Лето детства

Здравствуй лето!

– Нютка, выходи гулять!

Это моя подруга Нинка зовёт меня. Я стою в углу, размазывая по лицу слезы и сопли.

– Опять оглашенная – ругается бабушка. – Отец не велел тебя пускать. Чего вот тебя черти понесли на чердак? Что ты там потеряла?

– Мы-ы-ы-ы в пря-а –а- т ки гу-ля-ли, – всхлипываю и заикаюсь я.

– Вам что, другого места не нашлось?

Я отрицательно мотаю головой.

– Горе мне с вами, – сокрушается бабушка, и в её голосе появляются жалостливые нотки.

Я реву ещё сильней.

– Нютка, выходи-и-и-и!

– Пьфу, ты, негода! – бабушка подходит к окну. – Чего орёшь на весь проулок? В углу она стоит, отец наказал!

– Так дядька Игнат на луг за сеном поехал, – простодушно замечает Нинка.

– Так что? – недоумевает бабушка.

– А вы её отпустите, он всё равно не скоро приедет.

– Умная какая. А как узнает?

– Не узнает, – убедительным голосом говорит подруга.

– Это, выходит, я брехать должна? Ты смотри, чему она меня учит.

– Да не учу я никого, – миролюбиво отвечает Нинка. – Она уже вон сколько стоит… Может хватит?

– Хватит, не хватит, – не твоего ума дело, – ворчит бабушка, – тебе она на что? Давно видались?

Я с надеждой прислушиваюсь к их разговору. Какая, всё-таки, Нинка храбрая. Я так со взрослыми не могу разговаривать.

– Так мне ждать или нет?

– Да погоди ты, оказия – сдаётся бабушка – вечно вы меня подводите. Бесенята этакие… Накасались на мою голову.

Я понимаю, бабушка никак не может решить, как поступить. Ей и жалко меня, и наказать стоить, чтоб в следующий раз неповадно было. Бабушка знает, что во всём виновата старшая сестра Валька, но её давно «след простыл». Досталось мне, хотя я больше всех пострадала в этой истории и, по моему глубокому убеждению должна быть не наказана, а как раз наоборот. Но моего мнения никто не спрашивал.

– Баба Надя – в проеме окна появляется Нинкина голова. – Нютка не виновата, это всё Валька, я так сама дядьке Игнату и скажу, я не спужаюсь. Это ж не справедливо!

– А телёнка чуть не угробили! Умники…

– Подумаешь, по двору побегал…

– Гляньте, защитница нашлась! Ей бы самой за себя учиться стоять надобно, а то так и будешь её до свадьбы защищать. Выходи ужо с угла, чего теперь –уговорили проказники…

Поняв, что гроза прошла, я кивнула подруге, она мне подмигнула и исчезла за окном.

Судорожно всхлипнув, пошла к бабушке. Умывшись под её ворчание, принялась расчёсывать спутанные волосы.

– Иди, помогу, что ты их, как зря дерешь.

Приведя меня в порядок, она дала мне двадцать копеек и велела купить буханку хлеба и спички.

– Если батька приедет, скажу послала за хлебом. А увидишь ту заразу – передай, тотчас домой нехай идёт, а то хуже будет… Хотя её теперь с собаками не сыскать. Небось, у бабки Паши спряталась. Иди, толкнула она меня в спину, а то передумаю.

Я выскочила на улицу. Нинка сидела на корточках и укачивала цыплёнка, завернув ему голову пол крыло.

– Смотри, спит, как младенец.

– Ты что, пусти сейчас же, бабушка увидит, прибьёт, – испугалась я

– Да не бойся ты!

Нинка положила цыпленка на траву. Цыплёнок лежал неподвижно.

– Нин, он сдох?

Лицо подруги испуганно вытянулось.

– Мало мне телёнка…– заскулила я.

– Да погоди ты!

Она осторожно вытащила голову цыплёнка из-под крыла. Он несколько секунд лежал неподвижно, потом заскрёб лапками по траве. Мы часто проделывали такие штучки с цыплятами, а иногда, и с большими курами, но те быстро просыпались, а этот оказался слабый. Я замерла в ожидании.

Наконец он вздрогнул, вскочил на ноги и как пьяный, шатаясь и «пританцовывая», погнал к остальным курам.

– Нин, ты больше так не делай – ладно? А то меня из дома изгонят.

– Ладно, знала бы, что он такой же, как ты, нежный, не трогала бы.

Мы пошлёпали босыми ногами по горячей пыли в центр села к магазину.

– Слушай, как ты умудрилась на телёнка с чердака свалиться? Мы чуть со смеху не умерли.

– Хорошо тебе смеяться, – обиделась я.

– Чего это мне? Всё смеялись.

– Не придирайся. Когда Валька сказала, что будет водить, мне захотелось спрятаться так, чтобы она меня не нашла. Она когда-то говорила, что на чердаке в сене хорошо прятаться, ну я и полезла. Не успела взобраться, как Валька кричит: «Всё, иду искать…», – я от страха и бросилась туда, где утоптано было…

– Чего ты на поросёнка не упала, он мягче…

– Да ну тебя, – обиделась я.

Нинка толкнула меня в бок:

– Да брось ты обижаться. За Козаком бык по проулку гонялся, вот где ужас был… Отец уже за ружьём побежал, а тут Колька, как кошка на дерево сиганул. А если бы дерева поблизости не оказалось? Зато вспомнить есть что.

Мы шли плечом к плечу, я крепко сжимала в ладошке двадцать копеек, понимая, что если их потеряю, то порки мне сегодня не избежать. «Как хорошо, что у меня есть такая храбрая и беззаботная подруга», – думала я, слушая Нинкин рассказ о Колькином приключении.

Валька росла шустрой и вызывающе дерзкой. Она стояла, расставив крепкие ноги, и с неприкрытым упрямством из-под белых бровей смотрела на отчитывающую её за провинность бабушку. Весь её вид говорил о несогласии с чем бы то ни было и готовности противостоять всему, что может покуситься на её правоту. Пальцы рук в заусенцах, с сгрызенными ногтями, теребили подол короткого выцветшего платья.

– Чисто батька! Нашего ничего в ней нет! Вот ведь оторва! Господи, прости! Я её уже бояться начинаю. Вроде как и слушает, но видно, что ничего до неё не доходит, – Надя беспомощно развела руками. – Валька, ты ж уже большая, что ж ты вытворяешь? Хоть бы мать свою пожалела, она ж бедная, от работы своей проклятой измученная, и ты ещё ей горя добавляешь. Прибьёт тебя в сердцах. Зачем с Козаком связалась, он же младше тебя, да и хлопец… Чего на сей раз не поделили?

Она устало опустилась на табурет.

– И что мне с вами делать? Вот возьму и в лес жить уйду, лесник давно зовёт, помогать ему некому, а вы тут, как хотите; хоть побейте друг дружку.

– И я с тобой, – робко вставила Нюта.

– Во, возьми, ты ж только её и любишь, – наконец подала голос молчавшая до сих пор Валька.

– Что ты выдумываешь, дурная! Я вас всех люблю одинаково, вы мне все внуки. Только от Нюты и Вовки таких проделок ждать не приходится … Ты хотела, чтобы тебя за них по головке гладили? Зачем нос Кольке разбила?

– Пусть не гавкает, что не надо. Ладно, Белкой-Стрелкой дразнит, так ещё и безотцовщиной обзывает.

– Ну и что тут обидного? Ты ж и вправду белобрысая и быстрая, а что без отца, так это даже наш пёс Букет знает. Чего тут обидного? – повторила свой вопрос бабушка.

– Он Белкой – Стрелкой обзывает потому, что в космос собаки полетели и зовут их так же. Я ему собака что ли?

– Тю, дурная! Гордиться таким званием надо, а ты обиды… Я-то думала, что сурьёзное, а тут дурь одна. Иди, окаянная, поросятам травы сорви.

– Чего-й то я да я? Пусть Нютка сходит.

– Опять за своё! У Нютки другое задание есть: она Вовку смотрит. Я сама решаю, кому какие задания давать!

Бабушка сдвинула брови и нарочито тщательно стала вытирать и без того чистый стол.

Хлопнула в сенцах дверь, Валька выскочила во двор.

Прикрыв глаза ладонью, бабушка запричитала:

– Господи! Откуда на мою голову столько муки навалилось? Когда ж я вздохну спокойно, и нет конца и края горю да напастям! Что молчишь? – Она повернулась к лику Николая Угодника, – всё видишь, всё слышишь, всё знаешь и молчишь? Я одна такая грешная, что на мою голову столько всего навалилось? За меня ведь и заступиться некому. Муж в войну сгинул, дочь в девках родила на горе и на беду, а теперь вон, ещё одного прохиндея нашла, а счастья всё одно нету. Дом мой разобрали, амбар отцовский разрушили. А какой амбар был – любо и дорого посмотреть: каменный, красавец… Вот комнату отделил, выставил, значит, а всё одно покоя не дают. Внуков на шею повесили… Малые ничего, а эта… – она покачала головой.

– Ба, не ругайся, Валька она вообще- то хорошая, только вредная …

– А, это ты, –вскинула глаза Надя, – ты ж вроде уходила? Ай нет! Так и сидишь в углу? Ладно, внучечка, не горюй, пробьёмся. Хоть ты у меня добрая душа, с тобой хоть побалакую.

На дворе раздался рёв двухлетнего Вовки.

– Батюшки, милые мои, как же мы за него забыли! Нютка, ты чего расселась, а ну бегом… Но Нюта уже была во дворе. Надя вышла за ней следом, вздыхая и причитая.

Прошло двенадцать лет с того злополучного дня, когда в последний день мая дочь родила ей первую внучку. Что только не передумала за эти годы Надежда:

«Дитя не виновато, – мысленно повторяла она. Но отчего замуж не пошла?! Звал ведь, хоть и не с большой охотой, но звал…Не люб он ей! Дочку прижила и не люб? Нашла, когда о любви думать… А то, что при живых родителях ребенок сиротой растёт, то ин ладно. Ох – хо – хо! В наше время такое немыслимо было; терпели, растили деточек, до ума их доводили… А теперь – любовь им подавай.»

«Теперь вот Игната нашла, и что? Что-то любви тоже не видно: работа, работа и ещё раз работа. Насчет работы он как раз мастак, руки золотые, напраслину говорить не стану, ну уж характер…ох и тяжелый. К тому же выдумщик большой, никто его в селе не понимает, смеются, а нам приходится слушать? Вроде и полезные его придумки, только больно непонятные. Ладно, сам придумал – сам и делай. Так нет, надо чтобы и жена, и дети в этом участвовали. Ну скажите на милость, зачем поливать яблони до двенадцати ведер воды под каждую? Это ж надорваться можно! Дети ещё маленькие, Валька да жена таскают. Валька не родная, люди его за это осуждают, а жена с работы придёт, её саму хоть поливай, чтобы не упала. Правда вырыл колодец во дворе – облегчение большое, но всё равно… Соседи смотрят, думают, что он над неродной дочкой издевается. Я- то вижу, что он ко всем одинаково относится, но людям на роток не накроешь платок. А в зиму картофель тёрли на крахмал, чтобы продать в Москве и купить машину без мотора. А потом ещё на мотор терли да бычка закололи, теперь вот на этой машине огород пашет, потому как гордый, у председателя просить лошадь не хочет – не ладят они. А огород и вправду вспахал, всё село высыпало смотреть. Мотор с самолета, говорят, поставил, вот теперь и тешится. Ему б Татьяне такой аппарат сделать, чтобы коров помогал доить, а то шутка ли тридцать коров, – ну-ка руками подои?! Но самое главное – живут-то они не расписанные… Детям в графе отец только Игнат написано, виданное ли дело. И та молчит… Да и то сказать, что она может сделать, трое деточек теперь, пусть хоть так живут.»

На другой половине двора, где жили дочь с зятем и детьми, игрался маленький Вовка, про которого они с Нютой забыли.

– Ба, он лоб себе железкой разбил, смотри шишка какая.

Нюта держала за руку насупившегося брата.

Надя взяла внука на руки и принялась успокаивать.

– Не бойсь, до свадьбы заживёт. Сейчас я тебе холодной водичкой умою, зелёночкой помажу, и всё пройдёт. Ты ж не первый раз бьёшься, привыкнуть пора… Это ты, Нюта, не доглядела.

Брат успокоился на руках и теребил серёжку в ушах бабушки.

– Этот точно батька – всё ему интересно. На лбу уже живого места нет, а он не отступается. Может, вырастет инженером станет, крепко сейчас эта профессия в почёте.

Борщ сварить она так и не успела.

– Картошкой с кислым молочком накормлю, целы будете. Нюта, глянь, что Валька делает, да зови есть, чтоб потом не бегали один за другим – то компота, то хлебушка.

Валька пришла без Нюты с довольной рожицей.

– А сестра где? – спросила бабушка.

Валька пожала плечами и уселась за стол.

– Опять ребёнка обидела? Ладно, мать придёт, я ей всё расскажу, пусть она тебя сама воспитывает.

– Да не трогала я её, только и сказала, что отцу расскажу, что Вовку не углядела, а она завыла и за сарай пошла.