Рок умер – а мы живем (сборник)

Меня спросили, что происходит со мной,И я не знал, что сказать в ответ.Скорее всего, просто ничего,Перемен во всяком разе нет.Мне, право, недурно живётся,Хотя я живу не как все —Я удобно обитаю посредине дороги,Сидя на белой полосе.

– Ансамбль «Зоопарк», – в паузе между куплетами вставил Владька. – Из Питера. Солиста зовут Майк…

Машина обгоняет машину,И каждый спешит по делам,Все что-то продают, все что-то покупают,Постоянно спорят по пустякам.А я встречаю восход, я провожаю закат,Я вижу мир во всей его красе,Я удобно обитаю посредине дороги,Сидя на белой полосе [4].

Какого именно числа это произошло, Чащин, конечно, не запомнил. Но это была весна восемьдесят пятого года, в школе предстояла четвёртая четверть, родители ругались, что у него сплошные тройки, а он помешался на пластилине… Чащину хотелось верить, и постепенно он убедил себя: альбом группы «Зоопарк» «Белая полоса» – первые для него песни настоящего рока – открылся ему именно в тот самый день, когда, вернувшись домой, он услышал по телевизору звенящий от скорби (или, может, от радости) голос нового Генерального секретаря Горбачёва на похоронах предшественника Черненко:

– Склоняя голову перед тобой, наш дорогой товарищ и соратник, мы обещаем неуклонно следовать курсом нашей ленинской партии. Служить её делу – значит служить делу народа. Этот свой долг мы выполним до конца!

А где-то в Питере какой-то парень, чётко отделяя одно слово от другого, возмутительно-гениально откровенничал:

Если вы меня спросите, где здесь мораль,Я направлю свой взгляд в туманную даль.Я скажу вам: «Как мне ни жаль,Ей-богу, я не знаю, где здесь мораль.Но вот так мы жили, так и живём,Так и будем жить, пока не умрём» [5].

И после этого солдатики окончательно стали неинтересны, коробка с ними оказалась в нижнем ящике шкафа, где давно скучали кубики, конструкторы, лопатки; Денис с Димкой за один день шагнули из детства дальше – в осознанность и серьёзность. Важное включилось в мозгу, и там словно бы появилось огромное поле требующих заполнения клеток… Начались поиски странных, но таких близких, ожидаемых, помогающих взрослеть, понимать мир песен и тех, кто эти песни поёт. Ориентиры были даны в той же «Белой полосе»: нужно слушать «Аквариум», «Зоопарк», «Секрет», «Странные игры», «Кино», не нужно – «Землян», «Арабески», «Оттаван», «Эй-си – ди-си», хеви-метал. Этот альбом подарил им и множество незнакомых, но таких притягательных, наверняка с глубоким значением, слов: «флэт», «диск-жокей», «гопники», «урла», «буги-вуги», «Боддисатва»…

Песен было мало, братан Владьки предпочитал красивую музыку вроде «Аббы», а кассету с «Зоопарком» прислал, как сам объяснил в письме, «чтоб прикольнулись…». Да, песен было мало, и взять эти неведомые «Аквариум», «Кино», «Странные игры» было негде, пришлось сочинять самим. Вместо пластилина, подкопив, купили гитары за семь рублей; стали учиться играть, для лёгкости подбирая мелодию под свои слова. Чащин запомнил одну рифму из тех сотен, что у него тогда получились:

Хочу выпить вина,Целый стакан, до дна.

Казалось, не хуже, чем у «Зоопарка»…

Летом восемьдесят пятого, окончив восьмой класс, Владька уехал в Иркутск учиться на пожарного. Через год вернулся скрюченный, не узнающий знакомых, но с жадными, мечущимися глазами. Димка испуганно сообщил:

– Он маком колется!..

Побродив по городку, Владька исчез окончательно. И мама его куда-то уехала… А Денис и Димка начали совершать вылазки в более крупные города Сибири, нашли соратников, услышали вживую фузовую гитару, гипнотизирующий бой палочек по ударной установке, увидели человека у микрофонного штатива…

Почти пятнадцать лет Чащин жил этим, попадая то в джунгли общаг новосибирского Академгородка, то в питерское ПТУ, то в армию, то, очень редко, на сцену, скитаясь по раздолбанным вшивым сквотам, портя желудок паленкой и китайской лапшой, потеряв время, когда можно было поступить в институт, не научившись нормально общаться с девушками, не научившись жить, как нормальные люди… Чудом каким-то удержался на поверхности, не захлебнулся, не утонул в сладостной трясине протеста, не сгинул, как тысячи так называемых неформалов. Зажил более-менее достойно, спокойно, почувствовал в душе равновесие. И вот вдруг его потащили обратно – в глупое, бесполезное, опасное вчера.

– У нас… У нас же была великая культура! Великая! Согласись… По фигу, как её называли – андеграунд, контр, суб какой-то… Нет, это была настоящая культура. Наша! Один Сашбаш – бездна целая! Он же… А Бэгэ! А Цой, Майк. Вспомни Майка, Дэн! Помнишь его? Это же!.. Согласись… И где?.. Где всё? А?.. Где мы? – отрывисто, но захлёбываясь возбуждением, вскрикивал отдалённо похожий на Димыча грузный, рыхловатый человек. – Где мы все с нашими гитарами? С электричеством? Ведь мы же столько могли! Мы же вселенной были, и – вот… Как и не было. Теперь, х-хе, «Фабрика звёзд». Тёлки тупорылые, удоды с бородками… А вспомни наших, Дэн? Дэнвер, ёлы-палы! Вспомни. Янка… А! Её же надо каждый день крутить по всем каналам. Чтоб все всё поняли. Мутанты… По всем радио, из всех окон! Вот это ведь… – И неприятным, визгливым голосом отдалённо похоже запел: – «Собирайся, нар-род, на бессмысленный сход, на всемирный совет, как обставить нам наш бред. Бред! Бре-ед! Клинить волю свою в идиотском краю. Посидеть, помолчать да кулаком постуча-ать»… [6]

На журнальном столике – классический, но забытый Чащиным набор: уже почти пустая литруха водки, кривыми кусками порезанная варёная колбаса, сыр, банка с маринованными огурцами, бутылка «Колокольчика» для запивки… Чащин неосмотрительно много выпил в самом начале, и то ли от водки, то ли от неожиданного приезда друга детства его очень быстро сморило; он откинулся на спинку кресла и сидел, прикрыв глаза, сквозь дрёму слушал вскрики, вяло, зная, что ответа не будет, спрашивал себя: «И что теперь?» Хотелось, чтобы произошло, как в сказке – уснул, проснулся, а Димыча нет. Тишина.

– Дэн… Дэн, да не спи ты! Дэ-эн! – Чащин приподнял каменно тяжёлые веки, увидел перед собой перекошенное лицо; да, это Димыч, Димыч здесь. – Не спи, давай поговорим. Шесть лет не виделись! Надо решить… Я ведь не просто так приехал. Я ведь… Давай возродимся. Слышишь? Группу по новой, я песен привёз… Надо, Дэн! Мы… У нас же такое поколение было. Первое настоящее! Всё могли перетрясти, всех выкинуть… А где теперь? Где мы, Дэн?.. Дэнвер, не спи! Надо выпить… Держи.

Чащин выпрямился в кресле, принял рюмку, покорно-равнодушно проглотил уже не жгущую, безвкусную водку.

– Ну чё ты сделал?! – рыданул Димыч. – Я же тост хотел!.. Б-бля… Ну чего ты мёртвый такой? Нас же такие дела ждут. Я тут по электронке кое с кем списался… Классные чуваки… У тебя-то есть Интернет? А?

Чащин кивнул и снова прикрыл глаза. Поплыл в сон.

– А как, по карточкам или выделенка? Выделенка? Ништяк… Я говорю, я с такими чуваками списался. Они младше все, но это и хорошо. Классные. Они такого тут натворят! Устроят. Это мы, как эти… Столько сил было, а в итоге… Дэн, скажи, почему с нашим поколением так? Пшик один получился. А?.. Вон эти, на десять лет старше, да даже на семь каких-то, – и смогли. Прогремели, сделали. Цой, Сашбаш, Кинчев, Летов, Янка, Ревякин. Они уже – навсегда… И эти теперь, кому за двадцать только, они уже шатают, грызут. А мы вот… Дэн, давай за нас! Слышишь?.. Эх-х… – Громкий глоток и шумный, протяжный выдох. – Нет, я не хочу соглашаться, что мы беспонтовые… Курьеры, Маленькие Веры, Роковые Ошибки… Нет! Нет, Дэн, мы на такое способны! И надо доказать. И теперь – теперь, Дэн, последний шанс! Ведь нам… Дэн, нам тридцать пять скоро! Ё-олы… Ведь потом уже… И надо дверью хлопнуть. Так хлопнуть, чтоб… Слышишь? Ты готов? А?.. Вспомни, как мы с тобой… У нас ведь такая богатая жизнь была. Настоящая! Вспомни! Смысл… И что… на что променяли? Бля!.. Креативные. Ненавижу!.. Давай, чтобы снова… Мы же оттуда! Это мы страну переделали. Мы! Помнишь? – И рычание-пение: – «Менять, настало время менять!» А давай послушаем! Где у тебя кассеты? А? Дэн, ну не спи! Вставай!.. У тебя есть «Алиса»?.. Ладно, я свою поставлю. Качество только… Ещё та, родная… – Скрипы, щелчки. – Слушай, включаю. Помнишь эскэка, октябрь восемьдесят девятого? Это же… Революцию мы делали, понимаешь?! Слышишь?

В городе старый порядок.В городе старый порядок!Осень.Который день идётДождь!Время червей и жаб.Время червей и жаб.Слизь!Но это лишь поводВыпустить когти!Мы поём.Мы поём!Заткните уши,Если ваша музыка – слякоть.Солнечный пульс.Солнечный пульс!Диктует!Время менять имена.Настало время менять! [7]

…У Спортивно-концертного комплекса имени Ленина – людское море. Крики, сирены милицейских машин, свист, гогот. Сегодня концерт «Алисы» в самом большом зале Ленинграда. Праздник для тысяч тех, кого с недавних пор стали называть неформалами.

Денис и Димыч с краю толпы, штурмующей центральный вход. Многие ребята и девчонки в ватниках и тельняшках, в кирзачах, лица разрисованы губной помадой; у некоторых в руках красные флаги. Это алисмены. Но толкутся здесь и цветастые пункера, стиляги в галстуках-шнурках, рокабилли с квадратными причёсками, затянутые в кожу рокеры, металеры, опасливые, тихие хиппаны. Даже гопники есть… Вся эта масса время от времени, словно услышав чью-то команду, яростно зарычав, превращается в таран и ударяет в металлические заграждения, за которыми выстроились плотной цепью милиционеры с дубинками.

Концерт ещё не начался, и те, у кого были билеты, с великим трудом пробивались к узкой прорехе в ограде. Их наспех охлопывали и пропускали дальше, на длинную, широкую лестницу, ведущую к дверям похожего на огромную скороварку СКК.

Толпу же стремящихся прорваться бесплатно ежеминутно разбивал милицейский «уазик». Включив сирену, он медленно ползал взад-вперёд, получая по своим бокам тычки кулаками и древками флагов… Раздался вопль – кому-то, наверно, наехали на ногу. Удары участились, по капоту хлестнули цепью.

– Переворачивай! – раздался крик, и десятки рук стали качать машину; «уазик» взревел, газанул, выскочил из толпы.

Неформалы вновь собрались в таран, ринулись на заграждения, но опять откатились, опробовав дубинок.

– Блин, надо было билеты купить, – в который раз проворчал Димыч. – Вряд ли какие-то шансы…

Вчера на толкучке возле метро «Площадь Мира» они продали талоны на мыло и крупу, но тратиться на билеты не стали, решили, как и раньше, прорваться так. Раньше всегда удавалось.

Денис взобрался на решётку, сел боком, чтобы не получить неожиданный удар по спине. Достал «беломорину», размял табак, дунул внутрь картонного мундштука и, изогнув его, закурил. Продолжал наблюдать за клокочущей массой. Тысячи три, не меньше. Плюс те, что билеты купили… Странно было, что вообще разрешили в СКК концерт самой популярной и скандальной группы города. Недавно лидер «Алисы» Кинчев с ментами чуть не подрался, газета «Смена» фашистом его объявила, фаны боевые… Или просто не представляли, во что это может вылиться?..

– Ну, – снова заговорил Димыч, – чё делать-то будем? Как тут… – И оборвал очередной вопрос, оглянулся.

Из парка, чернеющего на другой стороне проспекта Гагарина, бухнул многоголосый хор орущих подростков:

– М-менять! Настало время менять!

Толпа замерла прислушиваясь, будто ослабевший в драке зверь, почуявший более сильного собрата, который поможет.

– М-меня-ать!..

Показалась длинная, густая колонна, над которой колыхались красные флаги; кто-то дудел в горн… Голова колонны пересекала пустынный проспект, а хвост был ещё в парке.

– Это петроградские! – торжественно сообщил худой малолетний пункер с раскрашенными в разные цвета волосами. – Они обещали пятьсот пиплов привести. – И замахал руками, заорал: – Хэ-эй! Дава-ай!

– Ну чего… – Димыч застегнул куртку, охлопал себя: – Готовься, Дэнвер.

В то время как петроградские двигались к центральному входу, из автобусов, спрятанных за высоким парапетом, выскакивали омоновцы в больших и круглых, как скафандры, шлемах, в бронежилетах, со щитами и дубинками. Денис видел таких впервые…

– Х-хо-о! – загоготала толпа. – Гуманойды! Подари голову!

Быстро, без лишних движений и толкотни омоновцы выстраивались с внутренней стороны ограждений, готовясь к сражению, а за их спинами, сразу став нестрашными, переминались милиционеры в обыкновенной форме… И зазвучал усиленный мегафоном угрожающий и испуганный голос:

– Требую соблюдать порядок! Внимание!.. Иначе мы будем вынуждены применить силу!.. Требую соблюдать порядок!

– Щас начнётся! – Пункер схватил Дениса за рукав.

Колонна была уже в полусотне шагов от ограждений; ребята маршировали, гремели подкованными сапогами, дружно изрыгали:

– Солнечный пульс диктует! Время! Менять! Имена!

Впереди – крепыши с самодельными фанерными щитами, на руки намотаны цепи. Лица размалёваны помадой, словно уже разбиты, волосы – дыбом. На многих шерстяные тельняшки.

Толпа у заграждений раздвинулась, уступая место петроградцам, а те, не сбавляя скорости и накопленной решимости, не сбиваясь с шага, будто шутя, снесли, раскидали металлические оградки, разрезали цепь омоновцев. Началась драка. Крики в мегафон смолкли. Безбилетники лезли в брешь, омоновцы и милиционеры нещадно молотили дубинками, кто-то рычал, выл, кто-то продолжал горланить:

– М-меня-ать! Настало время меня-ать!

Некоторым удалось достичь стеклянных дверей СКК, но там их скручивали дружинники и работники комплекса с голубыми повязками на рукавах. Неформалам заламывали руки к затылку, волокли обратно к ограждениям, наиболее буйных засовывали в воронки-хлебовозки…

Денис с Димычем попытались было влезть к петроградцам, но поздно – эту часть колонны отрезали от бронебойной головы и разогнали…

– Нечего здесь ловить, – сказал Димыч, – погнали в обход. Может, где-то получится.

В окружности комплекс был, наверное, больше километра. Кое-где возникали очаги штурма – пацаны карабкались по стене на козырёк над третьим этажом, пинали запасные двери, ковыряли технические ворота, толкали рамы окон, выискивая незапертую… Возле служебного входа собралось довольно много неформалов, а охраны оказалось негусто. Денис с Димычем подоспели вовремя, ребята как раз поднажали – передние натянули на головы фуфайки и куртки, согнулись, ломанулись – и прорвали оборону, узкой, мощной волной хлынули внутрь.

Денис, быстро потеряв Димыча, вместе со стилягой в плаще и девушкой в обрезанной по пояс шинели, с обесцвеченными волосами, помчался по одному из коридоров с низким потолком, пытаясь найти путь в зал.

Коридор кончился лестницей. Взлетели на второй этаж, побежали дальше, свернули. Увидели на стене чёрную табличку с белой стрелкой.

– Это на выход, – простонал стиляга и кинулся в противоположную стрелке сторону, но оттуда, громко стуча ботинками, шагали двое амбалов в чёрной омоновской форме. Без шлемов. В руках согнутые калачом дубинки.

– У-у! – Стиляга, путаясь в длинном плаще, повернул назад, расшвырял в стороны Дениса и девчонку.

Снова бежали по коридору, кидаясь на двери. Все были заперты.

– Повязали! – орал стиляга. – Гады! Менты! – Замер на секунду и, что-то решив для себя, выдернул из плаща пистолет.

Денис остолбенел. Страх быть задержанным и побитым сменился ужасом. Сейчас пальнёт идиот, и что тогда?.. Денис упёрся взглядом в руку стиляги, и ужас исчез: он узнал стартовый пистолет – на соревнованиях по бегу видел такой, – просто пугач с обоймой в шесть пистонов… Хотя, может, переделанный как-нибудь в настоящий… И, после секунды ужаса, почувствовав небывалую силу и решимость, Денис саданул ногой в ближайшую дверь… Грохнул выстрел, в ушах зазвенело… Саданул ещё раз, дверь подалась.

– Ты чё там, охренел?! – крикнули омоновцы то ли ему, то ли стиляге. – Мы ж тебе яйца вырвем!

Готовясь к новому удару, Денис глянул на девушку. Она показалась очень красивой. Из-за блестящих, расширенных глаз, наверно… Коротко разбежался, врезался ногой рядом с ручкой. Дверь распахнулась, косяк ощетинился щепками…

Заскочили в кабинет. Девчонка без промедлений швырнула стулом в окно и первой выпрыгнула наружу. Денис – за ней. Летя, услышал второй выстрел.

Приземлился на асфальт коленями и ладонями. В запястьях хрустнуло, но обращать внимание на боль было некогда. Выпрямился, не оглядываясь, побежал к парку… Лишь недалеко от станции метро остановился, отдышался. Потёр растянутые ноющие связки, закурил и пошёл не спеша, как гуляющий перед сном. Концерт накрылся.

9

Работа продвигалась туго, мучительно. На то, что вчера ещё делалось механически, сейчас приходилось затрачивать массу усилий. Думать…

Донимал, крутил водочный отходняк, манил диванчик. В мозгу словно бы образовалось выжженное, безжизненное пятно, и теперь Чащин, болезненно морщась, заращивал его новыми клетками, шёпотом, вдумываясь в каждое слово, читал:

– «Пила: Игра на выживание»… Так. «Режиссёр Д. Ван, США, 2004». Так. «Триллер/ужасы»… Так. «Продолжительность»…

Но кроме тяжести похмелья всё острее становилась тревога, что же будет теперь, с приездом Димыча. Как теперь…

Уже начался кавардак и напряги. Собираясь на работу, Чащин стал его инструктировать, как вести себя в квартире. Но первый же пункт возмутил гостя: «С чего это никуда не звонить?! Трубку не поднимать? Я сюда по делам приехал, мне звонить надо срочно!» Чащин попытался объяснить, что квартира не его собственность, если нагрянет хозяйка или услышит в трубке незнакомый голос (а она звонила раза два в месяц, интересовалась, всё ли в порядке), то это может кончиться требованием освободить жильё. Дескать: «Нечего тут притон устраивать». Чащин знал о таких случаях…

Правда, спорить не стал. Почувствовав внутри угрожающую тряску, махнул рукой, отдал Димычу дубликат ключей от квартиры и кодового замка, поехал на работу… Вообще, в последнее время он старался ни с кем не спорить, не выяснять отношений, не торговался – в самой завязке любой щекотливой ситуации его начинало потряхивать, скулы сводила судорога, глаза становились влажными, и хотелось или отойти, или сказать что-то острое, убийственно-грубое – такое, чтобы противник оказался обезоружен, раздавлен. И однажды Чащин чуть было не поплатился, дав волю языку. Ехал в автобусе, купив у водителя билет и пробив его компостером. Пробил в начале салона, а потом постепенно, под давлением входящих, оказался почти в хвосте; билет, немаленького размера прямоугольник из твёрдой бумаги, привычно-машинально свернул в трубку. И тут ввалились контролёры, крепкие, похожие на бандитов. Стали торопливо проверять билеты. Чащин показал свой. «Где компостировал?» – нагло щурясь, спросил один из них. «Там», – Чащин кивнул. «А почему там, если ты здесь? И вообще, – брезгливо покрутил измятый билет контролёр, – он у тебя в кармане-то потомства не успел наделать? Месяц там валялся, а? Ну, чего делать-то будем с тобой?» От этого тона, от «тыканья», от того, что к нему ни с того ни с сего имеют какие-то претензии, предлагают что-то «делать», Чащина затрясло, скулы стали крепкими и тяжёлыми, и он, неожиданно для себя, непроизвольно, громко, тонковатым голосом, с немужской обидой выкрикнул: «Да пошёл ты в жопу!» Выхватил билет.

Это могло кончиться если не дракой, то долгими, изматывающими разборками, быкованием контролёров. Но – обошлось. Парень ошалел на секунду, а потом пообещал: «Я тебя сам туда отправлю» – и полез дальше по забитому людьми салону, принимая протянутые билеты, проверяя проездные документы… А Чащин долго не мог унять нервное дрожание, неловкость, возмущение. И хотелось догнать контролёра и – или, схватив за волосы, долго бить кулаком в круглую наглую морду, или извиняться, объяснять, что он всё сделал правильно, прокомпостировал билет в этом автобусе; что он не заяц…

Нечто похожее чуть было не случилось и во время утреннего общения с Димычем – вспыхнуло желание немедленно взять и выгнать, но и тут же – усадить в кресло, сесть напротив и подробно, обстоятельно объяснить, как живёт здесь, как дорожит этой квартирой, из чего складывается его день. И так далее… Но он побоялся, что, начав объяснять, собьётся на оскорбления, на колкие, обидные слова. Что всё закончится ссорой. И потому махнул рукой. Будь что будет.

Заглянул Игорь.

– Ну как, подготовил?

– Почти. – Чащин, торопливо пожав его руку, продолжал сокращать информацию о фильмах. – Много лишнего.

Игорь, по своему обыкновению, присел на край стола. Достал «Зиппо», поиграл, покрутил колёсико.

– Друга-то встретил?

– Да-а.

– Не хило, вижу, гуднули. Водку пили?

– Её…

– Молодцы. Сибиряки… Он тоже ведь оттуда, земляк твой?

Чащин пересилил желание сказать, что Игорь мешает; наоборот, оторвался от бумаг, вытряхнул из пачки «Винстона» сигарету. Ответил:

– Земляк. – И, опережая дальнейшие вопросы, добавил: – Мы с первого класса знакомы. В Питере вместе учились, в одной группе играли.

– Да ты что! – Игорь громко звенькнул крышкой зажигалки. – Кру-уто. Вот, глядишь, опять соберётесь, дадите угару.

Чащин покривил губы.

– А чего кривишься?! Сейчас снова на панк мода пошла. Конечно, с ирокезом на башке тебе уже поздно, а так… Будете такими интеллектуальными панками. «Люмен» слышал? «Мы никогда не доживём до пенсии, как Сид и Нэнси, как Сид и Нэнси». Нормальные ребята, песни – в самую тему. Да и у тебя тоже, помню, довольно такие были… без мать-перемать.

– Я же акустику играл. А для электричества всякие были…

– Ну! Тем более! – Игорь уже горел идеей вывода Чащина и его земляка на сцену. – Прикинь, у нас в редакции будет своя звезда. Интервью дадим, информационную поддержку окажем по полной. Кстати, в этом номере с «Люменом» интервью идёт. Неплохое. Интеллигентные парни… Нет, Дэн, ты подумай, действительно. Сейчас, говорю, самое время для такой музыки. Снова бурление, недовольство. Можно на этой волне подняться легко и без особых затрат. Подумай… Земляк-то твой как, играет?

– Не знаю… С гитарой приехал.

– Ну видишь! Он кто – гитарист, басист?.. Дадим объявление, что группа ищет барабанщика и кого вам надо ещё, базу для репетиций. И – понеслось. Месяца через два можно где-нибудь отыграть. В «Точке» у меня связи остались…

– Да брось ты! – наконец нашёл силы перебить Чащин. – Какие концерты? Смешно же… Ладно, всё, у меня дел… Пять полос лишних.

– Ну-ка. – Начальник взял со стола листы, пробежал взглядом, уже суховато, по-деловому, дал указание выкинуть полуторастраничную рецензию на фильм «Сматывай удочки», наполовину сократить рецензии на «Корсиканца» и «Взломщиков сердец». («Только «Двенадцать друзей Оушена» не трогай – за него уже по объёму проплачено!»)

– И аннотации подрежь. – Игорь бросил листы обратно. – Ладно, работай, труженик.

В начале восьмого Чащин был возле своего подъезда. Нашёл глазами окна – свет горел и в комнате, и на кухне. Значит, Димыч дома. Может, и хозяйка… Сидит на кухне и ждёт, чтобы всё высказать. «Что это тут за бомж?! Что вы устроили, Денис Валерьевич?! Я думала, вы порядочный человек, а оказались!..»

Оглянулся. Его «девятка» стояла на месте, кузов ровно покрыт снегом. Никто ею не интересовался. И слава богу… Надо собраться, прогреть. Может, прокатиться. Без внимания машины быстро стареют…