Антология. Люди в сером

Виктор Бурцев, Андрей Бурцев, Кирилл Юрченко, Олег Синицын, Кирилл Партыка, Владимир Пекальчук, Игорь Поль

ЛЮДИ В СЕРОМ

(антология)

ОХОТА НА НЛО

Виктор Бурцев

Работникам спецслужб планеты Земля ПОСВЯЩАЕТСЯ

Совпадения имен и географических названий, упомянутых в книге, с реально существующими — случайны.

В тихом российском городке, в просторечии, называемом глубинкой, убит старик-рыболов. В ходе расследования выясняется, что убитый — генерал КГБ и до войны служил в Эстонии. Капитан милиции Сергей Слесарев, умело раскручивая дело об убийстве генерала, докапывается до потрясающих фактов…

Оказывается, в их городе все это время существует и успешно работает строго засекреченный исследовательский комплекс, созданный в целях детального изучения неопознанного летающего объекта, шестьдесят лет назад сбитого в небе над Эстонией. С риском для жизни капитан продолжает свое удивительное расследование. Но с прибытием в город якобы для обмена опытом эстонца Хейти Карутара, следователя отдела служебных расследований Полиции Безопасности, ситуация резко обостряется и требует от всех заинтересованных лиц действовать на пределе своих возможностей, а то и за их пределами…

Пролог

Вечная весна в одиночной камере.

Егор Летов

— Знаете, я тут сопоставил… — Сухощавый человек в телогрейке аккуратно поставил миску с мутной жижей на край стола. — В продолжение нашего разговора хочу сказать, что вы все-таки не правы. Вернее, не совсем правы.

— Извольте. — Его собеседник глухо закашлялся, сплюнул на земляной пол.

— Я о самой сути террора. Так ли уж все ужасно?

— Загляните в свою миску и вы поймете, что ужаснее не бывает, — посоветовал собеседник. Он был моложе сухощавого, в осанке сохранилась военная выправка, по щеке змеился шрам.

— Миска… — рассеянно улыбнулся сухощавый, садясь на скамью. — Миска — это не панацея. Господь с ней, с миской и с ее содержимым. Кстати, кажется, сегодня там есть и мясо. Ну да не о том. Значит, террор. Я полагаю, что все это не так уж и необоснованно. Знаете, мы смотрим на эти вещи снизу, с точки зрения пострадавших. Нас заломали, уложили на лопатки, и мы, конечно же, обижаемся. Мы склонны брюзжать, мы недовольны пищей, нам не нравится, что нам дают в руки лопаты и заставляют рыть каналы и котлованы. Естественная реакция человеческого существа.

— Согласен. И что же?

— Возьмем Тухачевского. — Сухощавый зачерпнул немного супа, попробовал, почмокал губами. — Недосолено… Тухачевский, м-да. Я сталкивался с ним в двадцать шестом году, знаете, в наркомате. Имел беседу в числе нескольких других научных работников. Фанфарон, трувер, трубадур. Читывал и его творчество, хотя и не военный. Ничего разумного не нашел, признаюсь. А вот относительно его сношений с Троцким, знаете, с некоторых пор я разделяю позицию товарища Сталина. Нет-нет, не из низкопоклонства. Из чистой логики. Я понимаю, что мне сидеть тут очень долго и, скорее всего, в этом котловане я и умру, но Тухачевский, Якир, Уборевич, Алкснис, Гамарник… Вспомните, ведь все это — люди Троцкого, его ставленники, его золотая жила. И очень жестокие, знаете, люди. Каратели, вешатели — вспомните Гражданскую, ликвидацию банды Антонова, Польшу, расказачивание. Так что Иосифа Виссарионовича можно понять.

Собеседник сухощавого молча жевал хлеб. Потом, качнув головой и покосившись на соседа слева, самозабвенно хлебавшего суп, согласился:

— Да, логика — вещь такая. Я с Тухачевским лично не знаком, но труды читал, читал. И Егорова читал, и Блюхера. С Дыбенкой знаком… был. Армии… конечно, от них ничего путевого — пшик один. «Нам нужно сто пятьдесят тысяч танков и самолетов». Шапками закидаем. Но что это объясняет?

— То, дорогой мой, что мы не просто так здесь сидим. Каждый из нас выполняет свою особую заслуженную миссию. Вот вы у нас кто?

— Комкор.

— Это раньше вы были комкор, знаете… А теперь вы японский шпион. Так? Вопрос: почему? Потому что истинная ваша вина в другом, в чем-то, чего вам предъявлять вот так открыто не собираются. Вспомните, поройтесь в памяти и что-нибудь найдете. — Сухощавый проглотил несколько ложек супа и продолжал: — Хотя многим предъявляют как раз конкретику, а они стараются отбелиться, виноватых ищут. Вон за тем столом сидит Рындин, директор строительного комбината. Украл, знаете, три вагона цемента высшей марки, а теперь жалуется, пишет товарищу Сталину, товарищу Калинину. Дескать, он не вредитель и не враг народа. А вот комбриг Гессе сидит за аварию на вверенном ему военном аэродроме, виноват во всем лично он. Тоже считает себя обиженным, пишет. И диввоенюрист Мезис пишет, хотя сам полгода назад приговоры пачками строчил… А я вот не пишу, знаете. Я думаю.

— Думать-то вам не так много осталось, зима на носу, — невесело ухмыльнулся бывший комкор. — Заканчивайте с супом, сейчас смена придет.

— Да-да… — Сухощавый выхлебал суп и поднялся. — А вы все-таки подумайте, знаете… Угостите махорочкой?

— Естественно.

Они вышли на крыльцо, сошли с него и встали под навесом, укрывшись от холодных колючих капель.

Можно было отдохнуть еще минут пять — семь, и они разделили на двоих маленький окурок.

— Так вы думаете, мы тут все кающиеся грешники? Да вы религиозный фанатик, да еще и фаталист, притом опасный, — заметил комкор.

— Так ли уж опасный? — блеюще засмеялся сухощавый. — Опасный — это уж скорее вы. Я ни одного человека в жизни не убил, не обидел — если только словом. А вы — убийда кадровый, профессиональный, вас этому в Академии Генштаба учили. Так что про опасность говорить не будем. А вот про фатализм — это да. И про кающихся грешников абсолютно с вами согласен. Так что побуду грешником еще немного… Да, а вас откуда забрали?

— Из Туркестана.

— А меня — из Эстонии, из Таллина. До того жил в Ленинграде, потом перевели в Таллин, и вот… Стоило ли переводить? Я шкаф старинный с таким трудом перевез, где он теперь? Только-только успел в курс дел войти в институте…

— А что за институт? — поинтересовался комкор, обжег пальцы окурком и бросил его в грязь.

— Институт, знаете, закрытый во всех смыслах, секретный то бишь. Но мы-то с вами все тут секретные и закрытые, так что скажу: институт не очень хороший. Как раньше бы сказали, богомерзкий. И, предвидя ваш вопрос, скажу, что мой грех, за который я тут котлованы рою, как раз в этом институте и взращен, хотя работал я там всего четыре месяца. И когда меня забрали по пустяковому, в общем-то, обвинению, я понял и сделал для себя вывод: заслужил. А вы говорите — фаталист, фанатик…

— Так что там в институте? — всерьез заинтересовался комкор.

— Знаете, вон кум идет, сейчас погонят нас работать. — Сухощавый поморщился. — Поговорим вечером, если только он у нас будет, этот вечер…

Глава 1

Когда я умер, не было никого,

Кто бы это опроверг.

Егор Летов

Старичок лежал лицом вниз в густой траве. Рядом валялась опрокинутая баночка из-под индийского кофе, из которой давно уже расползлись червяки, счастливо избежавшие участи наживки. По узенькой стариковской спине, облаченной в серый пиджачок, сновали рыжие муравьи.

— Ребята с удочки во-от такого подлещика сняли, — сказал Зотов, подходя и отмеряя на руке сантиметров тридцать. — Поплавский себе забрал: я, говорит, его вываживал. А вторую удочку унесло, вон, в тине болтается на самой середке.

— Хрен с ним, с подлещиком. — Сергей согнал с запястья толстого желтого комара. — Что с дедом?

— Деда качественно пристрелили из мелкокалиберного пистолета. Эксперт говорит, что-то типа «эрмы» или в этом роде. В висок. Судя по всему, поставили предварительно на колени и хлопнули.

— Насчет личности прояснилось что-нибудь? — Нашли в кармане конверт старый, там адрес. Может, его, а может, еще чей… Проверяем. Улица

Урицкого, 40–28, Корнеев Борис Протасович. Если что узнают, позвонят.

Сергей подошел к бережку, спустился по скользкой глине к воде. От реки пахло рыбой, сыростью и мокрой травой. «Давно на рыбалку не выбирался, — подумал Сергей. — И не только на рыбалку: ни по грибы, ни по ягоды, ни вообще за город… Только по таким вот делам скорбным. На прошлой неделе бабу в лесополосе на антрекоты посекли, теперь вот деда застрелили. Интересно, что такого старый хрыч сотворил, что его так кинематографически умертвили? Надо же — на колени поставили…»

— Петрович! Петрович!

Это кричал Зотов. Он стоял возле УАЗика и призывно махал руками.

Сергей уцепился за нависающую над водой иву и взобрался наверх.

— Старичок-то наш непростой, Петрович, — уныло сказал Зотов. — Звонил мне сейчас Кузькин, проверили они адресок. Его адресок. Потому садись-ка ты в машину и езжай в город, а я уж тут посмотрю.

До города Сергей добрался за двадцать минут и вскоре уже сидел в архиве со стаканом мутного чая в руке, выделенным добрым архивариусом Шнейдером. Чай отчетливо пах банным веником, и Сергей пить его не собирался, но и вылить не мог, дабы не обижать архивариуса.

Старичок и впрямь оказался не простым, а с загогулинкой. Да и не старичок он был вовсе. Хотя как посмотреть: по годам вроде и старичок.

Корнеев Борис Протасович. Родился 21 октября 1909 года. Е-мое, годков-то старикану! А он еще рыбу ловил вовсю. Крепенький, однако…

Сергей прочел следующую строку и вздохнул. Ну еще бы. Не зря Зотов так встревожился. Генерал-майор в отставке. Товарищ Корнеев славно потрудился в свое время в НКВД-НКГБ СССР, заработал Ленина, два Боевых Красных Знамени, Знак Почета, три Красных Звезды… Почетный чекист… Именное оружие… И послужной списочек любопытный: учился, старался и угодил сразу в аппарат НКВД Украины, потом в Москву перебрался, уже в НКГБ, не столь частая вещь в то время, учитывая соперничество контор. С 1940 года — в Эстонии, только-только объявившейся в составе Советского Союза. Там был до войны, потом короткое время работал в Чебоксарах, далее — Смерш. На фотографии военных времен старичок был бодрым молодым человеком в форме и портупее, рядом — какой-то тип с тремя шпалами. После Смерша — КГБ, аппарат Семичастного, а в 1972 году — отставка. Ну, для почетного чекиста это не возраст, и не по болезни вроде бы… Насолил кому-то старичок, насолил. Кто у нас тогда был председатель КГБ? Серов? Или Андропов? Или еще кто?

Ладно, не суть важно. Главное, не ко двору пришелся дедушка генерал.

Детей у Бориса Протасовича не случилось, жена, Марина Михайловна Корнеева, урожденная Толкач, пропала без вести в 1941 году во время эвакуации из Таллина. С тех пор Борис Протасович не женился, что, собственно, ни о чем не говорит. Родственников вроде никаких и не осталось.

А надо бы посмотреть квартирку покойного, вот что надо сделать… Живет он на Урицкого, совсем недалеко, все равно придется там копаться, так чего откладывать?

Архивариус, что-то напевая под нос, возился у себя в комнатке, и Сергей аккуратно вылил содержимое стакана в крысиную нору в углу. Крысы обитали в архиве в изобилии, но бумаг не жрали — видимо потому, что с правой стороны к архиву примыкала столовая троллейбусного парка, где еды было предостаточно.

— Уже закончил, Сережа? — поинтересовался Шнейдер, высовываясь.

— Да, Арон Никифорович, спасибо.

— Может, еще чайку?

— Нет, Арон Никифорович, спасибо, побегу… Бумаги я у вас возьму на время, ладно?

— Ну, вообще-то… — Шнейдер скорчил начальственную мину и махнул рукой: — Кому они нужны-то. Бери, конечно.

Местожительство покойника на Урицкого оказалось в сталинском доме с лепниной, окрашенном в унылый буро-зеленый цвет. Найдя ЖЭУ и понятых в виде двух старух, прихваченных с лавки, Сергей в компании участкового, от которого ощутимо пахло пивом, поднялся на третий этаж. Слесарь из ЖЭУ открыл дверь и удалился, говоря:

— Не люблю на покойников смотреть. Прошлый месяц старушенция в соседнем доме померла, две недели валялась, пока вспомнили… Чуть не сдох, когда открыл. Водкою еле отпился.

Сергей не стал ему объяснять, что покойник отсюда далеко, и вошел внутрь.

Жил старик бедновато, из предметов роскоши — один телевизор, зато «Шарп». В небольшом стеклянном ящике на подоконнике сидела рыжая морская свинка и печально смотрела на вошедших.

— Свинка никому не нужна? — рассеянно спросил Сергей, озираясь. — Подохнет ведь.

— Крыса-то? — испугались бабки. — Упаси Господь. Пакость какая.

В общем-то ничего они не нашли. Собрания сочинений Ленина и Сталина на полках, Шолохов, Симонов, неожиданно Пастернак и Солженицын. Хотя почему неожиданно? Солженицына многие старые чекисты не прочь почитать. Для смеху, как говорил казанский дядя Кузя, в свое время работавший в Устьвымлаге. Много чего там Солженицын навертел. Ну, оно и понятно: сидел человек, обиделся на весь свет, чего ж ему дифирамбы распевать.

Сергей прошелся по комнате.

Пожелтевшие фотографии каких-то чекистов за стеклом в рамках, Большая советская энциклопедия пятидесятых годов… Древний дешевый хрусталь, в мойке — грязные тарелки, стаканы. В допотопном холодильнике «Саратов» кисла пачка сливочного масла, в морозилке обнаружился серый слиток пельменей. Старик довольно много пил — угол кухни был заставлен бутылками из-под «Столичной» и пива.

Никаких архивов, любопытных бумаг и даже именного оружия Сергей не нашел. В деревянном ларчике — ордена и медали, каждая награда заботливо завернута в тряпицу. Здесь же небольшой кинжальчик в черных ножнах, на них табличка с гравировкой: «Тов. Корнееву Б. П. от друзей. 12.10.1949».

Бабки откровенно зевали и переговаривались насчет событий очередного сериала, участковый принялся икать и пошел в ванную пить воду.

— Что старичок-то, спокойный был? — спросил Сергей у старушек.

— Покойник-то? Тихий… — закивала одна, в платочке с символикой московской Олимпиады 1980 года. — Бывало, здоровался все, на скамеечке уважал посидеть, про политику поговорить… Ельцина сильно ругал, да кто ж его не ругает.

— Ходил к нему кто-нибудь?

— Да кто к нему придет… Один как перст.

— Хорошо…

Еще полчаса поисков не дали абсолютно ничего. Все, что могло хоть как-то пригодиться — несколько записных книжек и альбом с фотографиями, — Сергей забрал с собой, квартиру опечатали, и он направился к месту работы.

Зотов уже сидел в кабинете, листал подшивку «Плейбоя» за 1997 год, невесть как попавшую в свое время в дежурку. Завидев Сергея, он поднял журнал и возопил:

— Смотри, какие сиськи!

— Силиконовые, — пренебрежительно сказал Сергей, сгоняя его со своего стула.

— Иди ты… Смотри, как висят. Силиконовые так не висят.

— А ты их видел, силиконовые?

— В натуре не видел, а по видику — сколько угодно.

— Силиконовые так не усечешь. Вот когда на спину ляжет, они вверх торчат, а настоящие должны на две стороны разваливаться, — поучительно сказал Сергей.

Зотов выпучил глаза:

— Откуда знаешь?

— Памелу Андерсон имел однажды… Шучу. Ладно, что там с дедом?

— Что и всегда: вскроют деда, пульку достанут… Облазили там все, как ризеншнауиеры…

— Как кто? — не понял Сергей.

— Ризеншнауцеры… Собаки такие. Кусты, траву, у берега аквалангист понырял… Удочку вторую достали, пустая, сволочь.

— Ничего не нашли?

— Я ж говорю — пустая. А клевал кто-то. Наживку съели…

— Я не про удочку!

— А-а… Нет, ничего. Следов никаких особенных, окурков тоже… Гильзу и ту не нашли. Или с собой забрал, или, к примеру, в речку закинул подальше. Там глубоко, на середине метров семь: воронки, во время войны бомбили. Короче, потенциальный висяк. Но кое-что все-таки есть.

Отвлекшийся было на журналы Сергей развернулся в кресле.

— Что?!

— А-а, завело! — захихикал Зотов. — То-то я на самый конец приберег. Прямо возле дедушки, на глиняной проплешине, веточкой было нацарапано… Сейчас, я на бумажку переписал специально.

Зотов покопался в кармане пиджака и достал сложенный в несколько раз листок в клеточку. Развернул и прочел: