Помоги проекту - поделись книгой:
Фридрих ГОРЕНШТЕЙН
Астрахань - чёрная икра
Юрий Векслер. Специалист по России
Давая в Москве в 1991 году интервью Виктору Ерофееву, на вопрос: «Ты живёшь сейчас с немецким паспортом, в Берлине, и как ты себя ощущаешь, каким писателем: еврейским, русским, немецким?», Фридрих Горенштейн ответил:
Доказать, что он «специалист по Германии», Горенштейн не успел, хотя специалистом был несомненно, о чём говорит его публицистика и начатая пьеса о Гитлере, но то, что он «специалист по России» он доказал всем своим творчеством…
Одним из таких доказательств (хотя нужно ли Горенштейну что-то кому-то доказывать?) стала повесть «Астрахань — чёрная икра», написанная в Берлине в 1983 году и до сих пор нигде не публиковавшаяся полностью (в 2017 году на одном из интернет-порталов была выложена первая глава).
Уехав в 1980 году из СССР, Горенштейн, помимо прочего, распрощался ещё и с Волгой (что отразилось в его также берлинской повести 1988 года «Последнее лето на Волге). В этой повести, есть, как представляется, автобиографический фрагмент. В самом начале рассказчик говорит: «Лет десять назад попав в эти места, на верхнюю русскую Волгу, я более не ездил на традиционные — престижные, обжитые — курорты, а лето за летом приезжал сюда». Уже будучи смертельно больным, Горенштейн говорил, что мечтает, живя постоянно в Берлине, иметь возможность на несколько месяцев в году уезжать на Волгу, в какой-нибудь маленький волжский городок… «Астрахань — чёрная икра» тоже порождена этой влюблённостью Горенштейна, хотя Волга здесь другая.
Почему писатель, закончив повесть, отложил её и не предлагал в печать? Можно только выдвигать предположения. Но важно то, что в его архивах нет ни намёка на нежелание печатать «Астрахань…», поэтому публикация в «Берлин.Берега» никоим образом не нарушает волю Горенштейна.
Важно и другое. Имеются веские основания предполагать, что «Астрахань — чёрная икра» связана с последним романом Горенштейна, который называется «Верёвочная книга». Это огромный исторический текст, одновременно, следуя примеру любимого Горенштейном «Дон Кихота», представляющий собой пародию на исторический роман. «Верёвочная книга», которая писалась с марта 1999 по июль 2001 годов, находится в архиве в виде законченной рукописи, оставаясь, тем не менее, неизвестной читателю. Причина — в труднораспознаваемом почерке автора, что до крайности затрудняет расшифровку. Если верить первому биографу Горенштейна Мине Полянской, есть в «Верёвочной книге» роман в романе — сочинение под названием «Крим-брюле», криминальная история вокруг добычи икры в Астрахани. Смеем предположить, что, написав повесть «Астрахань — чёрная икра», Горенштейн увидел в материале бóльшие возможности, и вскоре у него уже забрезжил замысел «Верёвочной книги», точнее, её детективной части (кстати, словом «Крим-брюле» называлась рубрика криминальной хроники в одной из астраханских газет, и это название писатель творчески позаимствовал).
Но это объяснение, почему Горенштейн отложил публикацию «Астрахани…», конечно, не более чем гипотеза.
Есть ещё один фактор, говорящий в пользу предположения о связи повести и романа. В повести немало уделено внимания фигуре Ленина, являющейся одной из важнейших в «Верёвочной книге».
Ленин интересовал Горенштейна, ибо его интересовала русская история. О Ленине он написал сценарий, который, к огорчению автора, не был реализован режиссёром Юлием Карасиком. О Ленине, точнее, о склоке вокруг сценария о нём, Горенштейном был написан прекрасный рассказ «Искра».
Начинал Горенштейн и работу над сценарием о Фанни Каплан для Семёна Арановича.
А в повести «Астрахань — чёрная икра» содержатся и неоднократные упоминания Ленина, и некоторые факты о нём, а ещё есть один интригующий пассаж:
Интересно, докопался ли Фридрих Горенштейн до собственной поэзии и правды в творческом исследовании личности Ленина в «Верёвочной книге», своём последнем романе?
Но, как бы то ни было, установить подлинные связи повести «Астрахань — чёрная икра» и «Верёвочной книги» ещё только предстоит исследователям.
Дмитрий Вачедин. Повесть Фридриха Горенштейна как спиритический сеанс
Сорокалетний сценарист едет в Астрахань по приглашению местного начальника — в обмен на несколько дней в санатории и гастрономический «икорный» тур по Волге на теплоходе сценарист должен неким образом помочь дочери начальника. Какой год — неважно: семидесятые, но год может быть любым, хотя бы и нынешним. В Астрахани обычный окраинный феодализм — государство тут опирается на сложную систему из коррупции и репрессии, личные связи заменяют законы. Читается всё местами не просто современно, но ультрасовременно, словно смотришь фильм Навального про икорную коррупцию на Волге.
Однако Фридрих Горенштейн не обвиняет власть, вернее власть виновата не более чем каждый из нас — человек изначально испорчен, он как заражённый спорами «чужих» астронавт носит в себе желудок, половой инстинкт, стремление к бессмысленной жестокости. Секс, алкоголь, бесконечные тарелки чёрной икры, сопровождающие путешествие сценариста, его компромиссы с собой, его ненависть к своей плоти, разрешаются в конце ярким и полным мучительной самоиронии образом — сценарист стреляет из игрушечной винтовки вверх, на девятый этаж, где, согласно правилам детской игры, живёт Брежнев. Стреляет в Брежнева, чтобы не выстрелить в себя. Бунт, но бунт игрушечный. Игрушечный, но настоящий. «Мы, люди интеллекта, по сути реально живём лишь в мыслях своих. В любых практических деяниях мы лишь играем. Правда иногда играем и до боли, и до крови, и до смерти», — объясняет он.
Однако одним только описанием двойной, отражающейся друг в друге, патологии — патологии власти и патологии физиологии — повесть не исчерпывается. Она написана в 1983 году, опубликована не была, её автор умер в Берлине в 2002 году. Хотим мы этого или нет, но сейчас, при первой публикации, голос Горенштейна доносится до нас голосом с того света. Это путешествие ещё и загробное — посмотрите, какой призрачной, миражной, потусторонней представляется нам астраханская Азия. Посмотрите, как пляшут вокруг русские бесы — матросы- браконьеры Хрипушин и Бычков, как снимает с себя одежду на топком островке прекрасная Томочка с острым носиком, как вставляют в задний проход всесильному Ивану Андреевичу компресс из чёрной икры. Больные, горячечные фантазии — не то конрадовское «Сердце тьмы», не то спуск Геракла в Аид.
Хотя бы из-за того, что голоса «оттуда» доносятся не столь часто или потому, что сам факт публикации в нашем журнале молчавшего более тридцати лет текста представляется чудом, стоит отнестись к этой повести со всей серьезностью: что хочет сказать нам Горенштейн, заставляя своего героя пить, произносить за браконьерским столом речи о вине человека перед всеми живыми существами, стыдиться этих речей, по- чеховски метаться между презрением и жалостью, вожделеть Томочку, отвергать Томочку, брать в руки игрушечное ружьё? Человек, чтобы остаться человеком, должен заниматься «тяжёлым многосторонним духовным трудом», говорит Горенштейн. Человек несёт «коллективную ответственность за всё человеческое», и это тяжело, говорит Горенштейн. Волга впадает в Каспийское море, говорит Горенштейн, и попавший как раз в это место его герой неизбежно попадает внутрь чеховской фразы, где в третьем акте стреляет игрушечное ружьё, а люди слабы, хоть и стараются.
В итоге «распятый на балыке» сценарист Горенштейн лишил проблему трагического разрыва между духом и плотью радикально и навсегда — уехал в Западный Берлин. В девяностые в России вспомнили, кажется, всех уехавших — но Горенштейна не вспомнили. Даже когда стоишь возле его могилы на еврейском кладбище в районе Вайсензее, кажется, что он не тут, уехал в поездку и оттуда ещё напишет. Почти уверен, что так оно и будет. Будем ждать.
Астрахань - чёрная икра
Записки путешественника
Из проекта графа Платона Александровича Зубова, фаворита императрицы Екатерины II
Стендаль. «Рим, Неаполь и Флоренция. Путешествие по Италии»
1.
Вечернее астраханское солнце, красное тяжёлое солнце пустыни, опускается над Волгой.
Стыдно признаться, но я, человек более чем средних лет, вдоволь поживший, столичный интеллигент с положением в обществе, защищённый сатирическим цинизмом от возвышенных нравственных понятий, испытываю сейчас истинно детский, первобытный страх. Тот самый страх перед тёмной комнатой, снами, явлениями природы, который и внушил человеку основополагающие нравственные правила задолго до появления сознания, философии, религиозных построений. Ребёнка и дикаря успокаивает голос матери или колдуна потому, что сознание их бывает встревожено лишь внешними причинами, ибо ребёнок и дикарь сами есть часть пугающей их среды, как рыба есть часть реки, а зверь есть часть леса. Для нас же, людей культуры и цивилизации, особенно в её крайних материальных формах, мир, по-моему, во всех его проявлениях, вплоть до космических, есть часть нашего мозга. Мозг наш и есть среда обитания нашего, нами же самими созданная. Можно восхищаться высокими талантами Человека, петь восторженные гимны его гениям, которые внутри Божьего мира сотворили свой собственный, свою твердь, свою хлябь, свою тьму, свой свет, однако при этом нельзя не признать искусственность, неорганичность этого рукотворного мира. Рыбе в реке и зверю в лесу живётся куда более комфортабельно, чем человеку в мозгу своём, где нет ни мягких тенистых заводей, ни пахучих кустарников.
Таковы эпические мысли, внушённые мне, одинокому путнику, одиноким солнцем пустыни. Впрочем, будь я в этот астраханский вечер и не так одинок, не так по-детски забыт всеми в этом бревенчатом домике на левом берегу Волги, глинисто-песчаном, низовом, будь я обласкан и развлечён приятной мне женщиной или беседой со столичным другом, то и тогда опускающееся астраханское солнце внушило бы мне мысли эпические. Однако это был бы эпос управляемый, оперно-героический, мужской.
Сидеть бы с молодой женщиной у скрипучего, распахнутого окна-рамы, в котором заключено это солнце пустыни и эта серо-чёрная всемирно известная волжская вода, этот пахнущий гнилью и нефтью национальный символ России, сидеть и видеть, как под воздействием быстро гаснущего дня всё это напоминает водный мираж в пустыне. Сидеть бы так с молодой женщиной и, чувствуя, как дрожат в моей горячей ладони её ледяные пальчики, разжигать женскую слабость рассказами о тысячелетнем напоре Азии на Европу. Напоре через астраханский пролом, через астраханское окно из Азии в Европу.
Гунны, хазары, монголы — конский топот истории со II по XIII век, по солончаковой, полынной степи, серо-жёлтой, каменной в засуху, но разбухающей, вязкой, топкой от дождей. Я пугал бы молодую женщину кошмарными именами тех, кто вёл с Русью борьбу за Волгу, ибо Волга была силой многих народов и без этой силы не прожить и не выжить было ни Руси Святослава, ни Мамаевой Руси. Я рассказал бы ей о тюркской коннице варварской империи[1] янгикентских[2] ябгу[3], о страшных ранах, причиняемых колющим и режущим антигуманным оружием тех времён, о неудачных каспийских походах руссов через Волго-Донской волок и о том, наконец, как в Нижнем Поволжье под Саркелом, ныне Белой Вяжей[4], закалённая в боях русская пехота князя Святослава (лапти под командой сапог) одержала идеологическую победу, остановив исламизацию Руси.
И, благодарная мне за эту победу, молодая женщина прижала бы к лицу моему, лицу рассказчика-созидателя, свои пахнущие земляничным мылом волосы, ища защиты и тепла от пережитого страха и ночного волжского ветра.
Сумерки в средней России — лучшая пора для мыслителя, мечтающего о проблемах неземных. В Нижневолжской Азии промежуток, примиряющий свет и тьму, короток. Исчезает всё видимое, нет и растворившейся в ночи Волги, и заволжских огней не видно, разве что с трудом, напрягая зрение, различишь проблеск в такой дали, что кажется не ближе, чем вверх до редких звёзд. Широка в низовье Волга, влажен ночной воздух, влагой затянуты ночные небеса, влажен песок, влажна трава. Ничто не согревает. И множество разнообразных ночных звуков, собачий лай или кошачье мяуканье кажутся родными, успокаивают, как голоса близких. Неприятны звуки местных насекомых и растений, раскачиваемых ветром. Звуки, сопровождающие и заглушающие шаги астраханского уголовника, идущего берегом по песчаным буграм — барханам — в распространённых здесь войлочных туфлях. А может, и приближающегося с другой стороны, по полынной степи, мимо полувысохших озер. Но это не болота, как в европейской России, милые места обитания птиц и мелких зверьков, это «соры», как их здесь называют, безжизненные, наполненные черноватым вонючим илом, пропитанные солью. Лучше и не придумаешь для сокрытия трупа. А дверь на разболтанной задвижке держится, окно высадить вообще ничего не стоит. Страшно. Но хотя бы понятно от чего. А если рядом пахнущая земляникой нежная женщина, пуще смерти боящаяся быть изнасилованной неизвестным в грязной брезентовой рыбацкой одежде, неизвестным с большими грязными руками, то можно ещё более заставить её прижаться ко мне рассказами о «понизовой вольнице», состоящей из беглых русских холопов и калмыков, прикочевавших в XVII веке в степи правого берега. ОБЕИМИ интернациональными воровскими шайками вольница долго препятствовала заселению и спокойствию Астраханского края.
Все эти сведения взяты мною из книг, которыми меня щедро снабдил Антон Савельевич Крестовников, коренной астраханец, кандидат наук, бывший сотрудник Астраханского института гидрологии, ныне холоп хана Ивана Андреевича Глазкова, председателя Астраханского облпотребсоюза. Иван Андреевич пригрел Антона Савельевича после его увольнения из института за какие-то провинности. А я как раз и гость Ивана Андреевича, человека, непосредственно ответственного за заготовку и хранение главного государственного «полезного ископаемого» Нижнего Поволжья — чёрной икры, съедобного золота, но добываемого не в мёртвых минеральных недрах, а в живом осетрово-севрюжьем нутре, среди рыбьей крови. Впрочем, скорее, стоит всё-таки сравнить икру не с золотом, из которого при коммунизме, как писал Ленин, будут делать унитазы, а с жемчугом, которому при коммунизме ещё не нашли применения. Недаром хорошо приготовленная зернистая икра, крупинка к крупинке, по внешней красоте жемчуг напоминает. И добывается в водных толщах, вырывается из живого тела. Но об икре, зернистой и паюсной, позже. Сейчас об Иване Андреевиче.
Если я скажу, что Иван Андреевич непосредственно руководил впадением Волги в Каспийское море, то вы, дорогой читатель, сочтёте это не более чем эстрадным каламбуром. Ибо многие из вас, особенно люди культурные, читали Чехова и знают из его рассказа «Учитель словесности», что Волга сама по себе, без всякого руководства, так сказать, стихийно, впадает в Каспийское море, о чём перед печальной смертью своей поведал миру учитель географии Ипполит Ипполитович. А Ипполит Ипполитович даже в бреду говорил истины общеизвестные типа: «Волга впадает в Каспийское море… Лошади кушают овёс и сено…»
Дорогой читатель, но что такое общеизвестная истина? И чем отличается истина о пользе молока от истины о загробном бессмертии? Мелкими бытовыми подробностями, придающими стакану свежего парного молочка, альпийского или вологодского, ощущения жизни вечной, тогда как от загробного бессмертия веет кладбищенским бюрократизмом и бухгалтерией сквозь слёзы: сколько именно дать могильщикам на водку?
Если бы наш замечательный Антон Павлович Чехов повторил свой гражданский подвиг и после острова Сахалина отправился бы в низовья Волги, он, безусловно, поправил бы бедного Ипполита Ипполитовича. Потому что в «Острове Сахалине» нет общеизвестных истин о сахалинской каторге, а есть мелкие бытовые подробности каторжной жизни. И есть повседневные наблюдения глаза разумного и одухотворённого. Например: одного арестанта сопровождала его пятилетняя дочь и, когда они поднимались по трапу на судно, девочка держалась за отцовские кандалы. Эта репортёрская деталь, по-моему, достойна Данте. Пятилетний ребёнок воспринимает каторжные кандалы как часть отца своего, как его руку или плечо. Конечно, повседневные подробности бывают разные: и травящие сердце, и веселящие сердце, и просто существующие, которых не замечаешь, настолько они реальны и противоположны общеизвестным истинам.
Я, конечно, далёк от того, чтоб утверждать, будто Иван Андреевич способен отрицать общеизвестные истины на уровне Чехова, но на уровне лошади — вполне. И в этом сравнении с благородным животным нет для Ивана Андреевича никакого унижения, а с Чеховым он и сам себя по благоразумию сравнивать бы не стал.
Так же, как для лошади овёс и сено не общеизвестная истина, а множество подробностей, состоящих из вкусных полевых запахов, удобного тёплого стойла и доброго конюха, так и для Ивана Андреевича Волга не просто впадает в Каспийское море, а впадает у села Житного, родины его.
Село Житное с давних времён солдатское и рыбацкое. Здесь солдатам жито давали. И здесь, в вольной, обильной рыбой местности, многие из солдат оседали рыбачить. Отсюда и происхождение Ивана Андреевича. Здесь он вырос и здесь пятнадцати лет отроду впервые полюбил свою односельчанку и соученицу по сельской школе Марину. Эта давняя, конца тридцатых годов, любовь Ивана Андреевича и привела меня, столичного жителя, погостить в астраханские места, о которых я в прошлом задумывался разве что на минуту-другую, бережливо, тонким слоем намазывая на булку с маслом драгоценный жемчуг чёрной астраханской икры.
Дело в том, что односельчанка Ивана Андреевича, Марина Сергеевна Богачёва, — диспетчер одного из московских аэропортов, моя многолетняя столичная знакомая. Надо сказать, что без таких людей, как Марина Сергеевна, в наше время жить трудно. Квартира у неё нельзя сказать роскошная — двухкомнатная в шлакоблочном доме. Но зато не на окраине, а недалеко от Таганской площади. Тесновато, правда, от румынского гарнитура да бухарских ковров. Повернуться, казалось, негде, того и гляди чешский хрусталь уронишь. Но поворачивались, чтоб ткнуть вилкой в финский сервелат, в венгерскую салями, полакомиться кавказскими фруктами, дагестанским коньяком «Приз» с конской головой на этикетке. Однако особенно ценен был стол-кормилец из румынского гарнитура дарами Низового Поволжья. Осетровый балычок, стерляжья ушица, севрюга копчёная. Все названия — как ордена. Ну и высшая награда — нутро севрюжье или осетровое, икра чёрная, астраханская. На свежей булке поверх масла её вполне можно под аплодисменты вручать. Поэтому немало являлось к Марине Сергеевне личностей популярных (я тоже популярный), вплоть до популярности самой высшей, телевизионной. Популярные вручали Марине Сергеевне самих себя, а она им вкусные разносолы. Но не донкихотствовала при этом Марина Сергеевна, не меценатствовала бездумно. Кроме популярных, были в салоне и граждане необходимые, из породы самой Марины Сергеевны, хоть и из других сфер обслуживания. Попадались за столом и обветренные лица астраханских браконьеров, которые ночевали либо у самой Марины Сергеевны, либо у кого-нибудь из близких друзей её. Причём в салоне многие между собой перезнакомились и многие оказались нужными друг другу, независимо от того, на экране ли они телевизионном или перед экраном.
Но я, честно говоря, более любил заскочить к Марине Сергеевне в не столь торжественной обстановке, просто так, днём. Заскочить часам к двенадцати, когда Марина Сергеевна выспится после ночной диспетчерской службы. Посидеть на прохладной кухоньке с кондиционером, выпить на простом кухонном столике жигулёвского пивка с янтарной воблой, доступной в наше время разве что авангарду пролетариата, да и то не всему, а, скорее, передовым его дозорным. Последнее обстоятельство, кстати, придавало и без того ароматному рыбьему мясу особый вкус. Слаб человек, горд человек. И вот так приятно попивая и поедая, послушать неторопливые неинтеллектуальные воспоминания Марины Сергеевны, рыбацкой дочери. Воспоминания о вялении воблы или о муже её, Павлике. Разнообразны были темы.
— Лучшую воблу, — рассказывала Марина Сергеевна, — готовят в прохладные, сухие, безветренные дни ранней весны, когда у нас в Житном ещё только-только на деревьях почки пухнут. И пока вобла ещё на нерест не пошла, не отдала в нересте свой вес и жир. Да и воздух, атмосфера в это время наиболее пригодны. Если поедешь погостить, увидишь: во всех дворах вобла висит на вешалках. Главное, чтоб солнце напрямую не грело и чтоб ветерок был. Повисит полмесяца, а крупная — месяц, и готово.
После этих рассказов и появились у меня кратковременные желания поехать в Астрахань и, может быть, как раз прохладной весной, когда в Житном на деревьях почки пухнут. Но что такое мимолётное желание в современной столичной суете? За день, а иногда и за ночь таких желаний появляется великое множество, и одно затаптывает другое. Так и прошло несколько лет, пока случай не привёл меня в Астрахань, да и то не ранней весной, во время вяления воблы, а поздним летом, во время соления икры.
О муже своём, Павлике, Марина Сергеевна говорила также неторопливо и неинтеллектуально.
Вышла замуж совсем молодой, по любви. Родился сын, тоже Павлик (об этом Павлике ниже). Муж, лётчик, успел после училища повоевать всего несколько месяцев в сорок пятом году. Жили они с мужем в Крыму, под Севастополем, в военном городке. Павлик служил в морской авиации. Утром, чуть свет, встанет, позавтракает и уходит на работу. Возвращается к обеду. Иногда задерживается. Как-то сильно задержался. Вернулся к ужину. Сел за стол. Марина Сергеевна встревожилась: «Что да как?» — «Ничего, — говорит, — маленькие неполадки». А сам бледный и руки дрожат. С тех пор начала Марина Сергеевна беспокоиться, когда Павлик задерживался. Однажды утром встал, сел завтракать и вдруг говорит: «Позавтракать позавтракал, а буду ли обедать?» — «Что, как?» Не отвечает. Однажды приходит: «За мной гнались, еле до аэродрома дотянул». И водки попросил. А он ведь непьющий. Так полетал с полгода. Потом не вернулся. «И тело, труп его больше не видела. Как позавтракал он в то утро, так и попрощались навек». И заплакала. А я в тот момент как раз балычок севрюжий ел. Что делать, не знаю. Отодвинул, сижу. Честно говоря, и меня разобрало. Не идёт балычок со слезами. А Марина Сергеевна поплакала какие-нибудь полминуты, глаза свежим, пахнущим французскими духами платочком вытерла: «Это я так, по женской слабости. Павлик за Родину, за Россию погиб». И запела популярную песню: «Обнимая небо крепкими руками, лётчик набирает высоту…»[5] Потом помолчала. «Доедай балычок. Хорош балычок, настоящий, провесной». И доел. И на другие темы поговорили. И посмеялись даже вместе.
Откровенно говоря, любил я эти антиинтеллектуальные бани с их радостями и печалями, как с холодной и горячей водой. Смываешь с себя интеллектуальное напряжение, подобно накопившейся грязи, и есть куда опять ложиться отходам жизни сознательной. Есть возможность уходить в бесконечную глубину неба по-толстовски, а не подобно Павлику, набравшему высоту и растворившемуся после рассветного завтрака где-то в небесных, а может, и морских пучинах.
Надо при этом заметить, что при всей своей вечной любви к погибшему Павлику Марина Сергеевна оставалась женщиной с телесами, ранее упругими, теперь уж несколько провисшими. Да и скулы у Марины Сергеевны калмыцкие, и чайком она любила, кстати, угостить калмыцким. «Джамба» называется. Сама готовит. Плиточный чай положит в холодную воду, вскипятит, добавит молочка, масла, соли.
Думаю, что Марина Сергеевна ведёт свою родословную как раз от той самой «понизовой вольницы», в которой беглый русский холоп смешался с кочевым калмыком. (Точно такая же и ленинская смесь, типично астраханская. Но об этом ниже.) Итак, Марина Сергеевна. Крепкая женщина Марина Сергеевна. А это значит, что без мужчины она не может. Пока рос Павлик младший, всегда в доме если не один, так другой мужчина. А Павлик младший как цветочек, как девочка. И краснеет, и чуть что стесняется. Но в последнее время изменился. Вырос, окреп, в институт поступил авиационный, пить начал и мать притеснять.
«Ты, — говорит, — блядь, проститутка, спекулянтка…»
И всё наотмашь, всё наотмашь. Тоже калмык скуластый. Уже и милиция приходила, и соседи вмешивались. Уже семейная неблагополучность стала публичной и от Марины Сергеевны постоянно не французскими духами, а валерьянкой пахло. И тогда решила Марина Сергеевна сына женить. Свадьба же эта и послужила толчком, поводом к моей поездке в Астрахань.
Зал для свадьбы заказали в ресторане гостиницы «Киевская». Всякий, кто приезжал в Москву с Киевского вокзала, видел эту второстепенную гостиницу, а может, и обедал в её весьма посредственном ресторане. Но зато удалось договориться «со своей рыбкой». То есть часть продуктов, главным образом рыбных, была подана на свадебный стол не из ресторана, а от себя. Это не чтоб дешевле, администрации пришлось за такое нарушение доплачивать изрядно, а, скорее, намного роскошней убогого ресторанного ассортимента, жёстких, обугленных отбивных и пропитанной майонезом морковки. Ну а банкетный зал весьма вместительный, не хуже залов первоклассных гостиниц «Россия» и «Националь». И официанты более покладистые, в случае чего на них прикрикнуть можно. И воруют осторожней. Без чинов, видать, без званий, просто по найму.
Конечно, лучше всего было бы устроить свадьбу в своём ресторане, аэропортовском. Но далеко, электричкой надо ехать, и не всякого гостя туда заманишь, особенно популярного. А какая же свадьба без популярных? Ассортиментом популярных Марина Сергеевна хотела престиж своей семьи поднять в глазах семьи невесты не хуже, чем ассортиментом рыбным.
Невеста была аспиранткой того же авиационного института и происходила из семьи генеральской, из высшего военного сословия. Отец, хоть и отставной, да генерал-лейтенант. Старший брат — полковник. Средний — майор. Младший — курсант общевойскового училища имени Верховного Совета РСФСР. Но выше всех по званию — мать семьи, генеральша, фронтовая подруга с орденскими планками на панбархатном платье.
Надо сказать, что в этом обществе Иван Андреевич, астраханский провинциальный хан, как-то потерялся среди других иванов андреевичей, односельчан, жителей села Житного, приглашённых на свадьбу. А ведь был он мужчина видный, с покатым лбом быка и бараньим глазом верховода. Давно выделился он из односельчан, став сперва председателем рыболовецкого колхоза села Житного, потом председателем сельсовета, председателем райсовета, а затем и секретарём райкома партии в том самом районе, где Волга впадает в Каспийское море. Ведь при ведении планового хозяйства никакой стихийности и в этом великом географическом событии не допускается. Так что руководил волжским устьем и частью Каспийского моря. С секретаря райкома стартовал Иван Андреевич на должность председателя Астраханского облпотребсоюза, организации, на складах которой военизированная охрана берегла ценности общесоюзного и международного значения — рыбные деликатесы Нижнего Поволжья, а в холодильниках спецхрана, как в банковских сейфах, — государственные запасы свежеизготовленной чёрной икры.
Иван Андреевич на этом посту уже много лет и далее якобы двигаться не хочет. Приработался, пригрелся. Марина Сергеевна говорила, что предлагали ему должность рангом повыше — зампредседателя Астраханского облисполкома. Отказался. Образование моё, говорит, недостаточное, а учиться уже поздно. Дорогу, говорит, молодёжи. К тому ж жена Ивана Андреевича в тот период как раз болела. Сколько он денег на неё затратил, московских профессоров через знакомых Марины Сергеевны выписывал, деньгами и икрой их заваливал. Не помогло. Рак. Год назад это случилось. С тех пор начала Марина Сергеевна на богатого вдовца рассчитывать, пытаясь опять пробудить первую любовь, которая меж ними была в конце тридцатых годов. Начала его чаще в гости звать в столицу и решила устроить его дочь, Светлану, в престижный институт. Через меня.
Потому в самом начале свадьбы специально нас свела, познакомила, и я получил официальное приглашение от Ивана Андреевича погостить и отдохнуть у него в Астрахани. Тут же на краешке свадебного стола, уставленного предметами роскоши вплоть до белорыбицы и стерляжьей ухи по-купечески, мы с Иваном Андреевичем написали на листках из блокнота свои адреса, телефоны и обменялись ими. Телефон Ивана Андреевича был 24385, а адрес: Красная Набережная, дом 56, кв. 17. Впрочем, как выяснилось впоследствии, телефон оказался служебный, в секретарскую, адрес же не Ивана Андреевича, а Антона Савельевича Крестовникова, не то секретаря, не то курьера, не то письмоводителя, лица с неопределёнными обязанностями. Субординация соблюдалась. Хоть и в столице, да помнил Иван Андреевич о своём ханском положении.
Антон Савельевич и позвонил мне через некоторое время от имени Ивана Андреевича, чтоб окончательно утрясти дату моего приезда. Он и встретил меня в аэропорту.
Но скажу ещё всё-таки несколько слов о свадьбе и о Марине Сергеевне. Свадьба не удалась. Всего было вдоволь, и «популярные» присутствовали, хоть и не в полном составе. Но сама Марина Сергеевна как-то пересуетилась, переволновалась, перегорела и вскоре после начала свадьбы совершенно упилась.
Первый тост, за молодых, второй — за их матерей, прошли успешно, но, как дошли до отцов, Марина Сергеевна вдруг то ли всхлипнула, то ли взвизгнула, опрокинула в рот вместо женской стопочки мужской полновесный стакан своего соседа и развеселилась, начала плясать и приставать к мужчинам. Дело до того дошло, что самого генерала с лимонным лицом вырвала из- под опеки фронтовой подруги и потащила его плясать кадриль с подскоком. Генерал, естественно, кадриль плясать не захотел, но случай приобрёл характер инцидента. После этого Марина Сергеевна напала на одного из «популярных» — гитариста, певца, чечёточника, мужчину худенького и маленького по фамилии Вася Вороной. Так вот, Марина Сергеевна уселась на Вороного тяжёлыми телесами, так что он оказался в глупом положении из-за чрезмерной тяжести всадника и гости над ним смеялись. Иногда и прежде над Васей потешались, хоть любили его. Я, например, шутливо пел, видя Васю: «Ох ты баты, баты, баты, Вася Вороной». Иногда это его сердило, особенно в пьяном виде. Вот и сейчас выходка Марины Сергеевны его весьма рассердила, и Вороной, вырвавшись из-под толстого зада, убежал со свадьбы. Таков второй инцидент. А во время тоста за мир во всём мире уже саму Марину Сергеевну пришлось увести в женский туалет. Генеральша же, мать невесты, смотрела Марине Сергеевне вслед суровым оком военного трибунала.
Говорят, на следующий день генеральша кричала лежащей в кровати с мокрым полотенцем на голове бедной и бледной Марине Сергеевне: «Вы в туалете рыгали! Гости видели».
Тем не менее, несмотря на такое плохое начало, молодые всё-таки пожили вместе что-то около месяца. Потом разошлись, и дочь генерала легла в больницу на аборт, чтоб пресечь Марины Сергеевны потомство. Почему разошлись, по какой причине, это уже другая история, нашей не совсем соответствующая. Но как притоки большие и малые впадают в реку, делая её полноводной, а также более неустойчивой в смысле водного режима, так и всякие побочные истории должны впадать в основную, делая её и более широкой, и более непредвиденной.
2.
Я прилетел в Астрахань где-то за полдень. В полёте у меня остановились часы, и я воспринял это за некое предзнаменование и предупреждение «таинственной науки», как именовалась в прошлом магия. И действительно, присутствие в этой местности Вааловых мерзостей[6] или коко-магии, способствующих призванию духов, ощущалось мною с первых же шагов по сухой астраханской земле. Звуки вокруг также были сухие, шелестящие — звуки пожара. Замечу, дневные звуки. Как я уже писал ранее, ночные звуки здесь, напротив, оказались влажные, шлёпающие, сырые. Такие контрасты нередки в крайне континентальном астраханском климате.
Итак, Астрахань — это город-пожар. Но не открытый, материальный, на борьбу с которым можно призвать народ набатом или иным сигналом, а пожар незримый, которого не залить ни водой, ни холодной философией. Жар небесный жаром же и гасится, и Ваалова деятельность может быть отбита и проклята только Святым Писанием. Вместе с тем я нахожу, что Святое Писание отрицает не магию как таковую, а лишь её дурную сторону — мрачное кладбищенство, связанное с потусторонними проблемами и вызовом умерших.
Пока я так размышлял, ко мне подошли и окликнули. Передо мной стоял человек с мягкими чертами, как гуттаперчевая игрушка. Мягкие губы, мягкие отвисающие щёчки, мягкий, небольшой, приплюснутый нос, мягкие уши, и фраза, которую он часто произносил в разговоре: «Именно так, именно так», делала его лицо ещё мягче. Это был Крестовников. Как он меня узнал, не представляю. Виделись мы впервые. По описанию, что ли? Или чутьём исполнительного холопа? Он хотел сразу же взять из моих рук чемодан. Я не дал, и между нами даже произошла небольшая борьба, так что мне пришлось мой чемодан почти вырвать из пальцев услужливого Антона Савельевича. Оба мы почувствовали от этого некоторую неловкость, но Антон Савельевич быстро всё сгладил, вручив мне букет пыльных цветов и поздравив с прибытием от имени Ивана Андреевича Глазкова.
Пыль была повсюду. Привкус астраханской пыли, по-азиатски тяжёлой и пряной, первоначально заставлял меня всё время покашливать. Потом я привык. Мы сели в запылённый «газик», присланный Иваном Андреевичем. Шофёр-казах поздоровался со мной и спросил, не мешает ли мне радио, которое он слушал. Передавали какую-то мусульманскую музыку с преобладанием кочевых, ударных, барабанных ритмов. Я окончательно понял, что нахожусь в Азии.
Такое впечатление Волга, особенно её низовье, всегда производила на европейского человека. Уроженка Штеттина[7], принцесса из северо-западной Германии, немка по рождению, француженка по любимому языку, Софья-Августа, она же русская императрица Екатерина Вторая, совершая ознакомительные поездки по России весной 1767 года, решила, как она выразилась, посетить Азию, то есть проехать по Волге. «Вот я и в Азии», — писала Екатерина Вольтеру.
Впрочем, для географов средневековья Европа кончалась за Доном. Нижнее Поволжье было для них уже глубокой Азией. Это, безусловно, справедливо, и это было естественно, пока здесь жили истинно азиатские народы. Но врезавшееся в угро-тюркско-монгольскую гущу восточное славянство создало какой-то странный бытовой и государственный стиль. Сравнить его можно было только со стилем сибирским. Собственно, именно Волга и Сибирь создали ту Россию, которую мы знаем сегодня, — тяжёлую помесь верблюда с мамонтом. А ведь главные свои победы, не победы военно-политические, которые преходящи, а победы военно-географические — завоевание Волги и Сибири, россам удалось одержать совершенно в другом зверином облике.
Мне как-то пришлось рассматривать в музее одного из сибирских городов, где работает мой товарищ, коллекцию великолепных золотых украшений, выполненных в так называемом скифско-сибирском зверином стиле. Стиле, в котором преобладают изображения борющихся зверей. Я обратил внимание на один браслет, типично «скифско-сибирский»: лёгкий, упругий, многоголовый волк. Думаю, это наиболее подходящий символ доимперской, доазиатской России. Даже если взять чисто внешнюю сторону борьбы за Волгу, шедшую долго с переменным успехом, она, по сути, была выиграна легковооружённой подвижной пехотой, сокрушившей тяжёлое парфянское вооружение. Но, овладев Волжской Азией и Сибирской Азией, прибавив их к своей силе, Россия отяжелела и в поступках своих, и в нравах. А на мой взгляд, судьба народов и их государственное устройство зависит от лёгкости или тяжести жизненного ритма. Дело тут не в гуманизме. Какой уж гуманизм у волка, особенно многоголового, скорее, гуманизмом может похвастать травоядный мамонт или питающийся колючками верблюд. Россию называют империалистическим хищником. Но, по сравнению с хищной Европой, Россия травоядна. Она чужого не ест, она просто чужое давит своими тяжёлыми азиатскими копытами. И дело даже не в том, что она этого хочет. Она просто для этого существует в её нынешнем облике, как верблюд существует для того, чтоб переносить жару, а мамонт — для того, чтоб переносить холод. Тот, кто ест, может насытиться. Тот, кто давит, — никогда.
От всех этих рассуждений, навалившихся крайне не вовремя, меня освободил голос Крестовникова.
— Устали? — участливо спросил он, и я очнулся ото сна.
Странная история: обычно снятся образы, а мне приснились мысли. По-прежнему с причала била передаваемая по радио мусульманская музыка. Передо мной на переднем сидении покачивались азиатский затылок шофёра-казаха и европейский затылок Крестовникова. Мы ехали по полустепи, полупустыне мимо какой-то высохшей речушки, обнажившей своё каменное дно. Было ощущение обглоданного хищными птицами, валяющегося в песках скелета.
— Вот он что делает, — обернул Крестовников ко мне своё голубоглазое лицо с мягкой улыбкой под мягким носом.
«Зачем улыбаться в такой момент? — с раздражением от усталости и досады на себя за добровольное путешествие, как мне казалось, в астраханский ад подумал я. — Зачем он улыбается перед лицом этой всеобщей катастрофы… И действительно, зачем я приехал созерцать всё это при моей впечатлительности и болезненности воображения? Лучше уж в очередной раз лежать бы и скучать на гагрских тёплых камнях или рижском прохладном песочке, подсчитывая дни, когда можно будет вернуться и отдохнуть от курортных впечатлений в родной Москве. А от астраханских впечатлений так просто не отдохнёшь, это я уже понимал с первого же получаса пребывания здесь. Тем более впереди ещё вечность — не менее недели».
Мои часы по-прежнему стояли. Я спросил у Крестовникова, который час, и поставил их по местному. С этого момента как-то полегчало. Мы проехали раскалённый мост — это было видно даже без прикосновений к мелькавшему мимо железу — и въехали в Астрахань. Я начал прислушиваться к тому, что говорил Крестовников, и даже переспросил его, о ком идёт речь, кого это Крестовников обвиняет в подобной неприглядности окружающего пейзажа, думая, что имеются конкретные виновники, вовремя не оросившие и не оживившие замученную жарой природу. Оказывается, «он» — среднеазиатский летний антициклон.
— Больше сорока, и давление высокое, — говорил Крестовников, — невольно придёшь в уныние с непривычки. Но мы из вас астраханца сделаем, я это Ивану Андреевичу пообещал, — и опять улыбка под носом.
С этой улыбкой (да есть ли у него вообще рот, да куда же он пищу кладёт, в улыбку, что ли?) Крестовников начал излагать план моего пребывания в Астраханском крае, и план был настолько гостеприимен, так пронизан заботой обо мне, что я тут же начал мысленно упрекать и казнить себя за то, что дурной характер мой позволяет себе такие неблагодарности в адрес этих славных людей и только за то, что личные вкусы мои изнежены черноморско-прибалтийскими курортами. Однако дело здесь, конечно, не в личных вкусах, а в первых впечатлениях.
Оскар Уайльд — кажется, Оскар Уайльд — сказал, что только глупцы не доверяют своим первым впечатлениям[8]. Это, как и многое у Оскара Уайльда, было бы весьма верно, если бы все явления жизни подчинялись парадоксам. Парадокс же более всего плодотворен, когда речь идёт о явлениях отрицательных, доступных анализу жёлчно-сатирическому, который и сам есть отрицание. Здесь свой своего узнаёт. Потому первым отрицательным впечатлениям доверять действительно можно. И к первым своим отрицательным впечатлениям я хотел бы сразу прибавить свои отрицательные итоговые тезисы об Астрахани и её обитателях.
Астрахань — город, умирающий от жажды на берегу Волги. Вода заразная, холерная. Астраханская холера, усиливаемая местными арбузами, томатами и рыбой, вспыхивает регулярно, особенно в конце жаркого лета, и только заслоны из советских автоматчиков, дальних потомков лапотной пехоты Святослава, преграждают путь её кочевым набегам на европейскую Россию, вверх по Волге, через астраханский пролом. Вообще, город, хоть и внутри России, но пограничный, от России ограждённый таможенным осмотром на автовокзалах, железнодорожных вокзалах и речных вокзалах. Однако об этом позже.
Сердца астраханцев закалены охотой и рыболовством. Крови не боятся. Животные тут все маленькие, голодные, выживающие, а не живущие. Особая печаль не от умирания, а от жажды жизни у того, что обречено и наслаждается скупо отпущенными ласками, подобно тому, как тощие котята нежатся у худых рёбер маленькой кошки-матери.
Природа и люди хитрят друг перед другом. Природа даёт поменьше, люди берут побольше. Животные беспомощны в этой игре скупых и нищих. Здесь богатства погребены на дне негуманной природы, находятся под её защитой. Здесь требуется труд, изменяющий не только среду обитания, но и душу трудящегося. Однако это должен быть труд разумный, а не ленивый, изнуряющий, разумное противоборство с разбойными явлениями природы.
Испокон веков разбоен астраханский ветер. Степной, восточный и юго-восточный, в жару летом создаёт в степи вихри с тучей песка и пыли, губит растения и животных. Зимой не менее гибельны бураны. Но и противоположный степному морской ветер — рождённый над Северным Каспием ветер низкого давления — сильно понижает уровень воды в устье Волги, мешая судоходству и рыболовству, а зимой, во время морского промысла, нередко уносит в открытое море льдины с людьми.
Ныне, не отменяя всех этих прелестей, усиливается на Астрахань, на Волгу давление научно-техническое, в узком смысле — гидротехническое, от множества гидростанций, начиная с Куйбышевской. Водолазы рассказывают, какое большое количество рыбы, в том числе и осетровой, разбивается в кровь и погибает у бетонных гидротехнических плотин. Для рыбы, правда, устроены проходы, но ведь рыба газет не читает, как заметил один из моих будущих астраханских друзей, не всякая рыба догадается проход отыскать. А воблу в этом сезоне вялить не пришлось. Погибла почти полностью. В момент нереста гидротехнические станции понизили сильно уровень воды, и на отмелях вобла отложила икру. Потом так же неожиданно (неожиданно для воблы) повысили уровень воды. Вот и нечем закусывать пиво. Даже у браконьера или начальника (что не так уж далеко одно от другого) в данном сезоне с воблой будут перебои. Зато дали побольше электроэнергии, изготовили побольше ракет и усилили ими свои азиатские копыта.
Поделиться книгой: