Помоги проекту - поделись книгой:
Во время очередного отпуска Эрик и его друг Петерсен в Копенгагене у священника на Амагере, участвовавшего в движении Сопротивления, достали документы для своих возлюбленных, метрики, свидетельствующие, что они рождены и крещены на острове Амагер, в Копенгагене.
Себе же юноши достали вторые паспорта и с тем вернулись в Росток. Там Эрик и его друзья поступили работать вагоновожатыми на городском трамвае, а жили по-прежнему в бараках, вблизи лагеря русских девушек, угнанных в рабство.
Но в один, как говорится, прекрасный день, а точнее — в ненастную ночь, трамвайное управление Ростока недосчиталось трех своих вагоновожатых, а немецкая охрана — трех девушек из лагерного барака.
Об этом побеге трех пар, о том, как Евдокия показывала пограничникам свои документы, по которым она числилась уже не «Дуськой», как это было написано в выданном ей официальном немецком свидетельстве, а Амалией, как они переходили границу и как несколько раз все висело на волоске, о том, как они наконец добрались до Копенгагена и, скрываясь там, жили у родителей Эрика, и о том, как встретили радостный день освобождения, я, вероятно, когда-нибудь напишу подробнее.
Только через десять лет Дуся — Амалия Карлсен, уборщица копенгагенского кинотеатра, с Эриком, работавшим вагоновожатым трамвая, с сыном Акселем-Володей и дочкой Соней вернулись в Советский Союз. Не Гаральд взял к себе Ярославну, а Ярославна — Гаральда.
Другая пара — Маланья с Петерсеном и пятью детишками — тоже вернулась в Советский Союз, на родину жены, а третья осталась в Дании, в Нестведе, где муж Зименковой работает на бумажной фабрике. Через год летом они приезжали во время отпуска в Советский Союз — проведать своих друзей по лагерю и побегу.
РАЗГОВОР С РУСАЛОЧКОЙ
Вернувшись из Ютландии в Копенгаген, я во что бы то ни стало хотел повстречаться с Русалочкой — не прославленной статуей, а той, которая послужила скульптору натурой для нее.
Еще в Орхусе Эльза Марианна Розен рассказывала мне о том, что когда несколько лет назад она должна была выступать в балете «Сильфида» (у нас он называется «Шопениана»), ей помогла восстановить роль в первозданном замысле создателя этого классического спектакля Бурнонвнля бывшая прима Королевского театра Эллен Прис.
Она в свое время танцевала Русалочку и так пленила в этой роли владельца пивоваренного завода «Карлсберг» Якобсена, что он заказал скульптору Эриксену статую, оригиналом которой должна была стать Эллен.
— Значит, я могу познакомиться с живой Русалочкой? С той, изображение которой стало чуть ли не символом Копенгагена?
К сожалению, Эльза Марианна не знала ни нынешнего адреса Эллен Прис, ни даже того, жива ли она еще.
А ведь ей уже за восемьдесят.
Эльза Марианна вспомнила лишь номер дома на одной из длинных улиц южной окраины Копенгагена, где когда-то жила дочь балерины. Но и фамилию дочери она тоже запамятовала.
В телефонном справочнике Эллен Прис не значилась. В адресном бюро тоже не могли сообщить мне ее координат,
И когда я уже почти отчаялся в своих поисках, на помощь мне радушно пришла чета Меллер.
Высокая, энергичная, красивая сибирячка, участница движения Сопротивления, Нина Борисовна в 1935 году в Иркутске вышла замуж за инженера-датчанина и уехала с ним в Копенгаген. Через несколько лет он умер, и в 1940 году она стала женой известного художника-карикатуриста Арвида Меллера.
Оккупировавшие в ту же весну Данию гитлеровцы никак не могли простить Арвиду его прогремевшую в свое время карикатуру: голова Гитлера высовывается из унитаза, а рука его тянется к висящей на цепочке ручке, чтобы спустить воду, а заодно с ней и самого себя…
К этому «криминалу» прибавился и другой — женитьба на русской.
На Нину Борисовну руководство движения Сопротивления возложило опасную обязанность. По ночам она ловила по радио советские передачи и записывала телеграммы ТАСС для периферийных газет…
Отлично помню и я ночные дежурства во фронтовой газете в лесах Карелии, когда принимались эти телеграммы вместе со сводками Совинформбюро. В те самые часы далеко от нас, на Западе, в датском тылу, в уютной копенгагенской квартирке, к радиоприемнику приникала и Нина Борисовна.
Записав известия, она тут же переводила их на датский. А утром связной из подполья забирал их для нелегальной типографии.
— Часто этим связным бывал Эрик, тот самый, с которым вы ездили по Ютландии, — говорит Нина, — мы называли его «бородатый мальчик». Бороду он отпустил для маскировки… — И вдруг, перебивая себя с присущей ей экспансивностью, Нина спрашивает: — А что делает Пшеницын? Так хочется повидать его!
— Какой Пшеницын?
Оказывается, это фамилия диктора, читавшего сводки ТАСС.
Каждый раз, когда Нина Борисовна получает список группы советских туристов — а она сотрудничает в прогрессивной туристской фирме «Народный турист», — она смотрит, нет ли среди них Пшеницына.
— А впрочем, и без этого я бы его по голосу узнала мгновенно.
Уже после войны редактор вечерней газеты, где работал Арвид, потребовал от него нарисовать антисоветскую карикатуру. Меллер наотрез отказался. И его уволили. Возраст позволил Арвиду перейти на пенсию…
Со страниц этой книги я еще раз приношу благодарность чете Меллер, без которой я вряд ли бы встретился с Русалочкой.
Исколесив в нелегких поисках добрую половину города, мы в конце концов очутились в Доме для престарелых, принадлежащем районному муниципалитету. Сюда, нам сказали, после больницы перебралась шестидесятилетняя дочь Эллен Прис. От нее мы и собрались узнать, где находится ее мать. И вдруг в подъезде молча Арвид показал мне на список обитателей.
Комната 22. Не дочь — а сама Эллен Прис…
Поднимаемся по отлогой лестнице на второй этаж.
И вот мы уже пожимаем руку самой Эллен Прис, которую почти отчаялись найти.
Невысокая, седая, но легкая, изящная, несмотря на свои восемьдесят шесть лет, женщина изящным движением приглашает нас сесть.
О да, она очень рада познакомиться с советским писателем. А в прошлом году ее просто затеребили репортеры. Вспомнили о ней, когда хулиганы сорвали голову у Русалочки.
Небольшая комнатка, похожая на номер гостиницы, обставленная не по-гостиничному. На стенах — фотографии родственников и самой балерины, мебель взята из дома, привычная… старомодная… Вазочки, вышитые салфетки…
На низком столике — большое керамическое блюдо с изображением танцующей женщины…
— Это блюдо подарили мне керамисты Борнхольма к восьмидесятилетию, — говорит Прис, поймав мой взгляд.
По ободку блюда — глазурованная надпись: «Эллен Прис — 80 лет»…
— А это нанизала мне к семидесятилетию жена директора «Тиволи», — показывает она на подушечку, где разноцветным бисером вышито изображение главного входа знаменитого, воспетого еще Хансом Андерсеном парка «Тиволи», где она не раз танцевала.
— Да, я позировала для Русалочки. Скульптор сделал много набросков и в движении, и когда я просто сидела. И на сцене, и у него в студии.
В 1913 году Карл Якобсен подарил городу скульптуру Эриксона. Ее установили на камнях у взморья, на Лангелинне — любимом месте гуляний копенгагенцев.
Распространенная на тысячах и тысячах открыток, воспроизведенная на брелоках, тарелках, в статуэтках, бронзовых и фарфоровых, на всевозможных сувенирах — она, стала как бы вторым гербом города, его опознавательным знаком…
Недавно немецкий литератор Лео Сиверс на страницах гамбургского журнала «Штерн» писал: «В Дании конституционная монархия. Второе лицо после короля — маленькая девушка русалка. Она живет в море, у берега, на уютной скале перед старым крепостным бастионом и вот уже пятьдесят лет с завидным спокойствием опровергает все нападки ценителей искусства».
К его словам остается добавить, что Русалочка не только «опровергает» словесные нападки ценителей искусства. Она устояла и против прямого насилия действием, когда бесшабашные злоумышленники обезглавили ее.
До сих пор полиция теряется в догадках, кто в прошлом году оторвал голову Русалочке и унес с собой. Высказывались всевозможные предположения. То ли это был сумасшедший, то ли человек, решивший подзаработать у богатых американских коллекционеров, собирающих европейские раритеты. Кое-кто увидел в этом протест молодых художников, которые возмущаются тем, что статуя, потрафляющая, по их мнению, мещанскому вкусу, стала чуть ли не символом города.
Голову отлили заново по старой, сохранившейся форме и приварили к ластоногому телу так искусно, что я, как ни старался, не мог увидеть шва.
— Ни в одной стране нет умной полиции, — сказал Арвид Меллер, — но не сочти меня датским националистом, если я скажу, что наша полиция умнее американской. Та, конечно, обвинила бы коммунистов в покушении на Русалочку и раздула истерию…
Сам скульптор не ожидал, что это его творение будет иметь такой успех. К старости впавший в религиозное ханжество, он очень сокрушался, что из всех его произведений больше всего прославилось изображение обнаженной женщины, а не христианская святая из языческой мифологии, и весь гонорар, полученный от пивовара, замаливая «грехи», передал какому-то благотворительному миссионерскому обществу…
…Да, рассказывала Эллен Прис, она помогала Эльзе Марианне «войти в роль» Сильфиды такой, какой ее представлял Бурновнль…
Сама она изучала эту партию под руководством тетки… Та уже передвигалась только в кресле, но наставления давала правильные…
Тетка эта вместе с сестрой гастролировала в балаганах на святочной ярмарке па Марсовом поле в Петербурге… Увидавший ее на одном из представлений в Дании Бурновиль пригласил их в Королевский балет.
Это был большой скандал — не из балетной школы, а из балагана! К тому же они выступали в трико, что тоже считалось неприличным… Но времена меняются… Одна из сестер — тетка Эллен — стала примой Королевского балета. Первой Сильфидой…
От нее-то переняла роль затем Эллен… И вот несколько лет назад от Эллен — Марианна фон Розен…
— Я объяснила Эльзе Марианне, — рассказывает Эллен Прис, — что Сильфида умирает не так, как она думала, не как человек, не как простой смертный, а в воздухе, на лету… Сначала опадают крылышки… вот так, — и восьмидесятишестилетняя женщина взмахнула руками с такой грацией, с такой легкостью, что сразу стало видно, какой крылатой была она шестьдесят лет назад, — а потом уже сникает навек…
В Королевском театре у Эллен Прис есть постоянное кресло. Стоит лишь позвонить накануне спектакля.
Наибольшее впечатление за последние годы на нее произвела Галина Уланова. Она видела ее не в театре, а в фильме, в роли Джульетты, — по телевизору.
— Какая великолепная артистка Уланова!.. Передайте, пожалуйста, ей мое восхищение и привет от Сильфиды и Русалочки…
Прощаясь с Эллен Прис, я спросил, знает ли она, что Русалочка вычеканена на монетках, удешевляющих проезд на трамвае.
Нет, она не знала об этом. Ведь не так часто приходится ей выезжать из дома.
Арвид и я одновременно вытащили по монетке с Русалочкой, протянули их оригиналу.
Если смотреть на Русалочку с набережной, она вырисовывается на фоне стапелей верфи знаменитого судостроительного завода «Бурмейстер и Вайн», построенной на другом берегу пролива, на острове Амагер.
Треть всех кораблей мира оснащена двигателями этой фирмы, утверждает статистика, присоединяя к трем китам, на которых держится экономика Дании и о которых уже шла речь, четвертого кита — машиностроение.
Со стапелей «Бурмейстер и Вайн» на острове Амагер сошел не один корабль, ныне бороздящий моря под красным флагом Страны Советов.
Сейчас стапели верфи заняты корпусом судна-рефрижератора, очередного, одного из тех девятнадцати судов — океанских холодильников, которые Дания по торговому соглашению должна построить для нас за шесть лет… Он уже окрашен. Красный сурик — подводной части. Белый корпус выше ватерлинии. И такие же белые многопалубные надстройки. Теплоход уже окрашен, но еще не окрещен…
Здесь для нас родился и «Витус Беринг» и «Сказочник Андерсен». Как окрестят этого?
Темнеет… Я бросаю прощальный взгляд на Русалочку и, уже уходя от нее, вижу, как на другом берегу Зунда, в Швеции, в Мальме, затеплились и, переливаясь, замерцали огоньки. С какой тоской глядели на них, на освещенный шведский берег копенгагенцы в годы войны, когда датский берег, оккупированный гитлеровцами, был погружен в кромешную тьму затемнения! Тогда, наверное, еще темнее казалась туша острова Сальтхольм, застрявшего в проливе между Копенгагеном и Мальме. Словно в дни творения здесь проплывал первозданный гигантский кит и, не зная, к какому берегу подойти, в раздумье остановился посредине пролива да так и окаменел, застыл навеки. Впрочем, скандинавские сказания иначе повествуют о том, как был создан пролив Зунд, эти ворота, соединившие Балтику с Атлантикой, с миром.
ЗУНД, ГЕФИОН, КАСТРУП
Гефион — женщина из рода богов Асов, так усладила своей песней душу короля Швеции Гюльфе, что он подарил ей земли столько, сколько можно вспахать за одни сутки на четырех быках.
Дар, что называется, королевский!
Но и дочь богов Гефион приняла его тоже «по-божески».
Она обратила в быков своих сыновей, отцом которых был великан.
Впряженные в плуг, за которым шла их мать, за сутки быки эти пропахали такую длинную и глубокую борозду, что напрочь отрезали от Швеции огромный кусок земли — остров Зеландия. А там, где случайно упряжка Гефион допустила огрех, возник островок Сальтхольм посреди пролива.
Так повествует древняя Эдда. На то она и древняя. Но вряд ли какая-нибудь современная машина может по мощности сравниться с сыновьями Гефион и за сутки прокопать борозду, которая стала бы проливом Зундом, отделившим Данию от Швеции.
На восточном берегу острова, созданного Гефион, и раскинулась славная купеческая гавань Копенгаген, столица предприимчивых датчан.
Простившись с Русалочкой, я прохожу через приморский парк, раскинувшийся на берегу Зунда, и останавливаюсь перед высоко вознесшим струи фонтаном. Огромные быки, сверкая бронзой напряженных мышц, влекут за собой тяжелый плуг; из-под его лемеха сильными струями вверх и в стороны рвется вода. Пенится, падает, снова вздымается. Упираются быки — нелегкий труд проложить такую борозду. В жаркий летний счастливый день я однажды отдыхал на скамейке у фонтана, осененный прохладой неподвижно стоявшей передо мной радуги, мельчайшие брызги которой, разделявшие сияние солнца на семицветие, находились в стремительном, непрерывном движении. Взметнувшись вверх, они сразу же низвергались, а радуга по-прежнему стояла на месте. Искрящиеся, сверкающие солнцем брызги, ударяясь о грудь Гефион, омывали ее, скатывались по бронзовому телу… Вечером же, многоцветно подсвечиваемая, она в самом деле влюбленным, назначившим свидание «у Гефион», кажется небожительницей…
Великолепен этот фонтан, поставленный благодарными копенгагенцами на пригорке, чтобы Гефион могла видеть оттуда созданный ею Зунд с быстро бегущими по его широкой глади кораблями всех флагов мира, а по вечерам — мерцающие огоньки Мальме на шведском берегу.
Зунд, которым некогда Гефион отделила Данию от Швеции, ныне крепче, чем когда бы то ни было, связывает их.
Десятки гигантских белых дизель-электроходов-паромов, снующих между Мальме и Копенгагеном, между Хельсингером (Эльсинором) и Хельсенборгом, словно челноки ткацких станков, сплетают расцвеченную замечательными узорами плотную ткань человеческих связей.
А остров Сальтхольм посреди пролива?
Скоро и он свяжет тугим узлом и страны Скандинавии, и три стихии — землю, воду и воздух. Здесь замышлено построить просторный международный аэродром. Одно стальное крыло его, мост на запад, соединит взлетные площадки с Копенгагеном, второе, мост на юго-восток, — со Швецией, с Мальме…
Но пока этот аэродром покоится в кальках у инженеров-проектировщиков, а к строительству мостов еще не приступили, нам, чтобы вернуться домой, в Москву, надо отправляться на остров Аматер, где окрестных жителей ревом реактивных самолетов раздражает знаменитый аэродром Каструп. Жалобы населения на этот почти непрерывный гул и рев — ведь через Каструп ежегодно проходит свыше двух миллионов пассажиров — стали одной из причин того, почему решено было строить новый аэродром на Сальтхольме.
По дороге на Каструп каждый раз, прилетая или улетая из Дании, я снимаю шапку у памятника, воздвигнутого на острове Амагер погибшим борцам движения Сопротивления.
Стихи, высеченные на этом памятнике, написал замечательный датский поэт Отто Гельстед:
НОРВЕЖЦЫ
ДРАКОНЫ, УЛИТКИ И КИТОБОИ
Мы едем среди цветущих каштанов по обезлюдевшим воскресным улицам западной окраины столицы Норвегии. Каштаны, обступившие с обеих сторон улицы, высоко подняли свои стрельчатые свечи. В палисадниках цветет сирень, абрикосы, розовый миндаль.
Одуряюще пахнет белопенная черемуха. Она цветет здесь рядом и одновременно с миндалем. Это удивительно!
В моем представлении черемуха и миндаль отделены друг от друга тысячами километров. А здесь север и юг сошлись на одной площадке. Вот что делает Гольфстрим!
И раньше я знал, что в Норвегии, самом северном государстве мира, теплее, чем где бы то ни было на этих широтах, потому что Гольфстрим каждую секунду приносит к норвежскому побережью четыре миллиона тонн теплой воды и дарит в минуту стране столько тепла, сколько дает сжигание ста тысяч тонн нефти. Без записной книжки я быстро забыл бы все эти цифры. Но цветущую черемуху на улицах Осло рядом с розовым миндалем я никогда не забуду.
— Я повезу тебя на Бюгдой, — сказал мне несколько дней назад мой друг норвежец Адам Ниссен, — и ты увидишь то, что можно увидеть только в Осло, и ни в каком другом городе на земле. «Драконы», «Фрам» и «Кон-Тики».
И вот мы на полуострове Бюгдой.
Адам остановил машину у ворот Народного музея под открытым небом, которым знаменит Бюгдой. Сюда, в парк, со всех концов Норвегии привезены до полутораста срубов старинных крестьянских домов с обиходной утварью, со всем дворовым хозяйством: хлевами и коровниками, навесами, овчарнями, мельницами, конюшнями, баньками, амбарами с нависающими галерейками вторых этажей. Дома богатеев с крылечками, изукрашенными узорной резьбой, крытые тесом и дранкой, соседствуют с приземистыми избушками лесорубов, торфяные крыши которых поросли изумрудной травой-муравой.
В самых старых домах, где чада и домочадцы садились за еду вокруг очага посредине рубленной в лапу избы, дым уходил через квадратное отверстие в крыше. В пасторском же доме собирались у камина.
Поделиться книгой: