— Собой изящен, светловолос, приятен в обхождении? — первым делом поинтересовался Владимир Петрович.

— Так точно, весьма обходителен. Расспросил меня о здешних дорогах, не забредают ли сюда и не шалят ли францы. А на прощание даже изволил угостить шкаликом наливки, — похвалился староста.

— Сколько видел на опушке солдат и не было ли при них телег или саней?

— Как же, конечно, имелись. Целый обоз, — степенно ответил староста. — Их благородие сказали, что ему как раз велено оборонять войсковое имущество от францев. Солдат у костров грелось не особливо много, не больше восьми десятков душ, саней и повозок стояло десятка три—три с половиной. Разве их все по кустам среди деревьев толком углядишь да сосчитаешь?

— О чем еще говорил с их благородием?

— Они интерес имели, нельзя ли у наших мужиков разжиться санями. В обмен, значит, на их повозки. Я, конечно, поначалу осмотрел повозки. Оказались подходящие, иноземной работы. Так я сперва свои сани на одну обменял, а потом всю родню к такому выгодному делу склонил. Ни одной повозки в чужие руки не отдал, — с гордостью заявил староста.

— Офицер не сказывал, куда с войсковым имуществом путь держит? К городу или полку?

— К нашим. Что францев, стало быть, по тракту гонят. А поскольку в десятке верст от нашей деревни на большаке развилка, он меня про нее расспрашивал.

Владимир Петрович насторожился, переглянулся с сотником.

— Что за развилка?

— В том месте начинаются гнилые болота. Да такие, что в самые лютые морозы не всегда замерзают. Вот большак и обходит их со стороны, что к городу поближе. А поскольку деревни и на другом берегу болот имеются, тамошние мужики вдоль них свой зимник пробивают, ничуть не хуже большака.

— Что заинтересовало господина офицера?

— А все. Где путь длиннее, где короче. По какой дороге больше мужиков ездит, а также откуда проще к тракту свернуть и легче к нему добраться. Дотошный их благородие: каждую мелочь знать хочет, — уважительно отметил староста.

— По какой дороге он собрался ехать: по большаку или зимнику?

Староста пожал плечами.

— Кто ведает? Их благородие мне про свои дела не докладывали. Да и к чему мне это? В моей голове тогда одна думка вертелась: как бы они не передумали телеги на сани менять.

— Среди солдат, что у костров грелись, землячков не оказалось? — не отставал с расспросами прапорщик. — Может, кто-либо из них тебе шкалик наливки тоже поднес? — улыбнулся он.

Староста пренебрежительно махнул рукой.

— Какой там шкалик? Никто даже словом не обмолвился. Хмурые все какие-то, обличья в сторону воротят. Может, так и должно быть? Как-никак не к куму на святки едут, а на битву с францами, — глубокомысленно закончил он.

Выменянные предприимчивым старостой и его родней повозки, как и следовало ожидать, оказались точной копией уже виденных в монастыре и даже с клеймом того же саксонского мастера. Получив подтверждение, что они на верном пути, преследователи после короткого отдыха продолжили погоню по большаку дальше, в сторону упомянутой старостой развилки. Здесь, у начала присыпанных слоем снега болот, перед Владимиром Петровичем встал непростой вопрос: по какой из дорог следовать? У каждой из них, большака и зимника, имелись свои плюсы и минусы, каждая в чем-то одном выигрывала, а в другом проигрывала. Как угадать, что в данной ситуации играло для французов главенствующую роль? Скорость или безопасность, желание быть к тракту ближе или дальше?

Хотя в продолжение всего пути до развилки сотник и прапорщик только и говорили о предстоящем выборе маршрута, ни к какому определенному выводу они не пришли и продолжили обсуждение на месте, у самой развилки. Раздавшийся поблизости мелодичный звон колокольчика заставил сотника прервать себя на полуслове и взглянуть в направлении потревожившего его звука. Из-за ближайшего со стороны города поворота большака вынеслись небольшие нарядные сани, запряженные тройкой рысаков с черными султанами на головах и разноцветными лентами в гривах. Впереди на облучке восседал невзрачный мужичонка в надвинутом на брови облезлом треухе и рваной шубейке с поднятым воротом. Зато позади на медвежьей шкуре полулежала настоящая русская красавица: круглолицая, розовощекая, с длинной русой косой и полными веселья глазами. Увидев у развилки казачий отряд, она приподнялась на локте, радостно взвизгнула, а поравнявшись с офицерами, ткнула возницу кулаком в спину.

— Степашка, стой!

Девушка мельком скользнула глазами по ссутулившемуся в седле прапорщику, недовольно сморщила носик при виде хмурой, вислоусой физиономии верзилы-урядника, неотлучно находящегося при командире сотни, остановила взгляд на статном, красивом, молодцевато сидящем на коне казачьем офицере.

— Здравствуйте, господа! — весело воскликнула незнакомка. — Вы что, тоже к нам в город?

— Почему тоже? — улыбнувшись девушке, спросил сотник, галантно наклоняясь к ней с седла и незаметно переглядываясь с прапорщиком.

— Потому что совсем недавно мы встретили еще один отряд всадников. Господин офицер сказал, что они следуют в город и будут в нем до тех пор, покуда не прогонят из уезда последнего голодного француза, — с обаятельной улыбкой сообщила незнакомка.

— Белокурый, изящный, обходительный… — в один голос воскликнули сотник и прапорщик. Девушка с неприкрытым удивлением вскинула брови.

— Да. Но откуда вы его знаете? Он ваш товарищ?

— Однополчанин, — ответил Владимир Петрович и тут же поинтересовался: — Вы давно его видели?

— О нет… Пожалуй, с час назад.

— С офицером было около сотни всадников и десятка четыре саней с поклажей?

Незнакомка вновь не смогла скрыть удивления. Ее широко открытые глаза смотрели прямо в рот прапорщика.

— Наверное… — неуверенно ответила девушка, бросая молниеносный взгляд на своего возницу. — Хотя, по правде сказать, я не считала ни солдат, ни саней, — тут же добавила она.

Всю дорогу от избы старосты Владимир Петрович уверял сотника, что французы наверняка станут держаться подальше от людного большака, поэтому свернут с развилки на зимник, откуда ближе к тракту с их отступающими войсками. Сейчас, после разговора с незнакомкой, он задумчиво потер переносицу.

— Барышня, далеко ли отсюда до города? — спросил он.

— Тридцать пять верст.

— Возможно ли, минуя город, попасть с большака на тракт, по которому бегут французы?

— Конечно. Не доезжая пяти верст до города, через болота проложена гать. Она пересекает зимник, что на противоположном берегу, и прямиком выходит на тракт.

— Скажите, как быстрее попасть на тракт: по большаку и затем через гать или по зимнику?

— Через гать, она пересекает болота в самом узком месте. Дело в том, что противоположный берег на значительном расстоянии более пологий, отчего сильнее заболочен. Поэтому, прежде чем свернуть к тракту, зимник делает в обход трясины большую петлю. Если вам нужно срочно на тракт, езжайте только через гать, этим вы сократите путь верст на двадцать.

— Благодарим вас, барышня.

Сотник взглянул на опускающееся за вершины деревьев солнце, снова наклонился с седла к девушке.

— Уже смеркается, и мы рискуем не найти в темноте съезд с большака на гать. Тем паче что ветер начал разгуливаться и того гляди начнется метель. Вы не позволите своему кучеру проводить нас до начала гати? А вместо него мы дадим вам десяток казачков. Они мигом доставят вас домой, затем догонят нас.

Сотнику показалось, что при его словах в глазах девушки мелькнул ужас, а лицо заметно побледнело. Быстрому, испуганному взгляду, который она опять метнула на согнутую спину возницы, он попросту не придал значения.

— О нет, господин офицер, я не могу так поступить, — медленно, заикаясь на каждом слове, проговорила она. — Что подумает маменька, когда я появлюсь с незнакомыми мужчинами? А мой жених? Он такой ревнивый! Потом, я уже дома. Прощайте… Будет время, прошу в гости.

И девушка указала на видневшуюся невдалеке на холме барскую усадьбу. Потеряв всякий интерес к разговору, она натянуто улыбнулась сотнику и, оставив без внимания прапорщика и урядника, ударила возницу ладонью по плечу

— Гони, Степашка!..

Падавший сплошной стеной снег затруднял видимость, ледяной ветер жег лицо и выжимал из глаз слезы, однако казачья сотня упрямо мчалась по большаку вперед. Лишь когда по сбившейся неровной рыси своего жеребца сотник догадался, что уставать начал даже он, которому не были в диковинку гораздо большие расстояния, нежели от развилки до предполагаемого поворота на гать, черноморец подскакал к прапорщику.

— Послушай, а ведь гать мы проскочили. И отмахали уже столько, что пора быть в городе.

— Знаете, сотник, мне тоже так кажется, — признался Владимир Петрович. — Может, нам на самом деле вернуться назад и более внимательно осмотреть дорогу?

— Повернуть назад — дело нехитрое, только вряд ли в такой круговерти снова что-нибудь разглядишь. Смотри, вон светится огонек. Давай подадимся к нему и еще раз толком разузнаем все о повороте.

Заспанный мужик, поднятый урядником с полатей, долго не мог ничего понять.

— Что за гать? Какой поворот с большака? — бормотал он, часто моргая глазами и переводя недоуменный взгляд с прапорщика на сотника.

— Гать проходит через болото, а по ней идет дорога, — который раз растолковывал ему Владимир Петрович, стараясь говорить как можно спокойнее и доходчивее. — Дорога эта пересекает на той стороне трясины зимник и выходит к тракту.

— Э, нет, ваше благородие, такого здесь отродясь не водилось, — наконец понял, в чем дело, мужик. — Никакой гати через наши топи нет, и большак нигде с зимником не встречается. Идут каждый по своему берегу болота до самого города и лишь в нем на рыночной площади сходятся. Завсегда так было и до сей поры есть.

— А город близко?

— Два десятка верст не доехали, ваше благородие.

— Что говоришь, пустомеля? — не выдержал сотник. — Коли чего не знаешь, так и скажи… нечего тень на плетень наводить. Про гать нам самолично ваша молодая барышня рассказывала.

— Какая барышня? — оторопел мужик.

— Та, что в усадьбе близ развилки живет. В санках с лентами раскатывает, и кучера у нее Степаном кличут.

У мужика от удивления глаза полезли на лоб.

— Никакой такой барышни не знаю. А в усадьбе у развилки старая графиня живет. Только нет у нее никакой барышни, а имеется единственный сын, что в гусарах служит. И кучера ихнего не Степаном, а Кузьмой величают.

— Перекрестись, — строго потребовал сотник.

— Ей-богу правду говорю, — начал торопливо креститься мужик. — Нет в нашей округе ни гати через болото, ни барышни, что в усадьбе у развилки живет. Христом-Богом клянусь.

— Верим, верим, — сказал прапорщик, останавливая мужика. — Скажи, как отсюда попасть к тракту?

— На выбор, барин. Желаете, через город. Это, значит, скакать по большаку вперед. А можно повернуть назад и у развилки свернуть на зимник. Коли снова не верите, переспросите у любого в деревне, — с обидой закончил он, косясь на сотника… Когда офицеры возвратились к отряду, сотник со злостью ударил кулаком по седлу.

— Ну и шуточки у барышни! Встретил бы ее сейчас, не посмотрел бы на пол и внешность, велел бы задрать платье повыше и плетюганов всыпать сполна.

— Дай Бог, сотник, чтобы сие оказалось простой шуткой, — проговорил задумчиво прапорщик. — Сдается мне, что здесь пахнет чем-то гораздо хуже. Знать бы доподлинно чем.

— Верно говорите, ваше благородие, — откликнулся маячивший за спиной сотника урядник. — Та панночка мне тоже крепко не приглянулась. Особливо после того, як два раза на своего кучера зыркнула. Молодая панночка, а смотрит на него, словно нашкодившая цуцэня на хозяина. Голову под саблю кладу, що вовсе не кучер он ей.

— Ладно, хватит об этом, — резко сказал сотник, вскакивая в седло. — Все мы задним умом богаты. Лучше думайте, как наверстать упущенное время да снова в дурнях не оказаться.

3

Безжалостно нахлестывая лошадей, кучер гнал их до тех пор, пока барышня не обняла его сзади за плечи.

— Отдохни, милый. Страшным русским казакам уже не догнать нас, — ласково проворковала она по-французски.

Кучер придержал коней, сорвал с головы облезлый треух, вытер им вспотевшее лицо. Разогнувшись и распрямив плечи, этот минуту назад невзрачный мужичонка превратился в стройного, миловидного, с тонкими чертами лица молодого человека с ниспадающими на лоб и уши светлыми волосами.

— Мари, сколько можно повторять, чтобы ты говорила лишь по-русски, — недовольным тоном проговорил он, поворачиваясь к спутнице. — Или еще раз напомнить, где и зачем мы находимся?

— Прости, Мишель, — виноватым голосом произнесла девушка уже по-русски. — Но после встречи с этими ужасными казаками у меня все вылетело из головы. Насколько ты оказался прав, когда предупредил о возможной погоне и решил затеять этот маскарад.

— Просто я хорошо знаю нашего противника, Мари. Он не так глуп, как считают наши маршалы и генералы. Мы не могли уже столько дней находиться в русском тылу и не вызвать подозрений. Особенно после того, как были вынуждены заменить свои непригодные для здешних снегов повозки на сани. Я стал опасаться погони сразу после посещения монастыря, однако лишь здесь, у развилки, представилась возможность проверить это предположение. Я догадывался, что преследователи обязательно станут ломать голову над тем, какую из дорог мы выбрали, и наверняка будут расспрашивать о нашем обозе встречных. Этими столь нужными им очевидцами мы с тобой, Мари, и стали.

— Милый, но как хорошо русские осведомлены о нас! А тебя словно видели в лицо.

— Страшно не это, Мари, а то, что они почти догнали нас. Правда, нам с тобой удалось пустить их по ложному следу и выиграть этим несколько часов.

Со счастливой улыбкой на лице девушка теснее прижалась к спутнику, стала перебирать пальцами пряди его волос.

— Не зря твой дядя-генерал направил нас с этим солдафоном-капитаном, ты один стоишь больше его эскадрона. А как я рада, что ты, Мишель, взял меня с собой. Я так давно не видела тебя! С начала нашего знакомства еще никогда мы так надолго не разлучались.

— Ты права, Мари. С тех пор, как три года назад в холодном Петербурге молодой француз, учитель танцев, познакомился с хорошенькой соотечественницей-гувернанткой, мы всегда были вместе. Лишь война заставила нас на время расстаться.

— Милый, но она сделала тебя кавалером ордена Почетного легиона. Его ленточка так тебе к лицу, когда ты в мундире! Разве могли мы мечтать о столь высокой награде за свои труды, когда вдали от нашей милой Франции выполняли все, что она нам приказывала? А сколько мы совершили уже после того, как наша армия вступила в пределы России?

— И все-таки война разлучила нас, Мари. Я так тосковал без тебя, однако смог отыскать лишь совсем недавно. Ничего удивительного: люди нашей профессии чаще всего не принадлежат самим себе.

— Зато после этого мы не расставались. Ты даже сейчас настоял, чтобы дядя разрешил нам обоим отправиться за обозом. Как я счастлива, Мишель… — и девушка, закрыв от избытка чувств глаза, уткнулась лицом в густые волосы на затылке мнимого кучера.

— Я тоже, дорогая, — ласково проговорил тот, осторожно освобождаясь от объятий. — Однако необходимо торопиться. Капитан ждет нас, а казаки скоро вновь будут на верном пути…

Выслушав лейтенанта, капитан долго молчал, уставившись отсутствующим взглядом в пламя костра.

— Как быстро русские опять станут для нас реальной угрозой? — наконец спросил он.

— К сожалению, слишком скоро. Правда, нам удалось выиграть у них несколько часов, но нас преследуют казаки, которым неизвестна усталость. Уверен, сегодня к вечеру мы будем иметь честь познакомиться с ними поближе. Если, конечно, не примем к тому времени каких-либо решительных мер.

— Решительные меры — это крайний случай, лейтенант, — назидательно заметил капитан. — Я послан сюда не сражаться с русскими, а спасти от них золото и драгоценности Франции. Чтобы избежать ненужного риска и обхитрить противника, со мной отправлены вы, которые, по словам вашего дядюшки-генерала, весьма умны и сообразительны. Я уже не говорю о прочих достоинствах, которыми должен обладать ваш компаньон по ремеслу, — язвительно усмехнулся капитан. — У вас нет желания делом подкрепить столь лестную характеристику дядюшки? Тем более что после возможной встречи с казаками такого случая уже может не представиться.

Лицо лейтенанта вспыхнуло от негодования, однако он сумел сдержаться.

— Что можете предложить вы сами, капитан?

— Чтобы предлагать, необходимо хорошо знать местность и обстановку, в которой находишься. А со здешними жителями разговариваете лишь вы. Так что все козыри в ваших руках.

— Именно поэтому я настаиваю на решительных мерах. Обмануть казаков снова, как это произошло у развилки, вряд ли удастся. Любые другие подобные полумеры могут лишь задержать их, но не избавят нас от погони. Поэтому нужно устроить русским большое кровопускание, которое надолго отобьет у них охоту к преследованию. У меня есть план, как сделать это.

— Довольно интересно, — с иронией произнес капитан. — Внимательно слушаю.

Лейтенант огляделся по сторонам, вытащил из кучи сваленного возле костра валежника тонкую ветку. Провел ее концом по снегу между собой и капитаном линию.

— Это зимник, по которому мы скачем, в десятке верст от нас его пересекает небольшая речушка. Что интересно, ее питают воды подземных теплых источников, которые не дают ей замерзнуть даже в лютые морозы. Поэтому ее берега представляют сейчас непролазную грязь, и в самом узком месте между ними переброшен мост, по которому проходит зимник. Если его уничтожить… — лейтенант сделал паузу, с улыбкой взглянул на собеседника.

— …то казаки восстановят его в течение нескольких часов, — спокойно продолжил тот. — А если прибегнуть к помощи местных крестьян — и того быстрее. Вы называете это решительной мерой?

— Вы полностью лишены воображения, капитан, — с оттенком жалости заметил лейтенант. — Признаюсь, я ожидал другого ответа. Хотя бы такого… Чтобы восстановить мост, казаки спешиваются, начинают валить деревья, разбредаются по берегу. И совершенно случайно обнаруживают оставленные нами в кустах или на санях те бочонки с наливкой, которой нас угостили в монастыре. Казаки — самые большие в русской армии любители выпить, поэтому моментально осушат бочки до дна. И вот на эту полупьяную толпу, занятую рубкой деревьев и работами на мосту, мы внезапно совершаем нападение… причем предварительно оставив казаков без офицеров. Если умело провести подобную операцию, можно навсегда избавиться от погони. Как нравится мой план, капитан? — прищурился лейтенант.

— Заманчиво, но… К примеру, как вы собираетесь вывести из строя русских офицеров? — поинтересовался собеседник.