Три Л

В прихожей пришлось толкаться, чтобы добраться до мокасин. Когда парни уже стояли у двери, тётя Аня протиснулась вперёд, обняла сына, затем, совершенно неожиданно для Лёшки, и его:

– Удачи вам, ребята!

Виктор просто пожал ему руку, но и в этом жесте было пожелание добра. Как много он узнал всего за один день. За такое можно отдать и полжизни.

>*<

Лёшка, улыбнувшись, провёл ладонью по рукаву ветровки и прислушался к тому, о чём говорили за дверью.

– Геном не совсем такой, как мы ожидали, – слышался низкий глуховатый голос одного из врачей. – На девяносто пять процентов его данные соответствуют тому, что нам известно о Лефорте и Лепонте, но есть пять процентов местных генов. Видимо, его ДНК создавалась с использованием генома кого-то из добровольцев.

– Не совсем так. – Это уже сильный, с металлическими нотками, голос кого-то из руководства. – Вероятнее всего эти пять процентов взяты из образцов тканей сына Лефорта. У обоих параллельщиков была одна особенность – слишком большая восприимчивость к транквилизаторам. У Алексея её нет, но это не искусственная замена одного участка ДНК – такую грубую вставку выявить легко. У него по всему ДНК разбросаны естественные замены генов. Вероятно, его создатели решили использовать материалы всех трёх родственников – Лефорта, его сына и брата. Так что парень фактически потомок трёх людей. Что с психикой, умственными способностями?

– Умственные способности очень высокие. – Это женский голос: говорит та, кого он знает как нейрофизиолога и психолога. Именно она проводила психологические тесты; Мишка тогда отказался, сказав, что хочет поддерживать Лёшку, а не копаться в его мозгах и душе. Женщина негромко объясняла:

– Парень очень одарённый, что отчасти объясняется его происхождением. Но врождённые способности необходимо развивать, иначе из гения можно дебила сделать, как сейчас со многими и происходит, к сожалению. Алексей в первые полтора года получил всё, что только было возможно в тех условиях, и даже год в том… борделе не повлиял на его способности, только немного задержал их развитие. Он восстановится очень быстро и, думаю, сможет применить свои таланты во многих науках.

– Психика?

– С этим сложнее, вы сами знаете причину. Он считает свой возраст с момента, когда его достали из родильной камеры. Фактически он примерно на полгода старше, его наиболее ранние воспоминания относятся ко времени, когда он только начал осознавать своё существование. То, что он пережил – аналог закалки металла: резкие смены тепла любви и холода равнодушия, а то и злобы. Психика пострадала, но не настолько, как можно было ожидать. Он великолепно контролирует себя, умеет оценивать свои и чужие действия и желания, учится у всех и всего, что его окружает, но у него нет социального опыта, если не считать того, что он получил в том притоне. Этих тварей я бы собственными руками придушила! Они – нелюди, которых надо уничтожать как смертельную заразу, как раковую опухоль! Из-за них гибнут миллионы. Простите, отвлеклась. Алексей имеет сразу несколько психологических возрастов, что для обычного человека – большая редкость. В некоторых сферах он слишком взрослый, и придётся очень постараться, чтобы он забыл полученный опыт, вернулся к нормальной жизни. При этом он во многом ещё подросток. Хорошо себя контролирующий, да, но подросток, нуждающийся в тепле, семье, дружбе. Намного больше нуждающийся, чем даже дети из детских домов или в своё время дети-параллельщики. Он был полностью лишён этого, а то, что ему пыталась дать та девушка, он отвергал из-за неприязни к ней. Странная неприязнь, к слову. Важно вот что. Он одновременно нуждается в отношении к себе как к взрослому, ему требуется очень большая умственная нагрузка, чувство ответственности за порученное дело – внутренней ответственности, а не внешней обязаловки. С другой – нужно научиться просто жить. Думаю, Михаил прав: Алексею нужна искренняя дружба, а не психологические тренинги. И серьёзные научные занятия. Вы, Дмитрий, кажется, хотели рекомендовать Алексея в отряд быстрого реагирования? Да, у него хорошие физические данные, но я бы не советовала этого. Парню намного полезнее идти по научной дороге. Не потому что это престижнее, а потому что у него есть и умственные способности, и внутренняя потребность понять мир. Пользу он принесёт в любом случае: характер у него очень хороший, он уже сейчас настоящий человек, в отличие от многих обывателей.

– Значит вы, Галина, думаете, что его лучше оставить работать в конторе?

– Да. У него аналитический ум, стремление к справедливости, пусть пока и не проявившаяся в деле, но искренняя любовь к людям, железная воля. К тому же куда ещё деваться человеку с таким происхождением? Одновременно параллельщик и искусственно созданный человек – он вряд ли сработается с кем-то вне конторы, у нас же столетний опыт работы и дружбы с параллельщиками. Так что теперь нужно решать, где его прятать.

– Думаю, его прятать не надо, – заговорил Мишка. – Не в обычном смысле прятать. Сменить причёску, одежду, переехать в другой город, подальше отсюда, некоторое время не бывать в особо многолюдных местах. Лучше всего просить помощи вот у этого филиала. У них давние традиции и огромный опыт работы с нестандартными параллельщиками.

– Слишком близко к исследовательскому центру, – возразил руководитель филиала. – Его могут узнать.

– Нет. Оттуда до Смоленска несколько сот километров. Я изучил материалы: нигде представительства центра не соседствуют с филиалами конторы! Товары продаются, да, но в небольших магазинах других компаний и не отличаются особым разнообразием. Сотрудников центра там не бывает вообще. По пути из Смоленска нужно проехать через Дебрянск, в котором у нас до сих пор сильный филиал. Ехать из Москвы? А зачем? Что им там делать? Конечно, случайности не исключены, но они и в Африке – случайности. Зато плюсов, если он переедет туда, очень много. Там отличные специалисты по нескольким научным направлениям, он сможет учиться. Ему пока не стоит поступать в вуз, лучше заниматься по индивидуальной программе – слишком много у него особенностей. Там и хороший отдел быстрого реагирования. Чтобы вы, Галина, ни говорили, парню необходимо уметь действовать в любой ситуации, а там его этому смогут научить. И ещё одно: с центром надо что-то решать, и когда подойдёт время, Лёшка должен будет в этом участвовать.

– Но…

– Должен! Это его право! Если сам не захочет – тогда да. Но наверняка захочет. Слишком тяжело ему пришлось, и он должен закончить эту историю. Мы узнали обо всём несколько дней назад, он же с рождения ведёт с ними войну. И он должен идти до конца.

– Ребячество. – Голос Галины был очень недовольным.

– Можете считать и так. Но любое настоящее дело – ребячество для обывателей. А он – личность, человек.

– Хорошо, мы вас поняли. – Руководитель громко вздохнул. – Свяжусь с тем филиалом, обговорю подробности. Иван наверняка согласится. Алексей, знаю, что хорошо всё слышите. Заходите, нужно ваше решение.

Лёшка вошёл в просторный светлый кабинет, сел к столу.

– Вы всё слышали, и теперь решайте: согласны переехать в другой филиал? Это три тысячи километров отсюда, предупреждаю.

– Согласен. – Лёшка на самом деле хотел этого. Только одно было плохо – придётся попрощаться с Мишкой, который за эти дни стал ему другом.

– Отлично! – Мишка улыбнулся. – Я тогда беру отпуск без содержания?

– Нет, мы вас в тот филиал официально переведём, там как раз психолога ищут, – улыбнулся руководитель. – Собирайтесь, парни, с Иваном я договорюсь.

>*<

Самолёт был небольшим и не новым, но где полузабытая организация могла достать другой? Хорошо хоть этим при необходимости можно было пользоваться: друзья-спасатели, к чьему имуществу и принадлежал самолёт, иногда помогали коллегам.

– На обстановку не смотри, – предупредил Мишка. – Машина эта не для важных персон, а для важных дел. Безопасна, довольно удобна, но роскоши не жди.

Он оказался прав. Салон выглядел обшарпанным, двойные сиденья – вытертыми, но всё работало как атомные часы и вполне подходило для перевозки двух десятков людей. Незачем гонять технику из-за троих, нужно воспользоваться случаем и хотя бы командировочных и отпускников поближе к центру доставить. Так что, кроме Лёшки с Мишкой и руководителя филиала конторы – он хотел лично сдать на руки старому другу обоих парней, – в салоне находилось ещё человек пятнадцать.

Мишка устроился в кресле и сразу включил ком. Эти браслеты, разработанные в научном центре и, как теперь стало понятно, изначально придуманные для контроля над сотрудниками и «образцами», становились всё более популярными, так что не брезговали ими и в конторе, правда, предпочитали другого производителя. Как объяснил Мишка, любая вещь сама по себе не хороша и не плоха, вопрос в том, кто и для чего ею пользуется. А комы – одновременно личный медицинский диагност, дневник, хранилище информации, замена паспорта, средство связи и маячок на случай ЧП. Хорошая разработка, пусть приносит пользу людям.

– Мам, привет. Мы уже сели, сейчас связь отключу. Всё хорошо, как приедем, отзвонюсь. Передам, передам! Лёш, тебе от родителей привет. И вам от него! Всё, отключаюсь! Целую!

Лёшка улыбнулся. Его друг, взрослый, почти под сорок, парень, не боялся выглядеть ни жёстким и требовательным, ни смешным или слишком ребячливым, не стеснялся открыто проявлять ни свою ненависть к сторонникам «альтернативной морали», как он называл подобных Кэт или владельцам центра людей, ни искреннюю дружбу, ни любовь к родителям. И объяснил Лёшке, что теперь, когда люди живут в среднем лет до ста, граница юности и молодости сдвинулась годам к тридцати, а средний возраст начинается лет с пятидесяти. Не у всех, конечно, но чем больше интеллектуально и эмоционально развит человек, тем дольше он остаётся молодым, не становясь при этом инфантильным. Ответственность, жёсткость и умение радоваться жизни – вполне сочетаемые вещи. Так что и он, Мишка, и тем более Лена психически очень молоды, а вот Кэт и её подруги-клиентки, так заботящиеся о своей красоте и молодости, постареют намного быстрее, никакая пластика не поможет.

Лёшка запомнил и это объяснение, и ещё одну вещь: нужно уметь думать о других, научиться желать им добра. В первые дни Мишка, созваниваясь с родителями, передавал от них привет и сразу же, хотя Лёшка ничего не говорил, привет им от парня. На третий день Лёшка сам, первым, передал им привет и благодарность за одежду. И понял, насколько это хорошо – думать о других. В такие минуты на душе становилось тепло, казалось, что его самого кто-то ласково и успокаивающе обнимает.

– Ну всё, взлетаем. Ты не летал ещё?

– Один раз, с Кэт, – ответил Лёшка и, неожиданно смутившись, добавил: – Только тогда я в окна не смотрел.

– Тогда смотри, это интересно. – Мишка кивнул на иллюминатор.

– А ты?

– Я и отсюда хорошо вижу, да и летал уже много раз. Держи карамель, а то уши заложит.

Когда самолёт поднялся над белым бескрайним полем облаков, Мишка достал из сумки папку с бумагами:

– Почитай, тебе это надо знать. Вся информация о Лепонте. Коллеги из Канады прислали. Не морщись! Он твой… твой предок. И здесь есть кое-что важное для тебя.

Лёшка стал читать. Первые листы ничего нового для него не содержали. Семилетний мальчик Леонид, как было вышито на его курточке, появился в Квебеке в две тысячи двадцать первом году в результате включения установки исконников. Усыновлён русскоязычной семьёй, учился в частной школе при небольшой научно-исследовательской лаборатории. Лаборатория эта оказалась номинально независимой, но фактически подчинявшейся научному центру, который тогда уже начал набирать всё бо́льшую силу. И Лепонт с первых своих дней в этом мире, по сути, работал на центр. Конечно, его приёмные родители, а потом и он сам, получали неплохие деньги, но эта связь настораживала.

Перед окончанием средней школы Лепонт, уже несколько лет как снимавшийся в рекламе, взбрыкнул и вместо научной карьеры, которую ему все прочили, ушёл в модный бизнес, правда, учёбу не бросил. Пик его славы пришёлся на двадцать шесть лет, а вскоре он появился в канадском аналоге конторы. Это не укладывалось в привычный образ капризного «нарцисса». Что произошло, он не сказал, только говорил, что то, что он узнал, слишком даже для такого эгоиста, как он, и «это дело нужно остановить». Обещал привезти какие-то документы. Через несколько дней он погиб в аварии. По официальной версии Лепонт решил отключить автопилот и вести мобиль сам, но не справился с управлением. Настораживало одно: в крови Лепонта нашли слабые следы транквилизатора.

– Прочитал? Вот такая история. Сейчас его дело заново изучают, пока неофициально, и обмолвились, что там, скорее всего, было убийство. Тело по договору принадлежало той лаборатории, потом его якобы выкупил исследовательский центр в России. Но фактически этот центр, под разными названиями, конечно, действует в нескольких странах; кроме России и Канады это Индия, Япония, ЮАР и Франция. Заметь – охвачены все расы мира, хотя европейцы несколько больше. Ну а Лепонт не был таким подлецом, как думают, несмотря на то, что приятного в нём было мало. Но если бы он не погиб, кто знает, кем бы стал.

– Странно. – Лёшка машинально постукивал листами по коленям, выравнивая стопочку. – Получается, я повторил сначала судьбу того Лёши, потом – Лепонта.

– Но не совершил его ошибок! – Мишка понял, что он хотел сказать. – И, надеюсь, не повторишь.

– И ошибок отца, – согласно кивнул Лёшка.

– Да. Ты получился сильнее их, всех троих. И не надо искать их грабли – тебе своих хватит. Держи лучше завтрак. Спасибо вам! – Мишка поблагодарил единственную в этом рейсе стюардессу, по совместительству летевшую в отпуск сотрудницу спасательной службы, взял подносы с разогретыми готовыми завтраками и чаем и поставил один на откидной столик перед Лёшкой. – Ешь.

Лёшка благодарно улыбнулся. Мишка опекал его – ненавязчиво, ласково и по-мужски. И ещё в первые дни ответил на удивлённый вопрос Лёшки, почему так с ним возится: «Я всегда брата хотел, младшего. Не вышло у родителей. А ты, дурень, как раз таким братом и стал».

>

*

<

Забавная вещь – часовые пояса. Летишь на самолёте три часа, а проходит всего один, и на месте ты ранним утром.

Новый город встретил Лёшку солнцем, теплом «бабьего лета» и едва тронутыми желтизной деревьями. Служебная машина уже ждала их, и через полчаса они были на месте – во дворе старинной усадьбы с массивным, как крепость, каменным домом справа и одноэтажными флигелями впереди и слева. За левым флигелем голубела часовня древней церкви.

– Ну привет, старина! Знакомь с героями! – Руководитель местного филиала, мужчина за пятьдесят, не очень высокий, плотный и почти полностью седой, улыбнулся приехавшим. – Пошли в централку, в столовой поговорим.

– Не в кабинете? – Их сопровождающий удивился.

– Нет, там слишком официально. Ты знаешь наши традиции: всё серьёзное обсуждают в столовой.

Толстенные, в несколько обхватов, опоры крыльца, низкая лакированная дверь в мощной стене, скрипучий старинный паркет то ли холла, то ли сеней – кто знает, как называлось это помещение в первый век существования дома? – полукруглая ниша с невысокой и опять же лакированной дверью и просторная столовая со стянутыми стальными балками сводами.

– Садитесь. Риша, завтрак ребятам сделай. – Начальник улыбнулся круглолицей полной женщине, напомнившей Лёшке поварих из недорогих кафешек и забегаловок торгового центра.

– Наша повариха, Иришка, отлично готовит! Теперь к делу. С этим товарищем мы с института знакомы, а вот с вами ещё нет. Меня зовут Иван Родионович, я руководитель этого филиала и по совместительству отдела быстрого реагирования. Вы – Алексей? Я вкратце знаю, что к чему, потом расскажете подробности. Вы – Михаил? Психолог, верно? Это очень хорошо, у нас в последнее время с ними проблема: хороших специалистов мало, а милые девушки с дипломами нам не нужны – они даже простые детские капризы по Фрейду разбирают. – Иван Родионович усмехнулся. – Работать начнёте с понедельника, как раз за выходные в городе освоитесь. Вы, Михаил, психологом, а вы, Алексей, пока к аналитикам пойдёте.

– Я хотел… – начал было Лёшка.

– В мой отдел? Нет, не возьму. Объясню, почему. Чтобы кулаками махать, особого ума не требуется. Мои ребята очень толковые и в сложной ситуации спасут десятки, а то и сотни жизней. Но такие ситуации бывают очень редко, и действия для подобных случаев разрабатываются на основе тех знаний, которые мы получаем от учёных. Да, мы пользуемся своим опытом, но он накапливается благодаря работе тех, кто в бой не идёт. Тех, кто работает каждый день.

Иван Родионович ненадолго замолк, ожидая, пока Риша поставит на стол тарелки с пышным золотистым омлетом и зелёным горошком. Потом продолжил:

– Затрону больную для вас тему. Вы по собственному опыту знаете, что кроме силы и реакции нужно понимать, кого бить, на чей удар отвечать. Когда вы слепы и глухи, вы без толку машете руками и ногами в надежде, что попадёте куда надо. Нужно видеть опасность, предугадывать её. Война сейчас идёт не на полях сражений, а в лабораториях, и не за золото, нефть или территории, даже не за воду – за мозги людей. И война эта не менее жестока, чем Вторая Мировая. Вы сами с рождения участвуете в ней и выжили именно благодаря своему уму. Поэтому я и хочу, чтобы вы работали у аналитиков – у вас к этому есть все данные. А в мой отдел приходите тренироваться – я всегда рад, и парни мои тоже. И… Их вы сможете победить только знаниями.

Он на мгновенье обернулся к раздаточному столу:

– Спасибо, Риша, омлет великолепный. Ешьте, ребята. Потом обсудим всё с остальными, и вы поедете обживать свою новую квартиру. В ней когда-то жили такие же, как вы, Алексей. Необычные люди, которым нужна помощь и которые умеют помогать другим.

>*<

По серому, промозглому кладбищу шли трое пьянчужек. Замызганные куртки, небритые морды, сальные длинные патлы. Не бомжи – их теперь сложно найти, общество хотя бы от вынужденной нищеты и бездомности избавилось, – просто безработные пьянчуги. Особо не шумели, внимания не привлекали, но уже плохо соображали, что делают. Один из них споткнулся на выложенной плиткой дорожке, взмахнул руками, пытаясь удержаться от падения, смял телом хлипкую оградку и рухнул на аккуратные, обложенные камнем могилки. Попытался встать, опёрся руками о гранитный памятник-столбик.

– А ну, пошёл вон, пьянь! – погнал его подоспевший смотритель. – Щас милицию вызову!

– Не надо милицию, – хриплым, как у ворона, голосом пробормотал пьяница, которого поднимали оба приятеля, залапавшие грязными руками все три памятника. – Ща поправлю.

Оградку поправить не получилось, слишком она была слабая и от удара смялась, словно кусок накрахмаленной марли от стакана кипятка. Пьянчужка горько вздыхал, наблюдая, как смотритель поднимает руку с казённым комом, но самый чистый и трезвый из троицы остановил служителя:

– Погдь! У мня дньги есть, зплачу. Ща! – Он достал из кармана зануженный телефон, вывел на экран каталог первой попавшейся фирмы ритуальных услуг, ткнул пальцем в одну из оградок – дорогую, кованую. – Эта! Ща оплачу. Во! О! Чрз час првзут! Вишь? Прследи, шоб пставили, и прбери тут. Эт тбе, за бспкство!

Он сунул смотрителю несколько старомодных пластиковых купюр и потянул своих дружков прочь, а то они, не в состоянии уже держаться на ногах, извозили в грязи все фотографии на памятниках.

– Шваль подзаборная! – выругался смотритель. – Но хоть оградку поставят. Хороший человек был, а о могиле и позаботиться некому.

Он был прав. Единственная дальняя родственница похороненных здесь людей умерла от старости полгода назад, и теперь урна с её прахом стояла в стене колумбария у выхода с кладбища.

>*<

– Всё, удалось! – Лёшка с омерзением стягивал с себя грязное тряпьё. – А вы не верили, что смогу.

– Ошиблись, признаём. Открывай рот. – Мишка поддел щупом тонкую пластинку, перекрывавшую горло Лёшки и менявшую его голос на воронье карканье. – Теперь можешь нормально дышать. Иди мыться.

Всё задумали в первые же выходные, как парни приехали в Центральную Россию. Мишка никому не говорил о том, что компромат на центр может быть спрятан в памятнике жены Льва Борисовича, и Лёшке запретил это говорить:

– Сначала всё обдумаем. Тебе самому там побывать надо.

Лёшка очень хотел этого! Хотел увидеть могилу отца, попросить у него прощения за всё, хотел хотя бы так встретиться с ним. И поэтому все дни обследования молчал об архиве, сказав всё уже Ивану Родионовичу. Тот сначала был против этой авантюры: ехать через несколько областей, идти на кладбище, за которым наверняка следят, на виду у всех обшаривать памятники – это безумие! Парня поймают сразу же. Архив нужно добыть, но другим способом.

Лёшка вспылил и выскочил из кабинета, хлопнув дверью, а к вечеру был уже ни-ка-кой – пьяный вдрыбадан, еле на ногах стоял.

– Сорвался, дурень. – Мишка встревожился. – Как его домой тащить-то?

– В медотдел давай, под капельницу. – Родионыч ругался про себя, что связался с таким припадочным. Но в медотделе выяснилось, что Лёшка совершенно трезв! Он играл пьяного, да так, что поверили все, даже врачи.

– Видите, я смогу пройти! – Он твёрдым взглядом смотрел на начальника. – Если отец рассчитывал на меня, там может быть сенсорный тайник. На чужого не отреагирует.

– Чёрт с вами! – махнул рукой Родионыч. – Но разработка операции и грим – на нас! И чтоб никакой отсебятины!

– Как ты так умудрился? – Мишка удивлённо и даже с уважением смотрел на друга. – Чтобы так играть, талант нужен.

– Или желание поскорее удрать от противной любовницы, – хмыкнул Лёшка. – Ко мне… всякие клеились, особенно по первому времени. Кэт, наверное, клиентуру тогда подбирала. Я быстро сообразил, что они пьяных боятся; им чтоб красиво, чтоб галантно всё. Ну и научился.

Мишка сжал кулаки:

– Говорят, женщин бить нельзя, но их бы я собственными руками!.. Идём готовиться к гулянке на кладбище.

Парням пришлось подбирать грим, а Лёшку вообще менять до неузнаваемости: линзы, чтобы не опознали по радужке глаза, накладки на уши – по ним тоже можно узнать человека, как по отпечаткам пальцев, – парик, изменявшие форму носа тампоны, густые накладные брови и пластырь, скрывший шрам. Существовал всего один риск – ДНК и отпечатки ладоней. И поэтому памятники лапали все трое, так, чтобы поверх Лёшкиных отпечатались ладони Мишки и их коллеги из дебрянского филиала, как раз и провёдшего всю подготовительную работу в Смоленске – сотрудника отдела быстрого реагирования и по совместительству актёра-любителя.

Всё готовили почти месяц, а потом сыграли этот спектакль для анонимного зрителя, одновременно заказав на могилу старого учёного достойную ограду. Заляпанные памятники служитель вымоет сразу, не дожидаясь возможных ищеек, иначе ему любой прохожий втык даст: могилки-то почти на главной аллее. Конечно, не очень хорошо падать на могилы, но Лёшка знал: родители и брат простят его. Когда всё закончится, он придёт туда уже без грима. Придёт как сын.

>*<

Теперь Лёшке предстоял ещё один спектакль, не такой оригинальный, но не менее сложный. Требовалось побывать у бабушки Лены и выяснить, знает ли она что-нибудь о внучке. Сложность заключалась в том, что напрямую спрашивать было нельзя, вообще о девушке не упоминать, лишь умело направить разговор в нужную сторону. К тому же сам Лёшка с женщиной говорить не мог – его актёрские таланты ограничивались умением не показывать эмоции и играть пьяного, – а Мишка в этом деле только помешал бы, ведь два молодых парня, почему-то пришедшие к незнакомой женщине, обязательно привлекут внимание.

Помогли коллеги из Дебрянска; они собрали предварительную информацию, разработали сценарий и подготовили грим. На время Лёшка стал белокожим, конопатым и рыжим парнем в старомодных очках от астигматизма; искажение от них компенсировали контактные линзы, одновременно менявшие цвет глаз с желтовато-серых на голубые. От линз немного болели голова и глаза, но потерпеть вполне можно. Парень выступал в роли студента журфака, сопровождавшего своего старшего коллегу – интеллигентного мужчину в возрасте, собирающего сведения по истории детской библиотеки, в которую ходили сначала его родители, а потом и он сам. Теперь он, вспомнив и рассказы родителей, и своё детство, захотел встретиться с почётным работником культуры, бывшей заведующей детской библиотекой Ниной Ивановной, которая, может быть, ещё помнит мелкого пацанёнка в вечно продранной на плече футболке с переливчатой голограммой кораблика на животе. Обмана в этом не было никакого: сотрудник конторы на самом деле в детстве бегал в ту библиотеку и до сих пор отлично помнил очень добрую и терпеливую женщину с узким бледным лицом и короткими тёмными волосами. Вести разговор должен был именно он, а потом опубликовать в местной газете статью. Лёшке требовалось только сидеть, при необходимости подсказывая взглядом, на что обратить внимание.

Дверь им открыла невысокая сухонькая женщина – бабушкой её назвать не получалось – со светлой добротой и грустью в глазах.

– Здравствуйте, Нина Ивановна, я звонил вам. – Мужчина вежливо наклонил голову. – Это мой племянник.

– Добрый день. Проходите, Васенька. – Женщина радостно улыбнулась.

– Вы меня помните?

– Конечно! Вы с тех пор совсем не изменились, только повыше стали, а глаза те же. Заходите, молодой человек, не стесняйтесь. Вот вешалка. Тапочек нет, простите. Сама в носках хожу, от обуви ноги болят. Проходите в зал, сейчас чай подам.