Три Л

– Зато у наших опыт! – отрезал Родионыч, останавливая возмущённый ропот бойцов, и продолжил объяснения: – Перед самым началом поднимем по тревоге смоленский ОМОН, они подоспеют минут через двадцать. В Смоленске как раз в это время будет научно-практическая конференция медиков – её уже давно запланировали эмчеэсовцы и по нашей просьбе немного сдвинули время проведения. Чи́сла пока точно не утверждены, ждут нашей даты, но плюс-минус два дня, не больше. Кроме того, спасатели за неделю до штурма начнут учения по тушению лесных пожаров, с использованием вертолётов, разумеется, и в любое время суток. Тоже обычная тренировка, мы только подкорректировали время. Над центром появляться не будут, но к шуму приучат.

– Пользуемся правом? Думаешь, нам это простят? – Курьяныч, вопреки пессимистичным вопросам, был оживлён, глаза горели, но головы он не терял никогда.

– Если не справимся – не простят.

– Кто разрабатывает операцию?

– Мы и дебрянские. Москва пока не в курсе, там люди слишком зависят от начальства.

– Понятно. Какое у противника оружие? Чем можем пользоваться мы?

– У них стандартное оружие охранников гражданского объекта класса Б: травматика и пистолеты, плюс ампулы с парализатором. Мы можем использовать только то же, что и они, плюс светошумовые гранаты и слезоточивый газ. Зато защита – по полной программе.

– Почему только травматика? – удивился один из бойцов, всего год назад перешедший в контору из милиции и ещё не привыкший к тому, что оружием здесь пользовались в исключительных случаях, последний из которых был лет тридцать назад.

– Потому что мы – не силовое ведомство! – напомнил Родионыч. – Спецназ будет с обычным оружием, у нас же права на него нет. Есть и другие причины, более серьёзные. Наталья, прошу вас.

– Оружие нежелательно, потому что, во-первых, их всех нужно взять живыми, – вступила в разговор женщина-аналитик. – Начальство и учёные пойдут под суд, не замешанные в экспериментах – понятно и так. Во-вторых: в лабораториях находятся дети, очень сложное оборудование, в котором могут создавать големов. Мы идём спасать их, а не убивать. И в-третьих – если возьмём всех живыми, на нас не смогут повесить никакие обвинения! Мы и так существуем на птичьих правах, наверху уже лет десять ходят разговоры о расформировании. Малейшая наша ошибка, и мы не только не остановим центр, но и уничтожим себя и коллег в других странах.

– Тогда задача: взять здания, обесточить их, вывести детей… – начал Курьяныч.

– Обесточивать нельзя, – перебила его Наталья, – там слишком сложная аппаратура, от неё зависит жизнь детей.

– Тогда это бег не к Луне, а к Марсу, – поморщился кто-то из бойцов.

– И к Юпитеру побежим, если потребуется! – рубанул Родионыч. – Как я понял, вы, Алексей, пойдёте с группой, работающей по жилому комплексу? Там ведь может быть та девушка?

– Нет, если разрешите – с основной группой. Внизу те, кому я многое должен, и надо их вытащить, а я знаю подвалы лучше, чем жилой корпус. – Лёшка сам не ожидал от себя такого. Ещё полчаса назад он согласился бы на любую роль, только бы участвовать в штурме, но вдруг ему вспомнились прозрачные стены бокса, видневшиеся через них кровати-кюветы, синюшные детские тела. Он на самом деле должен был им очень многое.

– Согласен. – Родионыч взглянул на парней. – Вы оба пойдёте в основной группе. Начинаем разработку штурма. У кого какие идеи?

Штурм

Лена закончила растирать ноги и, стараясь не застонать от боли, откинулась на подушку. По икрам едва заметно растекалось тепло, а ведь после такого массажа они должны были бы гореть. Или ничего не чувствовать. Ходить девушка не могла, даже двинуть пальцем, но чувствительность полностью не потеряла и, пытаясь сохранить хотя бы остатки здоровья, каждый вечер делала себе массаж. Кто бы ещё спину размял: после дня работы она горела огнём, и простое вроде бы дело – вытянуться на ортопедическом матрасе – превращалось в пытку.

Девушка притянула к себе мягкого, совсем истрепавшегося зайца и закрыла глаза. Сквозь задёрнутые белые шторки пробивался слабый свет: в лаборатории всегда работало освещение, только притенялось на ночь. Из-за двери раздавался приглушённый смех медсестры – она опять пришла развлекаться, и присутствие детей её не смущало. Лена как-то попыталась сделать замечание, но та лишь издевательски расхохоталась:

– Тебя, дуру безногую, стыдиться? А они – ты ещё скажи, чтобы я перед комом реверансы делала!

Хорошо, что миловалась она с охранниками в душевой. И никто из начальства ей этого не запрещал, даже поощряли, наверное, используя её темпераментность в своих целях: на что ещё сгодятся «серийные образцы»? Медсестра за эти месяцы успела узнать анатомические особенности всех пяти клонов (они всё-таки различались, как поняла Лена), и любила вслух сравнивать их между собой. А вот по внешнему виду так и не умела их узнавать. Зачем? Удовольствие от этого меньше не станет, да и какая им разница? Они же не люди.

Лена, с трудом передвинув ноги, повернулась на бок и прикрыла ухо локтем. Хорошо, мальчишки ничего не слышат – их кровати дальше от двери. А ей нужно спать, завтра опять целый день работы.

Разбудил её резкий рывок: девушку грубо подняли и кинули в кресло. Тело и, что было невероятным, ноги обожгло болью, а потом показалось, что ниже пояса ничего нет – даже та слабая чувствительность, что сохранялась эти два года, исчезла. Лена близоруко щурилась, пытаясь понять, что происходит, и неосознанно прижимала к груди Митьку. Охранник-клон вытолкнул её кресло в общую комнату, отбросив при этом цеплявшуюся за него полуодетую медсестру.

– Что ты? Что ты? – причитала та, не понимая, что происходит, почему только что послушный и начавший уже раздеваться «болванчик» вдруг перестал её замечать. Тот с равнодушием идиота ответил, неосознанно показывая за ухо, где, наверное, был вживлён передатчик:

– Приказ. Все в комнату. Приказ.

Другие охранники стаскивали с кроватей сонных детей и так же равнодушно и грубо швыряли их в кресла. Мальчишки, вялые, только-только начавшие отходить от дневного напряжения и всё ускоряющейся гонки заданий и новых разработок, хватались за подлокотники, искали взглядом друг друга и Лену.

– Что случилось?

– Не знаю. – Она постаралась успокаивающе улыбнуться.

Проследив, чтобы все «образцы» сидели в креслах, охранники обмякли и отошли к двери, кто-то из них уже начал реагировать на нервные, но настойчивые прикосновения медсестры – она хотела успокоиться привычным способом, вернувшись к прерванному было удовольствию.

Лена осмотрелась, пытаясь по цвету пижамок и движениям понять, кто из мальчишек где находится; лиц она давно уже не различала. Они совсем проснулись и теперь старались разъехаться из устроенного охранниками затора между кроватями.

– Вы целы?

– Да, всё хорошо. Тебя не обидели?

– Нет…

Девушка хотела сказать что-то ещё, но тут погас свет. Впервые за всё время. В темноте раздался испуганный вскрик медсестры. Мальчишки молчали, слышалось только негромкое жужжание моторчиков кресел. Потом руки Лены коснулись слабые пальцы, и детский голос очень спокойно и взросло сказал:

– Лена, всё хорошо. Мы рядом.

Она поняла: мальчишки в темноте, на ощупь, окружили её кресло и теперь готовились защищать девушку. И впервые назвали её лишь по имени, как равные равную. Лена молча заплакала, первый раз за все эти годы. Её слёз никто не увидит, а сдерживаться уже не было сил. Потом в ушах зашумело, стало трудно дышать, и мир исчез.

>*<

– Три минуты! – Голос Курьяныча звучал ровно, как у робота. – Первая группа – вперёд. Вторая – готовиться. Третья…

Лёшка поправил противогаз и поудобнее перехватил стрелявший ампулами парализатора пистолет-пулемёт. Шума от него столько же, сколько от автомата – об этом особо позаботились, просчитывая психическую атаку, а пользы – скоро выяснится.

Их группа, единственная пятёрка – остальные были четвёрками, – идёт пятой. Задача первой группы – блокировать пост охраны. Вторая и третья зачищают общежитие, четвёртая, пятая и шестая без задержек идут к лестнице, потом к ним присоединится третья. В других вертолётах сейчас те, кто будет работать по цеху, жилому корпусу и КПП.

Вот чёрные силуэты скользнули в еле видимый в ночной темноте проём – первая группа пошла. Ещё, ещё. Пора!

Падение-скольжение вниз на стропах, слабо светящийся проём выбитого первой группой окна, широкий подоконник. Шагнуть вправо, освобождая дорогу Мишке. Распахнутая дверь в ярко освещённый коридор. Щиток противогаза ненадолго потемнел, давая глазам привыкнуть к такому освещению. По краю встроенного в щиток экранчика побежали цифры: расстояние до дверей, число людей в коридоре – все свои.

Группа, не обращая внимания на раздававшиеся из комнат взрывы светошумовых гранат и выстрелы, шла к лестнице. Стальная дверь. Один из бойцов шагнул вперёд, плавным, отработанным движением обвёл контур замка и место крепления петель словно бы липким шнуром, подал сигнал: «В укрытие». Грохнуло, где-то рядом посыпались стёкла, не оконные – они бронированные, – а обычные, какие ставят в межкомнатных дверях. В металле появились дыры, замок выбило полностью, петли срезало направленным взрывом, так что дверь можно отжать домкратом. На лестничную клетку, подняв щиты, шагнули бойцы четвёртой группы. Заблокировать лифт. Теперь вниз. Снова дверь, на плане её не было. План старый, дверь же поставили совсем недавно. Открывается внутрь – хорошо, против тарана не устоит.

На лестничную клетку сразу соваться нельзя. Пустили робота-«крабика» с видеокамерами. Ага, вот и «сюрприз» – замаскированная ниша под потолком, в ней небольшой пулемёт, направлен аккурат на выход с лестницы. На робота пулемёт не отреагировал, значит, им управляет программа. «Крабик», подчиняясь приказу людей, пополз по стене, добрался до ниши. Всё, пулемёт обезврежен, можно двигаться дальше. Командир четвёртой группы замер, слушая отчёт коллег из первого корпуса, потом передал новости остальным:

– Администрация взята. Хозяин пытался пустить газ, программу отменили, но на нижнем уровне могут быть пострадавшие. Нужно ускориться.

Новая дверь, закрывающая лестницу на нижний уровень. Опять в ход пошла взрывчатка. Отступить на верхний пролёт. Ударная волна, изначально слабая, но усиленная тесным пространством лестницы, бьёт вверх, поднимая цементную пыль. Бегом вниз, оставляя за собой две четвёрки – шестую и подоспевшую к ним третью. Они разберутся с первым уровнем, а им нужно дальше.

Всё повторяется: недавно поставленная дверь, таран, «крабик», уничтоженный пулемёт; и последнее препятствие – стальная, в металлическом косяке, дверь на нижний уровень. Да сколько же их здесь?! Хорошо, не усиленных, но с каждой теряется столько времени! За дверью уже ждут, и их позиция выгоднее. Взрыв, срезавший петли и замок, их только ненадолго оглушил. Слезоточивым газом их не взять – они тоже в противогазах. Надо пробиваться с боем. Время уходит. Если в лабораториях газ…

– Паш, плевать, прём дуро́м! – кричит кто-то из дебрянских. – Иначе не успеем.

Двое парней сдвигают щиты, пробиваются к двери, выламывая её домкратом, протискиваются внутрь, прикрывая друг друга и остальных. От выстрела в упор бронекостюмы и щиты полностью не спасают, и оба всё-таки не выдерживают. Зато пост охраны взят, все противники лежат, словив ампулы. Раненых ребят эвакуировать нельзя – наверху пока тоже идёт бой. Их оттаскивают в укрытие, суют в руки аптечки: парни в состоянии помочь себе сами.

– Миш, ты!

Он молча кивает и отходит прикрывать раненых и лестничную клетку. Всё верно: он новичок, почти балласт, здесь же он на своём месте.

Снова дверь, а взрывник – тот самый Пашка, что сейчас шипит от боли в сломанных рёбрах.

– Лёш!

Он чётко, как на учениях, обводит липким жгутом узловые точки. Укрыться за стеной, нажать кнопку взрывателя.

Теперь идут не четвёрка и пятёрка, а две тройки. За дверью прямой коридор, и вроде бы можно сразу идти до конца. Но необходимо зачистить все помещения. Хорошо, двери здесь прочные, но обычные, таран справляется с ними без труда. Первая лаборатория пуста, вторая тоже. Дальше. Едва начавшая закрываться и застывшая в нескольких сантиметрах от стены дверь, которая должна была перекрыть коридор. Молодцы парни, чётко в администрации сработали. А вот с газом плохо – концентрация довольно большая.

Третья лаборатория, скорее даже небольшой цех. Прозрачные стены родильных камер, за которыми в жидкости виднеются полусинтетические ещё, не успевшие обрасти живой плотью тела «серийных образцов». Им месяца два, наверное, они только начинают осознавать себя. Большие младенцы. Задыхающийся, ошалелый, но всё ещё не потерявший сознания лаборант тянется к кнопке отключения питания. Лёшка, сообразив первым, сбивает его с ног:

– Хоть один из них пострадает – сдохнешь!

В лаборатории остаётся один из бойцов – следить за лаборантом, да и позаботиться, чтобы тот от удушья не окочурился. Процент газа высок, надо спешить.

Ещё одна дверь, ярко освещённое, с чистым воздухом – об этом сигналят датчики – помещение. За стеклом камеры – человеческий мозг с идущими от него проводами, вживлёнными приборами. За пультом – оставшийся поработать ночью учёный-фанатик с горящими глазами. Лёшка помнит его: он снимал карту работы мозга парня и вечно говорил о слиянии человеческого и машинного разума, пытался сделать сверхкомпьютер. На экране горят несколько слов: «Больно! Не надо! Больно!»

– Эта частная тер… – Учёный отлетает к стене, Лёшкину руку перехватывает командир группы:

– Стой! Не сейчас. Может, ему можно помочь.

– Он – ребёнок! – Лёшка заставляет себя опустить ствол. Ампулы не пробьют стекло, не спасут того от мучений.

– Варвары! Будущее за киберорг… – пытается подняться с пола учёный, но кто-то, не выдержав, всаживает в него несколько ампул сразу:

– Жаль, убить эту мразь нельзя!

– Ты – здесь! Мы – дальше.

Последняя дверь, смутно знакомая Лёшке. Удар тарана. Полотно падает на что-то мягкое, приходится его убрать. Под дверью несколько тел. Парни в странной, похожей на форму охранников одежде, каждый – со знакомым Лёшке лицом – его собственным, таким, каким оно было два года назад. Поло́вые волосы, прямые носы, чистая, без шрамов, кожа. И врождённое выражение покорной тупости. Рядом, у стены, знакомая смазливая медсестра в расстёгнутом халатике.

– Отравление! Концентрация газа…

Лёшка, не слушая, кидается внутрь, в памяти отпечатываются, но пока не осознаются отдельные «кадры»: тусклое ночное освещение, слева знакомый бокс, через отдёрнутую занавеску видна смятая постель – не та, на которой когда-то лежал он, обычная. Дальше два ряда кроватей – тоже других, не кювет, а ортопедических. Над ними какие-то приборы. У дальней стены длинный стол, наверное, обеденный. Рядом с ним инвалидные кресла. В мозгу возникла даже не мысль, мгновенный образ: «так цыплята собираются около наседки, ища защиты». В резко наступившей тишине раздался негромкий стук – из детской ладони выпала крохотная игрушка. Лёшка рванулся к креслам, подхватил на руки два лёгких тела, бросился к выходу. За спиной грохот шагов – его трое спутников тоже несут детей.

– В комнату с мозгом, там чистый воздух! – крикнул командир.

Лёшка, сообразив, кинулся туда, осторожно опустил детей на пол, повернул обратно.

– Надо вернуть смертную казнь! – раздался глухой из-за противогаза голос Родионыча. – Это – не люди!

Лёшка оглянулся, пытаясь понять, как начальник оказался здесь, и краем глаза заметил светлое пятно. Рывком обернулся, успел подхватить с пола упавшего зайца.

– Лена!

– Жива, – бросил нёсший девушку боец.

– Лёш, бери Мишку, и идите, – тихо сказал Родионыч. – Операция завершена. Центр взят!

>*<

Лёшка сидел у двери в реанимационное отделение. Сколько прошло времени и что происходит в мире, он не знал, да и не хотел знать. Перед глазами до сих пор стояла та лаборатория с мозгом, залитая светом, белая, словно операционная. И прикрытые белыми простынями тела на полу – восемь детских и три взрослых. Выжили только трое мальчишек, зато медсестра, как и двое големов-охранников, уже понемногу приходили в себя. Им было плохо, они пока почти не реагировали на окружающее, но реанимация им не требовалась.

Лёшка, скорее поняв по жестам, чем осознав сказанные Мишкой слова, снял противогаз, вдохнул запомнившийся с рождения, пропитанный знакомыми химическими запахами воздух, едва не закашлявшись с непривычки.

– Помогите с носилками. – Врач-реаниматолог был бледен от потрясения и то и дело оглядывался на живой, думающий и существующий вне тела мозг в прозрачной камере. – Надо доставить пострадавших в вертолёт.

Парни молча взяли ближайшие к ним носилки. Худое детское тело, синюшное лицо под кислородной маской, непропорционально большая, выбритая, с красными кружочками и полосами от почти никогда не снимаемой сетки энцефалографа голова, слабые ладони, до сих пор сжимавшие самодельную куклу из завязанных узелками бинтов. Освободившиеся бойцы из штурмовых групп несли другие носилки – с детьми, големами (они были и на первом уровне лаборатории), потерявшими сознание или вырубленными парализаторами сотрудниками центра – эти все в наручниках. Охранников в здании уже не оставалось.

Двор центра встретил Лёшку ароматом летней ночи, ярким светом прожекторов, шумом мобилей, вертолётов, криками людей. От центрального здания как раз вели нескольких полуодетых мужчин, и один из них громко кричал:

– Вы знаете, кто я?! Утром вас всех с работы вышвырнут, в тюрьме сгниёте! Я Председателю Совета Министров позвоню! Я руководитель института мирового уровня, а не какое-то быдло!

К нему резко шагнула фигура в бронекостюме, ударила зло, точно, почти без замаха, и мужчина упал, скрючившись и хватая ртом воздух. Ударивший негромко и очень чётко сказал:

– Ты – не быдло, ты – мразь! Кто по всем корпусам газ пустил?! Начхать на твоего Председателя. Мы служим не ему, а людям!

Лёшка слышал его последние слова, уже сидя в вертолёте. Их с Мишкой врачи не гнали, как остальных бойцов, и молча уступили место у стены: «не путайтесь под ногами». Вертолёт поднялся над зданием центра, пошёл к городу.

– Мужчина, – один из врачей потряс Лёшку за плечо, – вы знаете пострадавших?

Лёшка, ненадолго выходя из навалившегося после боя ступора, назвал имена Лены и медсестры.

– Остальные – големы. Имён детей не знаю, видел их очень давно. Они… очень талантливы. Мужчины – тоже големы, мои клоны, но их, наверное, недавно… сделали. Я вижу их впервые. Что с Леной и детьми?

– Сильное отравление угарным газом. К счастью, ни у кого нет отёка мозга. В остальном – пока ничего не могу сказать.

Во дворе госпиталя носилки выгрузили и повезли в реанимацию, где уже ждали лучшие врачи страны, удивляясь про себя, как всё неожиданно совпало с их конференцией. Лёшку с Мишкой не задерживали и сейчас, кто-то из медперсонала дал им халаты, показал, где можно сесть. Лёшка сел в традиционно жёсткое больничное кресло и застыл, отключившись от мира. Ему оставалось лишь ждать. Мишка снова взял всё на себя, выясняя, куда направили раненых бойцов, где разместили големов, и к чему вообще готовиться. Потом принёс другу поднос с едой:

– Ешь!

Лёшка качнул головой.

– А ну ешь! Это приказ!

Парень взял пластиковую вилку, подхватил кусок чего-то съестного, стал жевать, не чувствуя вкуса. Мишка, пристроившись рядом и расправляясь со своей порцией, негромко заговорил:

– Центр взят, все документы, договоры, контакты с представителями власти и бизнесменами – у нас. То же самое и в других странах. Задержка лишь в Канаде – там пока вечер, штурм начали только что. Но скоро всё закончится и там. Утром люди проснутся в другом мире. Хотят они этого или не хотят, мир будет меняться! Нас всюду поддержали спасатели, врачи, спецназ, милиция и полиция, отчасти армия. Это не бунт, не захват власти, это наведение порядка. Операция по удалению раковой опухоли. Выгода должна быть для всего человечества, а не для этих… «хозяев жизни». Ты ешь, ешь. И не бойся – они выживут!

Лёшка не боялся, у него сейчас вообще не было эмоций. Он думал о том, как в той лаборатории стояли кресла. Тогда, в первое мгновенье, ему показалось, что они похожи на цыплят, ищущих защиты под крылом наседки, но это было не так. Все кресла были повёрнуты в сторону двери: мальчишки не искали защиты, а пытались защитить Лену. Маленькие, слабые, они делали то, чего никогда не делал он. Отец учил его, что нужно защищать слабых, но Лёшка пропустил эти слова мимо себя. Их не учил никто – они поняли это сами.

Но почему Лена сидела в том кресле? Что с ней произошло? И когда?

Он сжимал в ладонях зайца – он так и не выпустил эту игрушку из рук. Весёлый косоглазый Митька улыбался знакомой улыбкой и молчал. А Лёшка вспоминал. Давно устаревшую модель медицинского экзоскелета на полу бокса – это был её экзоскелет. Спускавшиеся с потолка над каждой из детских кроватей экраны на гибких держателях, висевшие рядом с ними сетки энцефалографов: центр уже много десятилетий пытался разработать методику обмена мыслями с помощью интерфейса и без вживления имплантов в мозг, но всё никак не получалось, только простейшие сигналы «да-нет, внимание». Маленькие перчатки, заменявшие мальчишкам обычные клавиатуры. Лена за эти годы сотворила чудо, превратив беспомощных уродцев в обычных, пусть и слабых детей. А он чуда сделать не смог. Не смог спасти их.

– Прекрати! – Лицо обожгла пощёчина. Лёшка поднял взгляд. Мишка стоял над ним, глядя полными злости и сострадания глазами. – Прекрати! Ты сделал больше, чем мог!

– Вот вы где! – К ним быстрым шагом подошёл измотанный, но всё ещё довольно живой Курьяныч. – Родионыч передал приказ: сдать бронекостюмы, привести себя в порядок, охранять детей и девушку. Ваша одежда. Алексей, марш в душ! Он вон там.