этого и не хотел. «Хвалу и клевету приемли равнодушно», — советовал Пушкин иным. Но насчет клеветы, к великому сожалению, совету своему не внял. А вот насчет хвалы, я думаю, внял. Сам себя, конечно, хвалил. «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» И памятник себе возводил. «Любите самого себя!» — так в «Евгении Онегине». Своему другу лицейскому, Горчакову, говорил: «Когда меня хвалят, мне все равно. А когда ругают — не все равно». «Значит, тебе не все равно, когда тебя хвалят», — сказал Горчаков. Нет, Горчаков не разобрался в психологии Пушкина, который обладал чувством творца в самом высоком смысле, то есть Божьем. К проклятиям в свой адрес Бог не равнодушен. За проклятия в свой адрес Бог рано или поздно, так или иначе, при жизни или после жизни, наказывает. Вот к славословию в свой адрес, я думаю, Бог равнодушен. Не Бог требует, чтоб ему кланялись, а те, кто пониже. Часто самозванцы от имени Бога вещают. Инквизиторы разные, фарисеи, книжники… [...]
Набокова, как известно, в советское время много и несправедливо критиковали. Хотя в отношении снобизма, иной раз переходящего в цинизм, — справедливо. Ныне, в послеперестроечной России, — все наоборот. В оккультных набоковских обществах за каждую строчку в ножки кланяются, как Набоков и мечтал. Хорошо еще, что Набоков не прокомментировал «Гавриилиаду», тем более «Луку Мудищева», при его-то, Набокова, научной кабинетной дотошности и пунктуальности. Но — к делу, то есть к набоковскому Абраму Ганнибалу.
Набоков, конечно, «африканец» — караимская гипотеза, кажется, ему неизвестна, иначе, думаю, он как-то на нее бы откликнулся. Очевидно, она до него не дошла или в его время не существовала. Надо сказать, что к кому бы ни обратиться по африканской гипотезе, все от мала до велика начинают плясать от прошения Ганнибала и следующей за этим прошением «Немецкой биографии», то есть гипотеза держится на этих двух африканских слонах. Прежде слоны были абиссинскими. Ныне, по новейшему методу, они перекочевали за тысячу километров на берега озера Чад, поэтому вопрос первый — насколько эти оба слона достоверны. Не резиновые ли, не надутые ли воздухом? Первооснова — прошение Абрама Ганнибала. [...] Итак, в прошении — жанр бумаги важен — Абрам Петрович пишет:
«Родом я, нижайший, из Африки, тамошнего знатного дворянства. Родился во владениях отца моего, городе Лагоне, который и кроме того имел под собой еще два города…» Тут обычно обрывают текст. У Брагинской есть еще одна фраза текста через многоточие: «…На дворянство диплома и герба не имел, понеже в Африке такого обыкновения нет». Но это еще куда ни шло. Хуже, что ничего не сказано о том, что сведения в прошении были признаны по сути недостоверными. Прошение было подано Ганнибалом в Сенат с явно корыстной целью получить не только дворянство, но и княжеский титул, поскольку город Лагон имел под собой еще два города. Сенат, куда прошение было подано, и императрица Елизавета отказали. И то, что об том ни слова даже у дотошного Набокова, по крайней мере странно. Трудно себе представить, что это было неизвестно Набокову. Да и другим авторам-«африканцам», среди которых и весьма именитые.
А узнал я об отказе, опять же, из очерка скромного харьковского историка Александра Зинухова. «Рассказы Абрама Петровича Ганнибала о его благородном африканском происхождении на веру не взяты. Цену им знали… Таким образом, в момент рождения А. С. Пушкина его мать Надежда Осиповна (Иосифовна) и вся Ганнибалова родня дворянами не были… Только после смерти Ганнибала его дети получили грамоту о дворянстве. При этом замечено, что происхождение их “покрыто неизвестностью”». Иными словами — мраком. Впоследствии мрак этот был заменен лаком, происхождение отлакировано. И сам Александр Сергеевич Пушкин принял участие в том лакировании. Меж тем дворянство Ганнибалами получено не на основании прошения, а как землевладельцами Псковской губернии. Княжеский титул так и не был получен. Титул, который должен был быть, если бы признали достоверным Лагон, имеющий под собой два города, то есть княжество. Однако, может быть, Сенат и императрица Елизавета поступили несправедливо? Ведь помимо «слона» — прошения — существует и второй, на котором держится «африканство» Пушкина: «Немецкая биография».
О «Немецкой биографии» у Набокова сказано: «В ней есть подробности вроде отдельных имен и дат, которые мог помнить только Ганнибал; и при этом в ней много такого, что противоречит или историческим документам (например, прошению самого Ганнибала), или элементарной логике и явно вставлено биографом с расчетом подправить историю, заполнить пробелы и истолковать лестным для героя (хотя, в сущности, нелепым) образом то или иное событие его жизни. Поэтому я считаю, что кто бы ни состряпал эту гротескную подделку, он (или она) своими глазами видел(а) какие-то автобиографические наброски самого Ганнибала». (Иными словами, по Набокову, гротескность относится и к самому Ганнибалу.) «В немецком языке, по-моему, узнается житель Риги или Ревеля. Возможно, автором был кто-то из ливонских или скандинавских родственников г-жи Ганнибал (урожденной Шеберг). Скверная грамматика, по-видимому, исключает авторство профессионального генеалога». Несколько ранее о биографии у Набокова сказано, что она написана «убористым готическим почерком на высокопарном и цветистом, но не слишком грамотном немецком». Притом, пишет Набоков, «пушкинское примечание 11 к «Евгению Онегину» основано преимущественно на этой биографии, но с деталями, прибавленными из семейных преданий или романтических фантазий».
Вот именно. В области исторической достоверности Александр Сергеевич Пушкин авторитетом не является, даже наоборот. И в произведениях гораздо более художественно значимых, чем родословная Пушкина и Ганнибала или неоконченный исторический роман «Арап Петра Великого», в «Моцарте и Сальери», например, или в «Борисе Годунове» исторической правдой пожертвовал. В «Моцарте и Сальери» Пушкин воспользовался сомнительным анекдотом из лейпцигской немецкой «Всеобщей музыкальной газеты», перепечатанным русской прессой, где сказано, что Сальери признался на исповеди некоему монаху в отравлении Моцарта. [...] Еще более исторически недостоверен «Борис Годунов», хоть тут Пушкина оправдывает отсутствие документов, умышленно скрытых пристрастными Романовыми, в задачи которых входило оклеветать Годунова. Был придворный Карамзин, и более ничего. Пушкин пошел вслед за карамзинской «Историей государства Российского». Тут уж не отравленный Моцарт, а «кровавые мальчики», царевич Дмитрий, будто бы зарезанный по приказу Годунова. Годунову, однако, не было никакой надобности резать «кровавого мальчика», поскольку он, этот «кровавый мальчик», был по церковному обряду незаконный, побочный. И по закону никаких прав на трон не имел. Как известно, все присутствовавшие при смерти «кровавого мальчика» единогласно показали, что он сам себя зарезал при эпилептическом припадке, играя в ножики. России еще этого кровавого эпилептика на троне не хватало.
Так обстоит дело с историческими сочинениями Пушкина. Когда же дело касается собственной личной истории, собственной родословной, то исторической правды от Пушкина ждать не приходится. Особенно в запальчивой перепалке со злобствующими недругами типа Булгарина. У Фаддея Булгарина была своя версия появления Ганнибала в России, не африканская, не караимская — морская.
Поделиться книгой: