Ушастый призрак

Ушастый призрак

Татьяна Матуш

ПРОЛОГ

Ночью неожиданно сильно похолодало, да так, что не только на грязных лужах вдоль дороги блестел лед, но и трава по краям серебрилась, а листья берез, белеющих стволами сквозь плотные заросли конской ивы, тихонько постукивали друг о друга, и от этого в лесу было слегка неуютно.

Хотя... чего уж себе-то врать? Невелики баре, и правдой обойдемся. Причина была не в утреннем холоде. Что — холод? Сейчас солнышко на небо залезет, отряхнется, потянется — да как вжарит!

Петр Борисович Лейба, командир отдельного (все они были отдельными, не срасталось как-то по-другому) отряда ЧОН, созданного при местной партячейке для охраны крупного железнодорожного узла от контрреволюции и саботажа, поправил ремень на груди.

С оружием было кисло — одна винтовка на троих бойцов. Но трофейные наганы были у всех и это внушало Петру некоторый оптимизм.

Как показали дальнейшие события — совершенно необоснованный.

— Вот оно, гнездо контры, — невысокий и крепенький Степан Ильин, сын путевого обходчика, указал подбородком на белое пятно, что пряталось в низине, укрытое густыми кронами уже желтеющих лип. Пожалуй, так-то и не заметишь. Но закатное солнце сверкнуло на белоснежной облицовке и на миг показало сокрытое.

Лошади, кстати, фыркали, топтались и не то чтобы совсем отказывались слушаться поводьев, но дали понять — вперед не пойдут. Хотите — тащите волоком.

Петр оценил молчаливый протест скотины. Дураком он отродясь не был. Дурак не выживет, год за годом ходя под смертью в подполье, раз за разом уходя от жандармов и снабжая подполье деньгами, оружием и патронами. Дурак не сможет хладнокровно солгать, глядя в льдистые и умные глаза самого Саввы Трефильева, штаб-ротмистра жандармского корпуса, пса Николашки, душителя свободы и равенства. Дурака не поставят командиром взвода переменного состава ЧОН.

Петр спешился и бросил поводья Максимке — сопливому мальчишке, который прибился к отряду то ли по убеждениям, то ли из вечной тяги к приключениям. То ли еще проще — голодно было в губернии, а тут ему из отрядного котла миску всегда нальют, иногда даже и с мясом. Правда, редко — но дома и того бы не было.

— Постереги коней, боец.

— А ты, дядя Петя?

— Да надо бы навестить соседей да посмотреть, что там делается...

— Ой, не ходил бы ты туда, дядь Петя, — протянул мальчишка. Серые, ясные глаза отражали настоящую, не наигранную тревогу.

— А что так?

— А то, что место тут непростое. Хозяин усадьбы, помещик Мызников, чернокнижием баловался. И усадьбу он каженный год обходил трижды с медвежьей желчью...

Петр усмехнулся:

— Ну, если с медвежьей желчью, тогда точно черное колдовство. Особенно на коней действует. Понятно, почему они дурят. Значит так, бойцы. Мракобесие отставить. Двое — со мной, Степан и Алексей. Остальные — ждать здесь.

Степан спешился, поправил ремень и зашагал по дорожке, даже чуть впереди командира. Алексей немного приотстал. Паренек был местный, и байку про страшного колдуна из Мызниковской усадьбы знал с детства. И, кажется, верил в нее. Иначе с чего бы ему так головой вертеть?

— Что, Леха, ляжки дрожат? — поддел Степан.

— Да будут тут дрожать. В нее, в усадьбу-то, без хозяйского приглашения никто и не ходил никогда. А кто пробовал, тех с полдороги как отворачивало, — голос молодого парня дрогнул и дал петуха, но тот справился. А, глядя на похихикивающих Петра и Степана и сам неуверенно улыбнулся, — Ну, я ведь за что купил, за то и продаю. Как мне сказали, так и я пересказал. От себя ничего не прибавил.

— Гости — понятно, по приглашению, да хозяин бы и встретил... А прислуга? — Неожиданно заинтересовался Петр, — Мызниковы прислугу себе небось по ближайшим деревням набрали. И что — никто в гости к родителям, женихам, невестам не бегал?

Алексей задумался — и надолго. Так что мужчины успели пройти с полверсты. Густой осинник сменился благородными липами и колючим шиповником, а местность ощутимо понизилась и далеко, почти на пределе слуха послышалось журчание ручья или даже небольшой речки по камушкам, когда Алексей мотнул головой:

— А ведь и верно... Как с прислугой-то? Поместье большое, такой дом только прибрать-протопить человек с десяток надо, а еще сад, конюшня. У Мызниковых кони были красивые, рыжие, как бы не орловской породы. Кто ж за ними ходил-то? Потому что из деревень они точно никого в усадьбу не брали, у нас бы знали. В деревне ничего не скроешь, а уж если кому свезло...

— Эксплуататорам нужники чистить, это, по-твоему, счастье? — скривился Степан.

— По-моему, всем им пулю в затылок — и в овраг. И их прихвостней туда же, — буркнул Алексей, — вот только не все так думают.

— Это не страшно. Патронов у революции много, на всю контру хватит...

Петр слушал ленивый разговор своих людей и, одновременно, настороженно поглядывал по сторонам. По его прикидкам, спустились они уже порядочно, и границу поместья должны были миновать. Вот только ничего, даже отдаленно похожего на ворота, он не видел. И это тревожило.

Еще больше тревожил белесый, густой туман, который полз из долины, уже укутал деревья и часть дороги и протянул свои щупальца к сапогам Петра. Осенью на закате туман — штука обычная. Воздух остывает быстро, земля медленнее. Испаряющаяся влага сгущается у самой земли, значительно ниже чем летом, вот и появляется туман. Об этом рассказывали в реальном училище, которое Петр закончил с очень хорошим аттестатом. Гимназия ему, по циркуляру "О кухаркиных детях", не светила... И это была еще одна причина уйти в подполье.

Ноги, меж тем, утонули во влажном и теплом "молоке", следом за ними, потонуло и все остальное.

Петр замер.

— Степан, Алексей, — позвал он.

Звук собственного голоса прозвучал странно. Он словно нырнул в туман, провалился и вынырнул аж на том краю долины. Петру показалось, что он окликнул ребят издалека... Но это тоже было нормально, звуки в тумане ведут себя странно. Этому было научное объяснение, которое Петр даже помнил.

— Странно-то как, — тихо проговорил Алексей. Его голос слышался совсем рядом, словно паренек говорил у самого уха, — кажется, нам здесь не рады. Не хотят пускать дальше.

— Скажи еще что-нибудь такое же умное, — напористый басок Степана разрубил туман, как лезвие казацкой сабли, на мгновение его круглое недовольное лицо даже вынырнуло из белесого марева — и спряталось снова. — Может быть Мызников еще и горы двигает? И реки может вспять повернуть?

— Реки — не реки, а вот только слышал я, что еще при царе Александре третьем, царствие ему... то есть, чтоб ему черти на сковородку сала кинуть забыли... В общем, меня тогда еще не было, а дед рассказывал, что Мызниковы чем-то губернатору не угодили. А, может, и не губернатору, то дело темное. А только приехали сюда казаки цельной сотней

— И что? — Спросил Степан, потому что парень замолчал.

— А несколько дней вот так же кружили-кружили по дорогам, пройти не могли. А потом поставили во главе отряда старца Антония с чудотворной иконой Богородицы, да с молитвой и прошли. Вот только, — Алексей нервно хихикнул, — про то, как они назад вертались, никто не слышал.

— Мастера вы тут брехать, любому кобелю впору поучиться, — фыркнул Степан, но как-то так неуверенно.

Петр понял, что еще немного, и в его отряде случится первое дезертирство.

— С молитвой, говоришь? — переспросил он, — добро же... Можно и с молитвой.

Он тихонько прокашлялся, пробуя голос. И — запел. Не в лад, но с чувством:

"Отречемся от старого мира,

Отряхнем его прах с наших ног.

Нам не нужно златого кумира,

Ненавистен нам царский чертог..."

ГЛАВА 1

Небольшой и темный двор-колодец содрогнулся от грохота. Я проснулась, словно подбросили. Да и спала некрепко. Отвыкла от этой кровати, узкой, двухъярусной. Мое место всегда было наверху, нижнее занимала сестра... давно, когда мы еще жили здесь постоянно.

Как раз Сонину свадьбу сегодня и гуляли. В сиреневом зале "Амадеуса". А потом решили не возвращаться в дом.

Я поддернула занавеску и выглянула сквозь окно. А там, в глубине, плясало зарево, и как бы не на месте...

— Что творишь! А ну, убралась от окна! — в комнате появился отец — невысокий, круглый, как колобок, в наброшенном халате, пижам он не признавал, — Чему тебя Антон учил?

— Извини, — пискнула я и немедленно подчинилась. Отцу не перечили. Как это получалось — неизвестно, Павел Понашевский ничем не напоминал Князя Тьмы. Ни копыт, ни рогов... если верить маме, а оснований сомневаться не было.

...Вспомнишь солнышко, вот и лучик! Мама толкнула дверь и послушно остановилась на пороге, она весь протокол безопасности вызубрила уже после первого покушения и не отступала от него ни на волос.

— Это наша машина? — спросила она, изо всех сил стараясь держаться спокойно. — Паша, это наша машина, да? Ее взорвали?

— Понятия не имею, — пожал плечами отец. Если он и был взволнован или расстроен, то ничем этого не показал. Голос был ровным, лицо привычным, спокойным. — Может быть обычная гопота подожгла. Веселились, недоделки.

— А если нет? — Нажала голосом мама.

— А на "нет" и суда нет. Зато есть господин Багров, и все, что случилось с машиной, исключительно его личная проблема. Не моя. И, тем более, не твоя.

— Личная? — мама хмыкнула. Успокаивалась она мгновенно, как и вспыхивала.

— Я плачу ему столько, что все мои сложности он принимает как свои собственные. Антон справится.

— Ты не понимаешь, — мама покачала головой, — если метили в тебя, значит, кто-то знал, что мы сегодня ночуем здесь. Значит враг в ближнем круге.

— Не фантазируй, а. Ну, кто это может быть? Бабка Катерина — агент МИ-6?

— Тогда откуда... Никто не знал, что мы не поедем домой!

— Не считай всех глупее себя. Этот шаг вычислялся элементарно. Я отпустил водителя. Я терпеть не могу ездить в городе, меня бесят пробки на выезде, это знают все, кому интересно. У нас есть квартира твоей мамы, буквально, в двух шагах. Простая логика.

— Да, только для этого кто-то должен был знать, что ты отпустил водителя. Он был на свадьбе!

— Полгорода было на свадьбе, половину я первый раз видел.

Мама неожиданно привалилась к косяку и мелко затряслась.

— Господи, опять! Опять это... Я думала, все кончилось, а оно опять...

Отец... хмыкнул. Ухмыльнулся.

— "Ведь не было же никогда! И вдруг — опять!" Юленька, погоди переживать, в этом дворе не самая респектабельная публика. Вот увидишь, просто какие-нибудь маргиналы развлекаются, День Взятия Бастилии празднуют.

— А он разве сегодня? — Я в который раз поразилась, как быстро мама "выключает" истеричку, вот же талант! — Мне всегда казалось, что он четырнадцатого.

— Милая, у меня в школе по истории всю жизнь был трояк из жалости, — папа пожал плечами, — четырнадцатого — семнадцатого. Ты забыла, а они, думаешь, помнят? Ложись спать, Киру не пугай.

— Ее напугаешь, — мама внимательно посмотрела на меня, нашла то, что ожидала: удивленную, слегка заспанную мордочку, кивнула и вышла.

— Ну? — спросила я.

— Жесть, Кирочка, — папа подошел и положил подбородок на бортик кровати. Его лицо не было образцом мужской красоты: круглое, щекастое, нос картошкой. Прямо: "Мишка, мой плюшевый мишка".

Даже глаза не выбивались из образа: карие, теплые, улыбчивые.

Выдавал его голос, в котором для плюшевого мишки всегда было как-то многовато стали.

— Это те же самые уроды? — беззвучно спросила я. Папа отлично умел читать по губам.

— Не приложу ума, с чего бы им быть другими, — ответил он, почти так же тихо. Ну, может, чуть громче, я по губам не читала. — Антон их в прошлый раз упустил, хоть и потрепал... и я был уверен, что они залижут раны и снова нарисуются.

Во дворе, тем временем собиралась толпа. Народ громко обсуждал происшествие, в приоткрытое окно я слышала уже несколько версий, но все они сводились к одной: "Понашевские зажрались, теперь пусть поголодают, как простой народ".

Мне стало смешно. "Сложным" народом мы с папой точно не были. На это почетное звание могла претендовать разве что мама, это она дочь академика и внучка профессора. У нас труба пониже и дым пожиже. Папа вообще "от сохи" паренек, приехал в город из деревни Болотная Рогавка. Честно, я документы видела! А я... Ну, я это я. Кира Понашевская, "девочка с глазами из самого синего льда" и шрамом на морде.

Ничего криминального, на полигоне мечом зацепили. Мама мне столько кольев на голове стесала, чтобы я сделала пластику... на всю родню Дракулы хватит и еще останется. Но шрам — такая же часть меня, как глаза или пальцы.

Свести — означало сделать себя меньше, а я и так ростом... в папу.

И — тогда, на Казани... это была славная победа!

— Это ведь объявление о намерениях, — сказала я, кивнув подбородком в окно, где шоу набирало обороты. Как раз подъехали пожарные.

— Об очень серьезных намерениях, — кивнул отец. — Если бы я был царевной-лягушкой, то — вот она и сгорела, шкурка зеленая.

— И что мы собираемся по этому поводу предпринять?

— Стандартно, Кирюш... Я — отбиваться, Ты — мать беречь.

— Я могу помочь.

— Вот этим и поможешь. И — телефон на базу. — Увидев на моем лице неприкрытое страдание, отец виновато поморщился, — надо, Кирюша.

...Что самое страшное в жизни? Смерть? Напугали ежика. Болезнь? Нищета? Предательство? Не знаю, на зуб не пробовала, а теория без практики мертва.

Сейчас мне казалось, что страшнее временной изоляции от интернета нет ничего, даже смерть как-то легче. По крайней мере, быстро.

Меня, реально, ломало. Информационный голод — это трэш! Нет, совсем-то зверем папа не был, оставил мне ридер, но без выхода в сеть. Умом я понимала, что он прав. А все равно злилась. Не на папу. И даже не на общую несправедливость жизни. Злилась я адресно, на уродов, которые уже второй раз конкретно испоганили мою замечательную жизнь...

Хотя, если судить непредвзято, это я зажралась. Жизнь и сейчас была не сильно похожа на подвижничество: симпатичное солнышко пригревает в меру, так, чтобы в джинсах и футболке было комфортно. Небольшая речка Медвежка тихонько журчит под деревянным мостиком на неожиданно солидных бетонных сваях. На краю, свесив ноги, сижу я с удочкой, ведерком (я оптимистка, да) и с батоном. Из которого, время от времени, скручиваю шарики и насаживаю на крючок. Лепота!

Рыба, правда, не ловится. Ну так и я тут на рыбалке, а не за рыбой.

Дед подошел неслышно. Чей был дед — не знаю, но раз в одной деревне живем, значит — общий. Поздоровался солидно и спокойно. Сел рядом. Помолчал.

Я тоже не открывала рта. На рыбалке ведь так и положено, да? А про себя считала секунды, загадав, на какой дед не выдержит, на четной или нечетной.

— Кого ловишь-то? — заинтересовался он. Секунда была пятьдесят седьмая.

— Крокодила, — с серьезной миной ответила я, в очередной раз оснащая крючок. Мне было приятно думать, что умная рыба аккуратно снимает приманку, но, скорее всего, хлебные шарики просто размокали в воде.