Помоги проекту - поделись книгой:
Из томов Манна, Маркеса и Уайльдера получились добротные табуреты.
Аннами-Гавальдами и Амели-Нотомб в мягкой обложке огородили спальные места.
Уэльбек и Акунин обозначили прикроватные тумбочки.
Кьяра построила себе собственное кресло из собственной же библиотеки. Это было очень пёстрое кресло, как в смысле цветов, так и в смысле жанров.
Мы не хотели заниматься обустройством квартиры, пока не поймём, что из содержимого сингапурских коробок пережило транспортировку. Ведь объединив мой опыт журналиста-путешественника и Гийомов – студента-кочевника, в девять картонных кубов мы умудрились уложить резной журнальный столик, сдутые кожаные пуфики и пару складных бамбуковых кресел, не говоря уж о нескольких наборах столовых приборов с этническими орнаментами… Но весь этот любовно утрамбованный сингапурский период застрял где-то между Европой и Азией.
Я сидела на кровати Готье, который любезно разрешил нам первое время после переезда пользоваться его обустроенной жилплощадью, чайником и интернетом, и строчила электронные письма в надежде вызволить наш груз. Или хотя бы определить его местоположение. Формулами изощрённой вежливости, угрозами физической расправы и обещаниями закрыть ещё неоткрытое уголовное дело я добилась сотового номера директора транспортной компании, которой этот груз был доверен. У компании были замечательные рекомендации – два года назад она в целости и сохранности доставила из Сингапура в Вену груз племянника Гийомова коллеги. По неизученным законам поруки на неё переносились характеристики племянника, сумевшего накопить на собственную жилплощадь в австрийской столице, и коллеги, у которого кабинет цвёл и благоухал от пышущих здоровьем интерьерных растений. «У него «зелёная рука», – с уважением говорил Гийом, намекая на то, что в нашей квартире бесславно гибнут даже неприхотливые юкки. Но сейчас я никак не могу вспомнить, почему же мы доверились этой «зелёной руке» в совершенно неэкологичном деле трансконтинентальной перевозки?..
– В Париже, да что вы говорите! Я четвёртый – четвёртый, понимаете?! – день хожу в чужой одежде? – кричала я в трубку, мысленно добавляя евроценты к ближайшему счёту Готье за телефонную связь.
– Э-э, мэдэм, это всё французская таможня, – шепелявил с другого конца директор на спринглише.
– С какой стати таможня роется в моих вещах?! – возмущалась я.
В трубке послышался стрёкот клавиш.
– У вас там какой-то рог… Или бивень. Заподозрили контрабанду. Французы очень подозрительны.
– Бивень, бивень… А-а, сувенир из Камбоджи! Настенное украшение!
– Ну, мэдэм, мы же вас предупреждали: никаких сомнительных вещей. Со слоновьей охотой сейчас всё очень строго.
– Я? Убить?! Слон??!!
– Да, это очень грустно, мэдэм. Слонов убивают, килограмм их кости стоит тысячи долларов на чёрном рынке. И если хотите знать моё мнение, мэдэм, так просто вам выкрутиться не удастся. Возможно, стоит начать привыкать ходить в чужих вещах…
Моя строптивость сразу укротилась.
– И сколько примерно времени им понадобиться, чтобы установить происхождение рога? – спросила я тише. – В смысле, чтобы убедиться, что он не слоновий и получен легальным путем?
– Кто же может знать, мэдэм. Это же французы. Рассчитывайте на пару месяцев.
– Но почему они не вернут хотя бы остальные вещи?! – проскулила я. – Пусть оставят себе этот злополучный рог для изучения!
– Это не по правилам, мэдэм. Ведь если они вернут вам груз без какой-то его части, вы подадите в суд на транспортную компанию. А мы обещали ваш доставить груз во Францию? Обещали. Доставили? Доставили. В целости и сохранности согласно накладным. Мы не хотим нести ответственность ещё и за французских таможенников. Удачи, мэдэм!
Перед поездкой в Шарль-де-Голль я надела самое обтягивающее платье, которое нашлось в гардеробе девушки Готье. Конечно, я не рассчитывала вызвать гендерный интерес таможенников, но надеялась сыграть на сочувствии к беременной женщине. Говорят, романские народы чадолюбивы.
– Сувенир, говорите? А у вас остался за него чек? – спросил очевидно не чадолюбивый таможенник, едва глянув на мой выпячиваемый живот.
– Слепой старик из глухой камбоджийской деревни не имел кассового аппарата, – ответила я.
Скорее всего, он не умел ни читать, ни писать и общался с миром только посредством художественной резьбы по кости.
Французский таможенник ещё сильнее заподозрил в роге слоновий бивень.
– Результаты экспертизы придут через двенадцать дней, – процедил он. – Тогда и станет понятно, привлекать ли вас по делу о подпольной торговле и браконьерстве.
– Ох! – простонала я и схватилась за живот. – О подпольной торговле?!
– Пять лет тюрьмы общего режима, штраф двадцать тысяч евро, – отчеканил он. – Но вам в вашем положении, возможно, сделают поблажку.
Ага, вот это чадолюбиво. Возможно, меня посадят под домашний арест, а с коляской будет гулять специальный соцработник. В этом даже есть свои плюсы, если разобраться… На ватных ногах я поплелась к выходу из «красной зоны».
– Двенадцать
Вообще-то мы хотели не снимать квартиру, а купить. Ну хоть какую-нибудь. Ну пусть даже не для себя, а в счёт будущего наследства детям. Для этого Гийом и отправился на заработки в Сингапур. Эта голубая мечта примиряла меня с вечно влажной переносицей, потными ладонями и сальными волосами, а Гийома – с разговорами о биотопливе из банановых шкурок.
На третий вечер сквотирования дивана Готье мы включили компьютеры и погрузились, каждый со своей подушки, в изучение рынка столичной недвижимости. Как он тут без нас? Не завял ли? Мы там, в Сингапуре, конечно, почитывали профильные журналы и знали про «стабильное снижение цен в лакшери-сегменте». Но подтягивается ли реальный сегмент за флагманским? Так ли резво, как наши накопления – к черте среднего класса?
Рынок чувствовал себя прекрасно, это подтвердили цены в четырёх крупных агентствах недвижимости. Сингапурских накоплений с присовокупленными досингапурскими и даже с гипотетической прибылью от залога пустующего бабушкиного участка в Лангедоке хватало на так называемую «комнату бонны» площадью семь целых семьдесят две сотых квадратных метров. Я уже стала представлять, как мы, пользуясь подсказками «Икеи», разместим в одном углу душевой поддон, в другом – конфорку и сдадим это всё неприхотливому провинциальному студенту…
– По закону нельзя сдавать жилплощадь меньше девяти метров, – не отрывая взгляда от своего монитора, сказал Гийом.
– Откуда ты знаешь, что я именно её смотрю?
Гийом глянул на меня поверх очков.
– Вероятно, потому что я тоже
Мы вышли на тот этап отношений, когда движения души настолько синхронизированы, что в любой момент можно вычислить координаты точки, которую проходит кривая настроения партнера.
Я последовательно уменьшала метраж в запросах, пока не скатилась к складским ячейкам и парковочным местам.
– А почему бы и нет… – снова подумал вслух Гийом. – Почему бы, собственно, и не паркинг? Чего деньгам лежать напрасно, пусть хоть так пользу приносят.
Часто бывает, что у мужчин маленького роста большие амбиции. Это называется комплекс Наполеона. Рост Гийома выше среднефранцузской мужской нормы на два сантиметра, но на два ниже нормы среднерусской. Поэтому, когда во мне включён режим «француженка», он кажется мне высоким красивым молодым человеком с трезвым взглядом на жизнь. А когда берет своё «русская» – низеньким невротиком с непомерным эго.
Всё потому, что в любом деле Гийом сразу метит в дамки. На его мечтах можно объяснять студентам-кинематографистам принципы монтажа: вот он находит две тысячи евро на начальную инвестицию в бюро ремонта теннисных ракеток – вырезаем четыре года – и вот он уже хозяин империи спорттоваров, раскидавшей щупальца по смежным рынкам здорового питания и покрытия кортов. Этакий Ричард Бренсон, скрещенный с Романом Абрамовичем (потому что в мечтах у Гийома есть и своя команда по регби. Естественно, чемпион Европы).
Гийом стал первым человеком в мире, который отчитал меня за то, что я не умею мечтать. Ведь мечтать надо о большом и недостижимом. Мои же мечты, как оказалось, больше смахивают на краткосрочные планы, составленные кадровым служащим среднего звена, чьи зачатки воображения вытравлены переписыванием бумажек. Думая о покупке парковочного места, я мечтаю о том, чтобы нашелся знакомый нотариус, который оформил бы нам сделку со скидкой, – масштаб, унизительный для фантазии Гийома. Ведь он уже видит себя некоронованным королем парижского рынка парковок, на которого молятся (и которого проклинают) столичные автовладельцы. Вот уже сам мэр Парижа приглашает его для переговоров о проблеме стоянки в центре города. Вот его награждают правительственной грамотой за вклад в процессы урбанизации. Вот его умоляют баллотироваться в городской совет, но он отнекивается: зачем ему кабинет с видом на Нотр-Дам, когда у него уже есть бунгало с видом на Тихий океан?
Наш первый паркинг, которому предстояло стать зиготой парковочной империи, находился в подвале дряхлеющей панельной многоэтажки. «Зато напротив редакции „Лё Монд“, – сказал Гийом, заметив мою кислую мину. – Во Франции, знаешь ли, журналисты – обеспеченные люди, почти у всех есть автомобили».
Три места, на которые мы претендовали, были очерчены белой краской на бетонном полу и стоили столько, сколько я зарабатываю за полтора года. Агент по недвижимости тщился найти в них достоинства, чтобы их преувеличить, но только беспомощно разводил руками и мычал: «Ну вот, ну вот… как-то так».
– Сколько, ты говоришь, это нам принесёт в год? – шёпотом уточнила я у Гийома.
– Это хорошее капиталовложение,
Последние два дня Гийом скрупулезно высчитывал чистый профит – умножал ренту, вычитал налоги, округлял затраты, закладывал в формулу неизвестные переменные, на экономическом жаргоне именуемые «чёрными лебедями». Может ли женщина противостоять мужчине, когда у него в очках отражаются цифры? Я ни в чём не могу отказать Гийому, когда он надевает очки, делающие его похожим на молодого Ива Сен-Лорана, и вставляет в разговор биржевые термины.
В общем, мы купили эти три парковочных места.
Именно в этот период жизни Гийом взялся разучивать песенку «Если у вас нету тёти». До сих пор его талант гитариста не пользовался ожидаемым спросом в русских компаниях. Во время его выступления у слушателей стекленели глаза, а некоторых слишком прямолинейных одолевала зевота. Он с чувством исполнял гитарные соло мастодонтов рока, виртуозно пользовался медиатором и зажимал такие баррэ, что не в каждом самоучителе найдешь… Однако все заметно оживлялись, когда кто-нибудь забирал у него инструмент и лабал «Белый снег, серый лёд».
– Ни к чему эта эстетская какофония из «Лед Зеппелин», – объясняла я. – Люди выпили, их душа просит песни!
Гийом только морщил свой большой французский нос, имея в виду, что я ничего не понимаю в музыке. Я пыталась объяснить, что сама, в общем-то, не люблю про белый снег, серый лёд. Но надо принимать во внимание конъюнктуру. Не знаешь Цоя, давай Азнавура. «Битлз» или «Куин» тоже сойдут, только их будут не подпевать, а подмычивать. А если хочешь, чтоб народ действительно включился, то надо играть песни из кинофильмов, их знают все. Так, методом исключения мы дошли до «Если у вас нету тёти». Я обещала, что если он исполнит эту песню во время следующих посиделок с русскими друзьями, овация гарантирована.
Аккорды дались Гийому легко, а вот текст никак не желал откладываться в голове. Между тем, он довольно точно описывал нашу новую жизненную ситуацию. Мы долго думали и решали, иметь или не иметь, и наконец решили – иметь. Иметь паркинги, иметь второго ребёнка. И, как и обещала песня, на нас не замедлили посыпаться трудности, связанные с фактом имения.
Пока Гийом изучал, чем в налоговом смысле нам грозит статус владельцев нежилого помещения, я свыкалась с обязанностями беременной во Франции. Хотя социальная пропаганда пытается уверить нас, что материнство – самое естественное состояние для женщины, я, впервые увидев две полоски на бумажной палочке, почувствовала себя в ракете, несущейся в космос. И поняла, что не только не прошла курс адаптации к невесомости, но даже не получила кратких инструкций перед стартом, где тут кнопка «Пуск», а где «Стоп». Я смотрела в иллюминатор на удаляющуюся Землю и осознавала, что моего возвращения там не очень-то ждут. Что те, кто обманом заманил меня на межпланетный корабль, а затем подло задраил люк за моей спиной, полагаются на моё чутьё – я должна сама разобраться с дискотекой мигающих кнопочек и провести межпланетную миссию «на отлично». И скорее всего, в результате я останусь жить на той планете, куда ранее улетели многие молодые работающие женщины, мои подруги и знакомые. Ведь с той планеты – это даже неопытная космонавтка знает точно – не возвращаются. Только я была не уверена: все ли туда долетают с помощью своих инстинктов или большинство всё-таки погибает при столкновении с межпланетным мусором. «Я, понятное дело, разобьюсь, нет у меня никаких инстинктов», – обречённо думала я, проходя стратосферу…
Во второй раз две полоски встретила я встретила достойней.
Я снова в ракете.
Я примерно знаю, куда она мчится.
Я, если напрягусь, вспомню, для чего нужны все эти кнопочки.
Я уже однажды посадила ракету на далёкую планету, и даже – в этом моё главное достижение – делаю оттуда периодические вылазки на Землю, где остались кино, коктейльные вечеринки и покер до утра.
Но оказалось, всё в этой новой ракете устроено по-другому. Не то чтобы меня смущало, что инструкции пользователю написаны на французском, но то, что̀ в них написано, я читала впервые. И от этого моя уверенность в собственной квалификации пилота межпланетного корабля быстро улетучилась. За годы, минувшие с последнего обнаружения двух полосок, прогресс шагнул так далеко, что я чувствовала себя персонажем «Семейки Флинстоун», попавшим в салон последней модели «Мерседеса»: у нас там, в мультяшном каменном веке, тоже есть машины, но сделаны они из обтёсанных камней и корявых палок. А здесь всё из блестящего пластика и полимеров. А на мне до сих пор набедренная повязка из саблезубого тигра.
Беременность – это оазис мистики в мире, где всему уже нашли объяснение. Объективные физиологические ограничения тут тесно переплетаются с суевериями. Например, беременным в России не рекомендуется красить и стричь волосы. Стричь волосы нельзя по языческому поверью, мол, ножницы в метафизическом смысле перерезают пуповину, лишая ребёнка жизненных сил. А красить не стоит потому, что во время беременности волос у многих женщин иссушается и расслаивается, а значит, быстрее впитывает красящие вещества, но и быстрее их отдает. От этого сразу после окрашивания цвет может получиться на несколько тонов интенсивней заявленного, но уже через три мытья пряди выцветут в зеленоватый оттенок.
В числе прочего беременным в России нельзя: вязать, развешивать белье, видеть похороны, грызть семечки, летать на самолетах, пить кофе, сидеть на пороге, перешагивать через веник, скрещивать ноги, есть апельсины, рыбу и красные ягоды.
Во французском интернете я нашла новый лист инструкций. Там не было ни слова про волосы и развешивание белья (возможно, потому что закрашивают тут только седину, а белье сушат в стиральных машинах). Зато не рекомендовалось есть мороженое, салат, клубнику и некоторые виды сыра (длинный список прилагался), гладить кошек, водить машину, пить чай, заниматься садоводством, использовать крем от растяжек за десять дней до УЗИ.
Я отнеслась к этим табу, как фольклорист к элементам изучаемой мифологии – то есть вы, пожалуйста, верьте, бойтесь, но для меня это не более чем материал для диссертации. Только научный интерес (чем провинился перед беременными камамбер?!) подстегнул меня озадачиться, наконец, поиском гинеколога, которого можно будет с карандашиком в руке расспросить об исторических предпосылках каждого запрета.
…Через месяц на адрес Готье пришло извещение о возможности забрать наш груз в обмен на оплату независимой экспертизы, проведенной по инициативе таможенников. Генетический анализ стоимостью двести сорок шесть евро не обнаружил в роге следов слона в ДНК рога, и обезумевшие от долгой разлуки вещи вернулись в родные руки. Только из половины одежды я к тому моменту уже выросла, и, не успев насладиться домашней атмосферой, вещи отправились в подвал. Ведь нам повезло – наша новая съёмная квартира обладала многими достоинствами парижской жилплощади, в том числе подвалом и балконом.
Рог был торжественно повешен в красный угол, рядом с фотографией с нашей сингапурской свадьбы, третьей по счёту после русской и французской. Мы решили справлять её по обычаям того государства, где нас застанет очередная годовщина.
VI. Китайский квартал
Мы потихоньку заново отстраивали свою парижскую жизнь и осваивали специфические прелести нового места жительства: наш микрорайон, где за спинами манерных османовских восьмиэтажек пряталось панельное соцжилье, граничил с Китайским кварталом на юге и с Латинским – на севере.
В Латинский мы ходили на чинные воскресные прогулки примериваться к стандартам парижского среднего класса. Очень они нам нравились, эти стандарты. Тут мы нашли сквер с диаспорой англоязычных родителей, досуговый центр, куда в следующем году планировали отправить Кьяру на бальные танцы, и недорогой ресторан с сезонным меню, отапливаемой террасой и волшебной надписью
В прогулках на юг – преимущества другого сорта. Именно в китайских супермаркетах можно найти то самое «светло-зелёное, влажно-хрустящее, солоноватое, мясное, но с примесью овощей, средней горячести и с густым, сладковатым запахом», чего так хочется в токсикоз, а также хну для волос, крем для отбеливания кожи, сумасшедшей длины накладные ресницы и натирку от бесплодия на тибетских травах. Мне ничего из этого пока не требовалось, но приятно знать, что можно получить это по первому желанию, не считаясь с часом. Ведь китайцы, в отличие от французов, работают и по ночам, и в выходные.
Репутация соседнего чайнатауна надежно защищала наш район как от интереса китайских туристов, так и от вторжения арабских переселенцев. Первые считали территорию слишком своей, вторые – слишком чужой. В здешних колледжах вторым иностранным языком можно было выбрать мандаринский вместо арабского. А иногда даже и русский. Вот, например, в физико-математическом на бульваре Сен-Марсель или – позже, но стоит иметь в виду – в лицее Анри-Катр… Конечно, туда чудовищный конкурс, но русский может очень помочь…
Я не понимала, с чего вдруг начала задумываться о колледже, когда моему ребёнку ещё не исполнилось пяти. Но родители, с которыми мы сталкивались у песочницы, как-то исподволь внушили мне тревогу. Оказывается, ради хороших школ люди даже переезжают. Снимаются с насиженного места, платят две тысячи евро агентству и тысячу грузчикам. Ведь до шестнадцати лет дети строго приписаны к учебному заведению по месту жительства, никакие мольбы и взятки не помогут. И если они окажутся в неправильной школе, то не смогут поступить в правильный колледж, а там уж и думать забудь о хорошем институте – в общем, жизнь насмарку.
То, что люди строят своё настоящее в расчете на далёкое будущее детей, стало для меня открытием, таким же, как в свое время существование гиперкальциемии и русская практика исправления вальгуса младенческих стоп с помощью ударов тока. Злясь на собственный инфантилизм, я пошла в муниципалитет Тринадцатого округа, чтобы записать дочку в младшую школу – и вообще выяснить, не лучше ли сразу переехать.
Оказалось, записать Кьяру надо в три разных списка – собственно, в школу, в школьную столовую и на продленку. Кабинеты, ведающие школой, столовой и продленкой, располагались в разных углах здания муниципалитета и имели не совпадающее расписание приёма. В каждом требовали бумажку от соседа: в столовой – справку, подтверждающий запись в конкретную школу, в школе – номер для отправки данных о съеденных обедах и посещённых факультативах, выдаваемый кабинетом столовой; в секции продлёнки – сертификат о записи и подтверждение приёма досье на полдники. Алгоритм посещения кабинетов казался очевидным всем, кроме меня. Я то и дело спрашивала себя, в принципе ли я идиотка или лёгкое природное скудоумие, которое на родине могло бы сойти за женский шарм, усиливается беременностью и несовершенным знанием языка?
Я прошла кабинеты по три раза, ничего толком не поняла, но всё как-то устроилось. С февраля Кьяра отправилась в младшую школу, с обедом и продлёнкой два раза в неделю. Она довольно быстро разбила сплочённые группки и перетянула на себя внимание одноклассников – росту её популярности немало способствовало то, что в Сингапуре она «ела жареных тараканов». Эта информация, деликатно пущенная в момент всеобщего хвастовства «а я ел самую гадкую гадость на свете», стала циркулировать в классе и быстро обросла подробностями. Из Кьяриных карманов по вечерам сыпались конфеты и жвачки отвратительно химических цветов. «Ребята надавали», – безразлично отмахивалась дочь.
Однажды вместе с конфетно-жевательной продукцией из кармана выпал именной конвертик – приглашение на день рожденья, верный признак социального успеха. Выглядело оно серьёзно. Я приглашения такой серьёзности получала только от посольства Швейцарии в Москве. Ни имя, накаляканное детской рукой, ни улыбающаяся диснеевская Золушка в углу не смягчали его сути: в следующую субботу к пятнадцати ноль-ноль нам надлежит доставить дочь по такому-то адресу, где она пробудет до семнадцати тридцати (без шуток, именно до тридцати). Дресс-код – принцессино платье или пиратский костюм. Просьба подтвердить присутствие по такому-то номеру. В подтверждении желательно указать пищевые аллергии, если имеются. Имя ответственного лица – Карин, должность – мама Наоми. Из приглашения явствовало, что оно на одно лицо.
Карин обчиталась Ницше и уже сверхчеловек, подумала я и мысленно покрутила пальцем у виска.
Когда же после второго дня рождения стало понятно, что Система добралась до такого непредсказуемого мероприятия, как детский праздник, мне стало не по себе. У меня был небогатый опыт отмечания детских дней рождений и, если на него непредвзято посмотреть, довольно однообразный. В Москве они мало отличались от обычных: мы всей оравой из восьми взрослых и пятерых детей заваливались в квартиру виновника торжества, усаживались вокруг стола, пытались накормить разбегающихся потомков винегретом из своих тарелок, но почему-то вместо этого всегда доедали за ними остатки макарон. Дети крушили квартиру, мы выпивали и закусывали, стараясь не обращать внимания на истошные крики и хруст мебели за дверью. Иногда дети врывались в гостиную, вмиг смолачивали тарелку крекеров и уносились, пока мы не успели спросить, потребовать или пригрозить. Иногда они вызывали в коридор чьего-нибудь папу для установки палатки. Иногда, ближе к концу вечера, кто-нибудь кидался к маме в колени с плачем и требованиями восстановить справедливость. Пока я сметала осколки разбитой вазы, а папы создавали живой барьер между опасной зоной и разгорячёнными детьми, подруги уже мыли посуду и убирали со стола. Мы расходились долго и неохотно, забывая в гостях соски, варежки и мобильные телефоны. Несколько раз возвращались. Целовались и говорили, что надо чаще встречаться.
Наши дети дружат потому, что дружим мы. Раньше мне это казалось само собой разумеющимся. Но после опыта жизни во Франции я поняла, что в этом, конечно, нет никакой демократии. И ещё я поняла, что то, что считала душевной атмосферой, по-французски называется «анархия». Из рассказов Кьяры выяснилось, что досуг приглашенных на день рожденья регламентирован, и главное место в нём занимают мастер-классы, дирижируемые родителями или массовиком-затейником. В интернациональных семьях – с этническим уклоном: складывание оригами, азы игры на волынке, приготовление пиццы. Поскольку присутствия родителя на вечеринке не предполагалось, мне не удавалось подсмотреть, как справляются хозяева с наплывом ошалевших детей в принцессиных платьях с пиратскими саблями. Однако встречая подоспевших к разбору взрослых с подносом шампанского, они вовсе не выглядели отработавшими клоунами.
Я очень волновалась, как бы не ударить в грязь лицом, когда настанет мой черед демонстрировать гостеприимство. Кьярино пятилетие было на подходе, и я возлагала на него большие надежды в плане собственной социализации. В дочкином классе было несколько родителей, с кем хотелось бы пойти дальше «бонжур-бонжур».
Я нарезала силуэты матрешек для разукрашивания, приготовила конкурс «Апельсин в колготке», нашла подборку музыки из советских мультиков для игры «Лишний стул», купила в «Гаcтрономе» советское шампанское, чтобы поразить гостей самоиронией, и села составлять список приглашённых.
– Это кто?
– Это Нино, он любит
– Подожди-подожди, ты её укусила,
– А?
– Ладно, забудь. А Нино – он твой друг?
– Нет, он друг Тьерри и Филипп, но теперь они с Филипп больше не друзя,
– Кто, Филипп?
– Нет! Филипп чесал свою кровь, и Нино сказал,
– Поняла-поняла. А это кто?
– Габриэль.
– Ну?
Поделиться книгой: