Рок умер – а мы живем (сборник)

– Я их выставляю. Здесь они будут ждать покупателя. Ребята, давайте.

– Извините, но мы будем вынуждены удалить это за пределы салона!

И тут охранник, поняв, что пора действовать, взял одну из картин, сунул её обратно в руки Мышу:

– Хорэ. Вам ясно сказали. Очистите…

Мышь скакнул в центр зала, постоял, словно выбирая, что делать дальше, и швырнул своё детище на пол.

– Всё! Всё, бля, уезжаю! Не могу больше, всё! В Омск! В Норильск! Заебало…

Выскочил из «Жарков» и исчез. На квартиру Махно больше не приходил, на телефонные звонки не отвечал.

А через два дня пришёл бывший трэшер, а теперь продавец игрушек на рынке, Вовка, когда-то звавшийся Каркасом, сообщил:

– Ванька умер, – полез дрожащей рукой за сигаретами.

…Знакомые Мыша сидели в большой беседке на территории детского сада. Старались вести себя тихо, чтобы сторож не выгнал. Идти больше было некуда, а место удобное – мышовская четырехэтажка через улицу. И не так холодно под какой-никакой, но всё-таки крышей.

В основном парни – Джин, Сид, Мочегон, – девушек в их тусовке никогда не было много, да и те, что отваживались с ними какое-то время дружить, повыходили замуж, одомашнились. Но вот, заметил Чащин, Лена Монолог, некрасивая, но душевная девушка, фанатка «Калинова моста» и Джима Моррисона, обычно неостановимая говорунья; а в стороне от всех скрючилась на скамейке и плакала Юля, которую Мышь долго и почти безответно (с её стороны иногда – то ли симпатия, то ли жалость) любил. Плакала она то тихо, почти неслышно, то завывая, задыхаясь от рыданий.

Пришедшим налили по полстакана портвейна. Выпили молча – любые слова казались не теми, не настоящими. Не знали ещё, как вести себя, когда кто-то умирает, тем более не старый, а кто младше многих из них, с кем совсем недавно разговаривали о важном, звонко чокались, с кем, казалось, они долго-долго будут вместе мучиться в этом родном, но ненавистном городишке. И вот вдруг этого человека не стало.

Сели к остальным, закурили. Вздыхали, горестно покачивали головами, разливали в пластиковые стаканчики дешёвое невкусное вино и глотали его, судорожно двигая кадыками… Иногда прибредал новый, шёпотом спрашивал:

– Что, были там?

И кто-нибудь один за всех отвечал:

– Нет, не можем… Да и… там же мать его. Ещё набросится.

Пока шли сюда, Каркас рассказал, что Мышь задушился телефонным шнуром, сидя в кресле в своей комнате. Не повесился, а задушился… Вот так, среди знакомых с детства вещей, тянуть шнур руками в разные стороны. Десять секунд, двадцать. И не испугаться, не передумать… Похороны завтра… Уже появилась легенда – перед смертью он разговаривал с Юлей. Её и обвиняли: довела, дескать. И прозвище-ярлык успели пришлёпнуть – Мышеловка.

– Из-за неё всё, тварюги, – тихо говорил амбалистого сложения гитарист по кличке Вэй. – Мозги ему петрушила запостой, вот он и сделал.

– Ну откуда ты знаешь? – устало поморщилась Лена Монолог.

– Знаю. И все знают.

– Здесь сложная ситуация, – сказал Димыч, принимая очередной стакан. – Нельзя её одну винить.

– Можно, – настаивал Вэй. – Виновата, что дёргала его: то «да», а через день – бац! – уже «нет». При таком раскладе любой в петлю залезет.

– У него запои какие были, по два месяца, по три. Как ей – «да»? Сами знаете, каким он в запоях был.

– А мозги все равно нечего было петрушить!..

На приставленных один к другому ящиках из-под газировки, заменяющих стол, – несколько бутылок вина, бутылка водки, куски хлеба, солёные огурцы в целлофановом мешочке.

– Ванька бы сейчас порадовался, – кивнул на бутылки Шнайдер. – Столько бухла, закуска. В последнее время туговато стало у нас с этим делом…

Появилась высокая красивая женщина в дорогой длинной шубе. Именно – женщина, не тусовочная герла. Чащин встречал её, но сейчас не мог вспомнить где. В руках держала пачку отксерокопированных фотографий Мыша. Стала раздавать их, словно листовки. Чащин тоже взял, долго разглядывал расплывчатое изображение знакомого лица. Одутловатое, толстогубое, с широкими линиями бровей; волосы на копии стали чёрными густыми волнами, будто нарисованные углём. Лишь глаза вышли более-менее чётко – задумчиво-грустные, трезво, мудро даже, они в упор смотрели на Чащина… Да, как бы Мышь ни напивался, глаза у него не менялись, всегда оставались трезвыми. Или это теперь так вспоминалось?..

– Денис, – позвала Чащина Монолог, – можно тебя?

Отошли в сторону.

– Слушай, вот Юля хочет у Махно картины забрать Ванины. Давай сходим.

Чувствуя, что нужно если и не быть, то хоть казаться равнодушным, иначе взорвётся, Чащин пожал плечами:

– Ну давай. А Махно отдаст?

– Она утверждает, что Ваня ей их… ну завещал. Да и они уже договорились. Сейчас вместе пойдём, унесём к ней домой…

Шли через центр города, пересекали Бродвей – вечно оживлённый, даже днём блещущий разноцветными фонариками отрезок проспекта Ленина, – где сосредоточены кафе, магазины, бары, киоски с модной музыкой и фирменными сигаретами. Люди поглядывали на короткую процессию с усмешкой, их явно забавила пёстрая мазня. Чащин ожидал услышать остренькую фразу и готовился произнести достойный ответ. Вообще хотелось подраться.

– Денис, – обернулась Юля, – я спросить хочу… Их там… их там вскрывают?

– В морге? – У Чащина появилось желание её помучить.

– Да…

– Конечно.

– И череп… тоже?

– А как же! В первую очередь. Экспертиза, причина смерти. Сейчас лежит его мозг где-нибудь в колбе специальной, а потом выбросят. У них там колодец на территории. И всё.

Юля всхлипнула. Выронила одну связку картин, стала её поднимать, но упала вторая. Чащин поймал возмущённый взгляд Лены Монолог, неодобрительный – Серёги.

…В беседку не вернулся. Помог отнести картины, а потом смылся. Пришёл домой. Поздоровался с обрадовавшимися его появлению родителями, есть отказался. Завалился на кровать и быстро, легко уснул.

С тех пор он почти не встречался ни с Серёгой Махно, ни с остальными друзьями – бывшими неформалами. Так если – случайно. Жил спокойно, размеренно, как положено. Музыку слушал больше по работе, чем для души. Словечек сленговых старался не употреблять, да и особенно не с кем стало разговаривать на таком языке. Своих не было. В магазин стали приходить в основном поклонники Анжелики Варум и «Хай-Фай», а не «ДДТ» и «Сепультуры»… И то бегство в Москву в июле девяносто шестого Чащин совершил, как теперь ему всё сильнее казалось, не для того, чтобы продолжать заниматься своим призванием – играть и петь рок, а чтобы скорей повзрослеть. Найти своё место, которого, наверно, в его родном городке тогда не было. И не сразу, с трудом, может быть, с долей везения, но он это место нашёл.

11

Димыч ждал во дворе… Утром, делая вид, что очень спешит, Чащин туманно объяснил, где работает, в глубине души надеясь, что он заблудится, не найдёт, и тогда с лёгким сердцем можно будет ехать домой, а не на какое-то сборище; для верности даже сотовый телефон отключил. Но Димыч оказался там, где договорились. Нетерпеливо дёрнулся, увидев:

– Ну ты чего?! Начало через сорок минут. Давай быстрей! И мобила не отвечает… Лимит, что ли, кончился?

От его возбуждённого голоса, вида Чащин физически ощутил, как тают, испаряются остатки сил.

– Я не поеду, ладно? Устал как собака. Сегодня самый тяжёлый день… аврал.

– Ни фига, потерпишь! – Димыч схватил за рукав, потащил к «Новокузнецкой». – Договорились же. Счас по пивку возьмём…

Мяли снежную кашицу на тротуаре, лавировали меж прохожими. Не отпуская Чащина, Димыч то и дело вырывался вперёд – идти парой было неудобно, – и Чащин плёлся за ним, как слепец за поводырём. И слушал:

– С ребятами познакомимся. Там вообще историческое событие – выборы лидера. Я – за Сергея. Я его книгу читал, статьи в Интернете. Давно таких парней не было. Двадцать пять лет, а уже… Ты-то Сергея читал?

– Нет, не читал. – Чащину было всё равно сейчас, что это за Сергей, что за книга.

– Зря. Я потом дам… Он модный в правильном смысле. Молодёжь читает. Вообще лидер молодёжного протеста. По телевизору иногда выступает…

Остановились перед шеренгой ларьков у метро.

– Какое берём? – Димыч наконец отпустил рукав Чащина и полез за деньгами. – «Старого мельника»?

– Я «Туборг» пью.

Коротко, но цепко Димыч пробежал взглядом по бутылкам за стеклом.

– Оно дорогое.

– Да я сам куплю. – Если уж терять вечер, с кем-то ненужным знакомиться, то лучше быть пьяноватым – легче…

Когда спускались по эскалатору, Димыч достал записную книжку.

– Так, нам сейчас до «Чеховской». А там… улица Большая Дмитровка, дом тридцать два, и где-то на четвёртом этаже. Знаешь, где это?

Чащин пожал плечами:

– Примерно… Недалеко.

– Ништяк. А то ведь опаздываем.

Невольно разглядывая стоящего на две ступеньки ниже Димыча, Чащин содрогнулся от его нелепого и фальшивого вида в этом панковском прикиде и снова почувствовал желание сбежать. Не выдержал:

– Слушай, ты бы переоделся, подстригся.

– Почему это?

– Во-первых, менты тормозить будут на каждом шагу. На штрафы разоришься. Да и вообще… как-то не в тему ты выглядишь. Уже не ходят так.

Димыч обиженно дёрнулся и отвернулся.

Около года назад на Чащина временно возложили обязанность отвозить флешку с вёрсткой журнала в типографию «Известий». Выпускающий редактор тогда уволился, а нового ещё не приняли. И возле типографии он постоянно видел парня лет сорока, одетого по всем канонам хеви-метала, с британским ужасом на голове, который, путаясь в широком, тяжёлом от клепок поясе косухи, покачиваясь на неудобных казаках, увязывал на тележке свежие номера цветастых газет, чтобы, скорей всего, развозить по киоскам… Очень было смешно и в то же время неприятно видеть старого металлера за таким занятием, и Чащин с трудом сдерживал желание подойти и сказать: «Не позорься, чувак. Или надень цивильное, или расшвыряй газетёнки попсовые, сиди дома, слушай «Блэк сэббэт». То же он испытывал и теперь, глядя на Димыча. Поживший уже человек, наверняка умеющий повязывать на своём горле галстук, старавшийся выглядеть благопристойно и вдруг решивший вернуться в юность. Но это – смешно. Правильно говорят: всему своё время.

– Дэн, слушай, – то ли забыл об обиде, то ли проглотил её Димыч, – а у тебя как с пропиской?

– Покупаю на полгода.

– Почём?

– Полторы тысячи.

– Рублей? М-м, всё равно нехило, – Димыч глотнул пива. – А мне можешь купить?

На станцию как раз с воем ворвался поезд, и Чащин сделал вид, что не расслышал.

Долго искали нужный дом. Даже слегка заблудились на узкой, тесной Большой Дмитровке. Повсюду были какие-то стройки, реконструкции, ограждения. Многие здания опутаны пыльно-зелёными ремонтными сетями, номера отсутствовали. Тротуары забиты автомобилями, и откуда-то растекался, перекрывая уличный шум, мощный женский голос, поющий какую-то арию… Димыч чуть не плакал, то и дело взглядывая на часы.

– Ты как на свидание торопишься, – усмехнулся Чащин.

– Можешь понять? Сегодня самый важный день!..

– Да уж.

– Где этот тридцать второй?! Блин, ты ведь здесь десять лет живёшь…

– И что, я каждый дом должен знать? Сбавь скорость, я целый день на работе.

– Прям тётка с сумками – устала, целый день на работе… Во, гляди! – Димыч с ухмылкой уставился куда-то вверх.

– Что опять?

На торце громадного тёмного здания светилась золотом надпись: «Совет Федерации Федерального Собрания Российской Федерации».

– Бред-то какой! – зло заликовал Димыч. – Люди, люди, обратите внимание – из шести слов три «федерации»! Х-ха! Вот одно это уже достойно того, чтоб давить этот маразм!.. Я такого ещё не встречал…

– Ничего нового. Помнишь, как питерское метро называлось?

– Ну… Ну как – Ленинградский метрополитен…

– М-да, память у нас. – Чащин достал сигареты. – Везде было большими буквами: «Ленинградский ордена Ленина метрополитен имени Ленина». Похлеще этого.

– Вообще-то да… Но тот бред мы победили, теперь надо этот… Т-та-ак. – Димыч бросился к очередному прохожему: – Простите, дом тридцать два не скажете?

Не останавливаясь, прохожий что-то буркнул, пряча лицо в воротник пальто.

– Твою мать! Никогда подумать не мог, что в центре Москвы хуже, чем у нас в новой микражке. Хрен что найдёшь…

– Подожди. – Чащин снова повернулся к похожему на скалу Совету Федераций. – Это дом двадцать шесть, тот, к Кремлю, двадцать четыре. Значит, по этой же стороне – туда. – Махнул рукой в сторону метро «Чеховская». Третий дом будет наш.

– Да как тут считать? Они вон все сплошняком…

Ресторан «Фудзи», ресторан «Драго»… Ничего похожего на штаб-квартиру политической организации. Чащин наугад дёрнул массивную деревянную дверь, чудом уцелевшую с каких-нибудь шестидесятых советских годов, слева от которой на кирпичной стене пылилась такая же старинно-чудесная вывеска – «РОСАГРОСНАБ».

– Простите, – нашёл взглядом в сумраке вестибюля пожилого, сухощавого охранника, нет, по виду скорее вахтёра, – вы не знаете, здесь должно как бы молодёжное собрание проходить?

И вахтёр тихо, словно по большому секрету, сообщил: