Помоги проекту - поделись книгой:
Он снова начал рыться в багажнике. И вскоре вытянул из мешка нечто отдаленно напоминающее фонарь. Который, что самое удивительное, работал.
С некоторым сожалением Хейти погасил фары, закрыл двери и направился туда, где за несколько секунд до того, как машину занесло, мелькнула дорожка.
Вокруг луча света темнота сгущалась. Светлое пятнышко прыгало от лужи к луже. Несколько раз Хейти падал. В грязь. Поднимался. Падал. Снова поднимался. Грязный, мокрый и замерзший, он заставлял себя двигаться только потому, что знал, если сейчас остановится, то останется тут навсегда, а если повернет, то машину уже не найдет.
Стало страшно.
В кустах периодически раздавался шелест, треск. Какие-то ночные твари двигались в темноте. Воздух имел непривычный запах, напоминавший что-то знакомое, но неуловимое, прячущееся в закоулках сознания.
Казалось, что город с его освещенными улицами, таксистами, наркоманами и понятными, городскими, страхами пропал. Сгинул в темноте ночи и унесся далеко в будущее, тогда как сам Хейти стремительно проваливался куда-то в период Средневековья.
Положение усугубилось, когда батарейки в фонарике стали медленно, но неотвратимо садиться. Свет из белого превратился в желтый, а до освещенного окошка было еще далеко. Хейти так и не понял, то ли дорога постоянно петляла и из-за этого удлинялась, то ли это было просто субъективное ощущение, обусловленное темнотой, холодом и гаснущим фонарем.
Когда в почти несуществующих лучах фонарика показалось что-то большое и рогатое, Хейти остановился… Промерзшие ноги мелко тряслись, изо рта вылетало облако пара, смешанное с хриплым дыханием. Идти дальше было нельзя. Перегородив дорогу, на него чуть-чуть удивленно смотрел лось.
В темноте он показался Хейти огромным, гигантским хозяином леса. Древним богом, сливающимся с тьмой, окружающей его самого и его мир. Таким его видели предки Хейти.
Фонарик устало мигнул, дрогнул и на последних секундах своей жизни загорелся ярче. Лось наклонил голову, в круг света попали огромные рога, посмотрел на Хейти исподлобья черными глазами…
Секунда длилась… Длилась… Растягивалась в длинный жгут. Бесконечный…
Шелуха всего мнимого, неверного, глупого, всех предубеждений, всех мелких страстишек, всех лживых умностей медленно скатывалась под этим взглядом.
На дороге стояли человек и лось… Долго…
А потом лось выдохнул темными пятнами ноздрей целое облако и ушел, едва слышно ступая стройными длинными ногами.
Человек почти сгинул тут. Через некоторое время холод сделал бы свое дело и следователь отдела внутренних расследований упал бы на грязную дорогу, чтобы умереть глупой, почти невозможной смертью.
Впереди показались огоньки.
Люди.
И, ощущая, как подкашиваются ноги и грузное тело валится в мерзлую лужу, Хейти со слабым удивлением увидел в неверном свете умирающего фонарика, что на людях, что спешили к нему, маскировочная форма.
Очнулся он уже в постели, когда в окно светило солнце — нечастый гость в этих краях. Несмотря на столь радужную погоду, самочувствие Хейти было не из лучших. Болела голова, и по телу пробегал противный озноб, от горьковатого привкуса во рту немного подташнивало. Утешало только одно: он ощущал себя способным добраться до дома.
Единственное, что его по-настоящему беспокоило, так это то, что он никак не мог точно припомнить вчерашний вечер. Последнее, что осталось в памяти, был большой зверь на дороге. Кажется, лось, но за точность этого воспоминания Хейти поручиться не мог. Запомнились большие и очень грустные глаза. А потом туман. Какие-то лампы, яркие, как в операционной, скрывающие лица… И все. Попытавшись прорваться сквозь эту стену света, Хейти едва не вывернулся наизнанку в приступе рвоты. Сдержался. Откинулся на подушку, тяжело дыша.
«Ну и черт с ним», — мысль ленивая, как зимняя муха, проснувшаяся в тепле дома.
— Ну? — Заинтересованный женский голос заставил Хейти приподняться. — Как дела?
Он увидел пожилую женщину, аккуратно одетую, сухонькую, с чуть вытянутым, как будто лисьим личиком. Хозяйку звали под стать внешности, Тийа Ребане (лиса (эст.)), она была владелицей хутора с не совсем поэтичным названием Kuradi tagumik (чертова задница (эст.)). Собственно, владелицей она стала после того, как нынешняя власть решила заняться возвращением земель бывшим хозяевам. То есть потомкам и родственникам различных баронов и тому подобных личностей, в изобилии проживавших на территории Эстонии до прихода советской власти. Каким боком и образом род Тийи Ребане имел отношение к некоему барону, хозяйничавшему в этих местах, сказать было трудно. Однако на чердаке, в древнем-древнем сундуке, сохранились бумаги, из которых следовало, что сей хутор, а также участок земли и небольшой участок болота, общим размером в десять гектаров, был передан бароном Людвигом фон Бертингом в собственность семейству Ребане. Из ряда деталей, наличествующих в документе, можно было сделать вывод о том, что в семье Ребане имеется даже некая толика крови того самого барона фон Бертинга.
Все это высыпалось на Хейти буквально разом, где-то минут в пять, он даже успел увидеть исторический документ, аккуратно оправленный в рамочку и выставленный на видном месте. Старушка явно не была избалована частым появлением в ее владениях незнакомых людей из города и сыпала словами, как скорострельный пулемет. При этом она собирала небольшой завтрак из натуральных чистых продуктов, подавала Хейти его одежду, неведомо как выстиранную и высушенную за столь короткий отрезок времени, и говорила, говорила, говорила.
Хейти тихо и благодарно ел, млея и наслаждаясь процессом.
— Машину вашу сыновья приволокли на буксире трактором…
— …когда нашли, вы плохи были…
— Говорят люди, большой лось в наших краях объявился. Ходит, всех пугает… Они сейчас дикие…
— Волостные власти дороги совсем забросили…
— А на хуторе у Юри жена рожать надумала, так он…
Странно, но сам тембр ее голоса действовал на Хейти очень положительно. Пропадала усталость, тошнота, головная боль и даже озноб стал прохаживаться по телу реже и как-то слабее.
Он доехал до города почти без приключений. Если не считать полицейский патруль, который прицепился к больному виду Хейти, не желая отпускать его в дорогу без штрафа и аргументируя свои действия пунктом в дорожных правилах, по которому управлять машиной в больном состоянии было нельзя. Пришлось предъявить им удостоверение работника Полиции Безопасности и злоупотребить служебным положением. Патруль отстал с недовольным видом.
Хейти поймал себя на том, что неприязнь к двум ни в чем не виноватым ментам вызвана тем, что патрульный, который прицепился к Хейти, был русским и говорил по-эстонски с явным акцентом.
Стараясь не обращать внимания на легкие угрызения совести по поводу своего необоримого шовинизма, Хейти пересек границу Таллина.
Глава 3
Главное, что дождик унес соринку,
Главное, что ежик всегда в тумане.
— Чудно, чудно, — сказал генерал, расхаживая по кабинету. Это слово было у Бельского паразитом: все ему было «чудно». На совещаниях он умудрялся вставлять его в самые серьезные доклады и в самых неожиданных местах. На коллегии при губернаторе, посвященной борьбе с организованной преступностью и коррупцией, Бельский выдал перл: «Несмотря на активную работу УБОПа, в области чудно растет уровень организованной преступности». После этого, по слухам, генерала вызвал губернатор и вставил ему фитиль, но словечко из лексикона Бельского все равно не исчезло.
Сергей покорно стоял и ждал. По случаю визита к начальнику управления он был в форме.
— Разговаривал я с Потаповым, — сказал генерал, неожиданно остановившись. Потапов был начальником областного управления ФСБ. — Оставляют дело нам… Старичок был вовсе древний, ни с чем таким у них не связан, сам понимаешь — за давностью лет… Будет проходить как рядовое убийство.
— А как же собака? — вырвалось у Сергея. Генерал удивленно посмотрел на него:
— Какая такая собака? А-а… Записка эта, что ли? Чудно… Что думаешь про собаку?
— Эстонский след, товарищ генерал, — решительно сказал Сергей. Иногда полезно в дурака сыграть, особенно с начальством.
— Да уж… — махнул рукой генерал. — У меня весь подъезд матюками по-американски чудно исписан, так что ж, агенты ЦРУ писали? Мой младший, скотина, и писал вместе со своими дружками недоразвитыми. То же самое и собака твоя.
— Но старичок в Эстонии до войны служил, — напомнил Сергей. Генерал сделал пару шагов туда-сюда, посмотрел на портрет Дзержинского и пожал плечами:
— Ну и что? Я вот в молодости на Сахалине служил, и ничего, чудно… Что ж, меня японцы приедут мочить? Или эти… алеуты? Тем не менее не огорчайся так, Слесарев. Мы с Потаповым и про собаку твою поговорили. Есть интересная подробность: у них там какие-то обмены опытом с эстонцами. К нам едут ихние эстонские специалисты, к ним — наши, русские. Чего там у них интересного можно почерпнуть, этого я уж не знаю, но сам понимаешь — добрососедские отношения… К тому же — НАТО! — Генерал наставительно поднял палец, сделав ударение на «О». — У нас тоже окромя говна ничего не покажешь, но — едут. Так что как приедет один, мы ему деда мертвенького и подсунем. Про собаку с ним и поговорите. Короче, ты сходи в желтый дом, спросишь там такого капитана Усикова, он тебе все расскажет. Да смотри, чтоб они на тебя там «жуков» не навешали!
— Не навешают, товарищ генерал, — пообещал Сергей.
— Не навешают… Очень чудно навешают. Их этому всю жизнь учат. Только отвернешься, а они хлоп! — и «жука» тебе. Я от Потапова пришел, сразу почистился у наших умельцев, ничего, правда, не нашли.
Генерал подошел к книжным полкам, поменял местами две чем-то не понравившиеся ему книги, с виду одинаковые.
— Когда идти, товарищ генерал? — осведомился Сергей.
— Да прямо сейчас и иди. Я тебя не буду чем зря загружать, и подполковнику твоему скажу то же самое. Будешь чудно работать насчет старичка в компании с эстонцем. Но и про текущие дела не забывай. Вас, оглоедов, мало, а текущих дел много.
«Желтый дом», как почти во всех областных центрах называют управление ФСБ, торчал на бульваре Добровольского в окружении столетних лип. Рядом с управлением имелся небольшой продуктовый магазин, а в нем — разливное «Петровское», и Сергей не удержался, выпил бокальчик, после чего направился искать капитана Усикова.
Дежурный внизу с завистью принюхался и спросил:
— «Петровское»?
— Оно, — согласился Сергей, искренне подивившись профессиональным способностям чекистов.
— К кому?
— Капитан Усиков такой имеется?
— Имеется. — Дежурный покрутил стриженой головой и набрал какой-то короткий номер. — Товарищ капитан? К вам тут… э-э…
— Капитан Слесарев, УВД.
— Из УВД капитан Слесарев, — повторил дежурный. — А? Да. Проходите, товарищ капитан. Сорок второй кабинет.
Усиков оказался маленьким юрким человечком с короткими усиками щеточкой. Чем-то он напомнил Сергею Гитлера в молодые годы. Последнего Сергей, само собой, не видел, но представлял именно так.
— Здравствуйте, — кивнул он из-за стола. — Присаживайтесь, пожалуйста.
Сергей сел на стул, обитый выцветшим красным сукном.
— Ваш генерал уже вам сказал, что к чему? — осведомился Усиков, роясь в бумагах.
— Я так понял, эстонец какой-то прибывает.
— Не какой-то, а очень даже конкретный. Мы еще фамилию не знаем, но будьте уверены, они пришлют хорошего специалиста. Им не хочется в грязь лицом ударять, постараются показать, что они тоже не просто курортная забегаловка… — Усиков раздраженно сунул толстую папку в ящик стола. — Если честно, у меня этот обмен опытом вот где! — Он постучал себя ребром ладони по шее. — В прошлом году приезжали армяне, так что получилось? Старлей из СОБРа одного узнал, он, оказывается, в свое время в аэропорту Звартноц этого старлея колом по хребту приложил, а теперь — шишка, чуть ли не полковник армянских спецслужб… Ну, естественно, в морду… Старлея еле оттащили, пришлось потом чуть ли не на уровне министра вопрос заминать, у всех полгода задницы горели…
Сергей молчал, внимательно глядя на маленького чекиста. Усиков распихал свои папки, вздохнул и наставительно сказал:
— Вы с ним там поаккуратнее, ясно? Будет вынюхивать, выспрашивать чего — аккуратно с ним.
— Да я понимаю.
— У нас тут особо секретного и нет ничего, но тем не менее следите. Архивы, знаете ли, и все такое прочее. У вас там какое-то убийство, не так ли?
— Есть одно.
— Каким-то боком с Эстонией связано, так?
— Да черт его знает. Надпись эстонская фигурирует.
— Вот и пусть думает, что за надпись, к чему такая надпись… В общем, чтобы эстонский гость уехал с чувством исполненного долга, но при этом ничего тут не навредил. Сработаете?
— Сработаю, — кивнул Сергей.
— Ну вот. Я вам позвоню, на днях станет известно, что за эстонец. Расскажу вкратце. Можете быть свободны.
В продуктовом Сергей с горя выдул еще два бокала пива, угостившись плавничком воблы у одноногого пенсионера, тоже любителя пива. «Скотина какая, — думал Сергей про капитана Усикова. — Можете быть свободны… Такой же капитан, а туда же…»
Хотелось выпить еще, но рабочий день был в самом разгаре, так что особенно разгуливаться не было смысла.
— А что, киевляне вчера выиграли? — спросил пенсионер, подразумевая матч Кубка чемпионов.
— Хрен их знает, — рассеянно ответил Сергей, обсасывая плавничок.
— Проиграли, наверно, — заключил пенсионер и добавил в бокал водки из мерзавчика «Губернской». — Не надо им было Шевченку продавать, вот что я скажу. Раньше никого не продавали, и футбол у нас хороший был. А сейчас всех продали.
— Э-э, дед, какие футболисты… Тут Россию продали, — неожиданно для себя сказал Сергей и заплатил за третий бокал пива. Пенсионер обрадовался и предложил взять под это дело водки, но Сергей на провокацию не поддался и отправился трудиться.
В отделение он пришел довольно-таки трезвый и сразу уселся за бумаги покойного. Первая записная книжка оказалась довольно свежей, с символикой БАМа на обложке, и в ней были заполнены всего несколько страниц — телефоны и адреса. Очевидно, друзья и товарищи. Проверим… Хотя чернила повыцвели, буквы и цифры местами затерлись, так что ищи-свищи тех друзей. Живы ли вообще… БАМ вон когда строили, уже и забыли все про него.
Зато вторая, пухлая и потрепанная, была отпечатана, как гласила затертая надпись на последней страничке, аж в 1939 году. Расплывшиеся записи делались то химическим карандашом, то чернильной ручкой, и Сергей углубился в чтение.
На второй странице он понял, что перед ним — дневник. Притом дневник зашифрованный. Старик все же не лаптем щи хлебал, да и не старик он тогда был… Понимал, что сегодня он доблестный ловец врагов народа, а завтра — этот самый враг, надо полагать, и книжечку эту прятал старательно.
Почти все упоминавшиеся люди были записаны инициалами — Б. В., А. К., ППВ, М., даты проставлены редко, да и информации стороннему человеку записи не давали. «А. К. в 12.40 был у ППВ. Разговор о ткани № 6, контроль, задействован Ф.». «21.01.41, звонок из Мс (Москвы? Минска?) относительно сроков. Просят ускорить, ППВ недоволен. Что они, с ума посходили?» «Два новых из Риги, проверить». «23.01 отправлено 8 конт. (контейнеров?), 24.01 — 5 конт.».
Это может быть о чем угодно. Так, чем там занимался дедок в 1941 году? Прикомандирован к НКВД Эстонии, без расшифровки… То есть мог заниматься чем угодно, от выискивания особо затаившихся буржуазных националистов до каких-то спецзаданий московского розлива…
«Согласно №№ 54-9873 исполнено». «13.02 — изотопы. Прибыл B.C., звонить по прямому, экстренный — на 9». «14.02. Оказался редкая сволочь. Проверить через Управление. Прослушка».
Сергей поскреб макушку и закрыл книжицу. Стоп. А это что такое?
Он прощупал коленкоровую обложку. Что-то под ней было — что-то типа тонкой пластинки размером с карманный календарик. Достаточно жесткое. Сергей выдвинул ящик стола, нашел старый скальпель, отобранный в свое время у какого-то малолетнего ублюдка, и подковырнул краешек оклеенной коленкором обложки. Тот подался, Сергей потянул сильнее, и на стол упала тонкая черная пластина.
Очень легкая, изготовлена вроде бы из пластмассы или целлулоида черного цвета, на одной стороне едва заметная штриховка, словно на игральной карте, на другой — восемь значков, напоминающих иероглифы. Но не иероглифы — слишком округлые, с хитрыми завитками… Значки, казалось, были впечатаны внутрь «карты» и серебристо поблескивали в солнечных лучах.
— Зотов! — Сергей нажал кнопку селектора, — Милый друг, зайди ко мне.
— Щас, — сказал Зотов. Через минуту он вошел, держа в руке вскрытую пачку вафель. — Хочешь вафлю? Миндальная.
— Потом. Смотри сюда.
Зотов повертел в пальцах «карту».
— Ну и что?
— Что это, по-твоему?
— Печатная плата от телевизора японского, например.
— Не подходит. Контактов не вижу.
— Ну, мало ли что они там напридумывали. Читал вчера в газете, какие-то плазменные телевизоры делают. Стоит — не поверишь! — 570 тысяч! Там не только платы, а что угодно может быть… Видишь, иероглифы. — Зотов ткнул пальцем, осыпав стол градом вафельных крошек.
— Вижу… — поморщился Сергей. Он снова осмотрел записную книжку. А коленкор-то подклеен недавно, причем не древним силикатным клеем, как следовало ожидать, а «Моментом», его сопли легко узнать. Значит, Корнеев спрятал пластинку не столь давно или периодически ее извлекал… Да, скорее второе — наслоения клея явно многократные.
Поделиться книгой: