Помоги проекту - поделись книгой:
Но прежде чем уйти, Фрэн, помедлив, спросила:
— Ты и в самом деле серьезно говорила, что хочешь мне помочь?
— За домом присматривать? — уточнила Офелия. — Да, абсолютно серьезно. Тебе действительно надо как-нибудь съездить в Сан-Франциско. Это несправедливо, что ты должна просидеть здесь всю жизнь и даже не можешь устроить себе каникулы. Ты ведь не рабыня, верно?
— Я не знаю, кто я, — сказала Фрэн. — Наверное, когда-нибудь мне придется в этом разобраться.
— Короче, поговорим об этом завтра, — сказала Офелия. — За завтраком. Ты расскажешь про самые неприятные стороны этой работы, а я — про заветное желание.
— Да, вот еще что! — спохватилась Фрэн. — Чуть не забыла! Не удивляйся, если завтра, когда проснешься, увидишь, что летние люди оставили тебе подарок. Это будет что-нибудь, что, по их мнению, тебе нужно, или то, что ты хочешь получить. Но ты вовсе не обязана принимать его. Пусть тебя не заботит, что поступаешь невежливо.
— Хорошо, — согласилась Офелия. — Я подумаю, насколько мне нужен этот подарок и хочется ли мне его получить. Не позволю фальшивому блеску себя обмануть, — засмеялась она.
— Ну все, — сказала Фрэн. Затем наклонилась к сидевшей на кровати Офелии и поцеловала ее в лоб. — Спокойной ночи, Офелия. Приятных снов.
Летние люди никак не помешали Фрэн покинуть дом. Хотя она и сама не знала, стоило ли ожидать каких-либо препятствий с их стороны. Спускаясь по лестнице, она сказала куда более свирепо, чем планировала изначально:
— Относитесь к ней хорошо. Никаких розыгрышей!
Она проверила, как Королева. Та снова линяла.
Фрэн вышла через парадную дверь, а не через черный вход. Ей всегда хотелось это сделать. Ничего плохого не случилось, и она шла по склону холма, испытывая странную неловкость. Она обдумала все еще раз, прикидывая, что ей еще осталось сделать, и в конце концов решила, что летние люди сами обо всем уже позаботились.
Как выяснилось, не обо всем. Подойдя к своему дому, она увидела гитару возле стены. Это был красивый инструмент с серебряными струнами. Когда она их коснулась, раздался чистый, мелодичный звук, напомнивший ей — как, вне всякого сомнения, и предполагалось — голос Офелии, когда та пела. Золотые колки были выполнены в форме совиных голов, а дека была инкрустирована перламутровыми розочками. Более кричащей безделушки они еще не дарили.
— Ну что ж, — вслух сказала Фрэн. — Наверное, вы не в обиде, что я ей кое-что рассказала. — Почувствовав облегчение, она громко рассмеялась.
— Это кому же и что ты рассказала? — раздался чей-то голос.
Фрэн схватила гитару и выставила ее перед собой, словно оружие.
— Папа?
— Положи на место, — сказал все тот же голос. Из-за розовых кустов показался какой-то человек. — Я не твой чертов папаша! Но мне бы очень хотелось знать, где он.
— Райан Шумейкер, — узнала его Фрэн. Она положила гитару на землю. К первому мужчине подошел второй. — И Кайл Рэйни.
— Здорово, Фрэн, — приветствовал ее Кайл. — Мы ищем твоего папаню, как Райан и сказал.
— Если позвонит, я ему передам, что вы его искали, — ответила Фрэн.
Райан закурил сигарету, глядя на Фрэн поверх огонька.
— Мы хотели поговорить с твоим папашей, но, думаю, ты вполне могла бы его заменить и помочь нам.
— Вот уж вряд ли, — сказала Фрэн. — Но давай, говори, в чем дело.
— Твой папаша должен был вчера ночью завезти нам той сладкой штуки, — сказал Кайл. — Да только вот пока он к нам ехал, видать, слишком много об этом думал, а думать твоему папочке вообще вредно. Он решил, будто Иисус хочет, чтобы он вылил все до последней капли, и именно этим он и занимался всю дорогу под гору. Не будь он таким везучим, что-нибудь бы вспыхнуло неподалеку, но, видно, Иисус пока не жаждет встречаться с ним лично.
— И мало того, — прибавил Райан, — когда он доехал до магазина, Иисус пожелал, чтобы он влез в фургон и разбил весь алкоголь Энди. К тому времени, как мы поняли, что происходит, там почти ничего не осталось, кроме двух бутылок ликера и упаковки из шести бутылок крюшона.
— Одна из них тоже разбилась, — уточнил Кайл. — А потом он смылся, прежде чем мы успели с ним поговорить.
— Что ж, я вам сочувствую, но не могу взять в толк, какое отношение это имеет ко мне? — сказала Фрэн.
— А вот какое: мы тут пораскинули мозгами и решили, что твой папаша запросто мог бы обеспечить нам доступ к некоторым из лучших домов в округе. Я слышал, люди, что приезжают сюда на лето, не прочь покутить.
— То есть, — сказала Фрэн, — если я вас правильно поняла, вы рассчитываете, что отец возместит вам ущерб, став при этом соучастником кражи?
— Он мог бы выплатить компенсацию бедняге Энди, — заметил Райан. — Привезти еще этой сладкой выпивки.
— Ну на этот счет ему надо будет посоветоваться с Иисусом, — сказала Фрэн. — Думаю, ваше второе предложение осуществимо, но вам, скорее всего, придется подождать, пока они с Иисусом не устанут друг от друга.
— Дело вот в чем, — сказал Райан. — Я, видишь ли, человек не особо терпеливый. Может, твоего папаши сейчас тут и нету, но ты-то здесь. И думаю, ты могла бы провести нас в пару домов.
— Или указать, где папаша хранит личные запасы, — добавил Кайл.
— А если я не стану делать ни того, ни другого? — спросила Фрэн, скрестив руки на груди.
— А вот это интересный поворот, Фрэн, — сказал Кайл. — В последние несколько дней у Райана настроение хуже некуда. Вчера вечером в баре он укусил шерифа в руку. Потому мы и не подъехали раньше.
Фрэн сделала шаг назад.
— Подождите, ладно? Я вам кое-что расскажу, если пообещаете не говорить папе. О’кей? Вверх по дороге есть один старый дом, о котором никто, кроме нас с папой, не знает. В нем никто не живет, и папа держит там перегонный куб. Там вообще много всего. Я вас туда отведу. Только не говорите отцу, что я это сделала.
— Конечно, не скажем, солнышко, — заверил ее Кайл. — Зачем же нам вносить разлад в вашу семью? Мы просто хотим получить свое.
И вот Фрэн снова отправилась вверх по склону горы по той же дороге. Перебираясь через канаву, она промочила ноги, но старалась держаться впереди, подальше от Кайла и Райана, насколько это было возможно.
Когда они добрались до дома, Кайл удивленно присвистнул.
— Ничего себе! Нехилые руины…
— Это еще что! Сейчас увидишь, что там внутри, — сказала Фрэн. Она подвела их к черному входу и открыла двери. — Вы уж простите, тут темно. Электричество часто выходит из строя. Папа обычно приносит с собой фонарик. Хотите, я за ним сбегаю?
— У нас есть спички, — сказал Райан. — Оставайся здесь.
— Куб стоит в комнате справа. Смотрите, куда наступаете. У папы там целый лабиринт из старых газет и всякого барахла.
— Темно, будто в аду в полночь, — буркнул Кайл, пробираясь на ощупь по коридору. — Кажись, я у двери. По запаху — как раз то, что нужно. В общем, буду идти на запах. Тут же нет никаких ловушек, правда?
— Нет, сэр, — сказала Фрэн. — Иначе отец давно бы уже сам в них угодил.
— Тогда уж можно и осмотреться, — решил Райан. Единственным источником света служил горящий кончик его сигареты.
— Да, сэр, — сказала Фрэн.
— А сортира среди этого бардака нет?
— Третья дверь налево на втором этаже, — сказала Фрэн. — Ее трудно не заметить.
Она дождалась, пока он поднимется по лестнице, и снова выскользнула на улицу через черный вход, прислушиваясь, как Кайл неуклюже продвигается на середину комнаты Королевы. Интересно, что Королева подумает о Кайле? За Офелию она ни капли не волновалась. Офелия была приглашенной гостьей. Да и летние люди никогда не давали в обиду тех, кто о них заботится.
Когда она вышла, один из летних людей сидел на качелях на крыльце и затачивал острым ножом кончик палки.
— Добрый вечер, — сказала Фрэн, кивая.
Человек даже не взглянул на нее. Он был красив до рези в глазах — но не смотреть было невозможно. Вот так они тебя и ловят, подумала Фрэн. Как фонарем в глаза дикому зверю… Наконец она заставила себя отвернуться и сбежала вниз по ступенькам с такой скоростью, словно за ней гнался сам дьявол. На мгновение она все же остановилась и оглянулась. Он все еще сидел на крыльце и с улыбкой затачивал эту несчастную палку.
Добравшись до Нью-Йорка, Фрэн продала гитару. На то, что осталось от отцовских двухсот долларов, купила билет на «Грейхаунд» и пару бургеров на автовокзале. Гитара принесла еще шесть сотен, на них она приобрела билет до Парижа, где познакомилась с парнем из Ливана, который жил на старой фабрике. Однажды, вернувшись со своей нелегальной работы в отеле, она увидела, как он роется в ее рюкзаке. В руке он держал обезьянье яйцо. Он завел его и поставил танцевать на грязном полу. Вдвоем они смотрели на него, пока не кончился завод.
—
Прошло несколько дней после Рождества. В волосах у нее таял снег. На фабрике не было ни отопления, ни проточной воды. Ее уже несколько дней мучил кашель. Она сидела рядом со своим парнем, и когда тот снова начинал заводить яйцо, протягивала руку, чтобы его остановить.
Она не помнила, как, собираясь в дорогу, положила его в сумку. Скорее всего, она этого и не делала. Возможно, у них были и зимние дома, а не только летние. Она готова была поспорить, что они могли о себе позаботиться.
Через несколько дней ливанец сбежал — видимо, в поисках местечка потеплее. Обезьянье яйцо он прихватил с собой. После этого на память о доме у Фрэн осталась только палатка, которую она хранила сложенной, как грязный носовой платок, у себя в кошельке.
Прошло уже два года, и Фрэн, убирая комнаты в пансионе, то и дело закрывает дверь, ставит палатку и забирается внутрь. Она смотрит в окно на две яблони, живую и мертвую, и говорит себе, что однажды, совсем скоро, настанет день, когда она вернется домой.
КОГДА-НИБУДЬ ПРИДЕТ СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ
«Что есть время? — спросил Розу отец и сам же ответил: — Время — круг. Время — гигантский маховик, остановить который никому не под силу. Время — река, уносящая прочь все, что ты любишь».
С этими словами он посмотрел на портрет покойной жены, висевший над камином. Свою машину времени он изобрел всего через несколько месяцев после того, как мать Розы умерла, из-за чего горевал по сей день. Правда, Розе порой казалось, что с этой машиной у отца и вовсе бы ничего вышло, если бы его не подгоняла всепожирающая скорбь. Другие его изобретения мало на что годились. Садовый робот частенько выпалывал цветы вместо сорняков. Механический повар с некоторых пор готовил только суп. А говорящие куклы никогда не говорили Розе того, что ей хотелось услышать.
— Как ты думаешь, он когда-нибудь вернется? — спрашивает Эллен.
«Он» — это отец Розы. А Эллен — черноволосая говорящая кукла, та, что побойчее и понахальней. Она любит танцевать по комнате, показывая лодыжки из-под платья, и выкладывать на чайном подносе неприличные слова из кусочков сахара.
— Может, он там вообще спился, — добавляет она. — Я слыхала, с солдатами такое бывает сплошь и рядом.
— Ш-ш-ш! — одергивает ее Корделия, благовоспитанная кукла, рыжеволосая и скромная. — Леди о таких вещах не говорят. — Она поворачивается к Розе: — Хочешь еще чаю?
Роза кивает, хотя это давно уже не настоящий чай, а просто кипяток, сдобренный для цвета и запаха какими-то листочками из сада. Настоящий чай кончился несколько месяцев назад. Когда-то продукты, чай и всякую всячину для дома доставлял им помощник лавочника из ближайшего городка. Потом он перестал приходить. Роза не одну неделю собиралась с духом, прежде чем решилась, наконец, надеть шляпку, взять несколько монет из коробочки на каминной полке и в одиночку отправиться в город.
Тут и выяснилось, почему перестал приходить мальчишка из лавки.
Город лежал в руинах. Исполинские трещины змеились по земле, рассекая улицы, и над ними все еще поднимался дым. То там, то сям зияли глубокие провалы; многие дома просели и покосились.
Роза удивилась: почему она не слышала, как все это случилось? Ведь от ее дома до города — всего миля с небольшим. Но, с другой стороны, дирижабли теперь пролетали над домом каждую ночь — сбрасывали зажигательные снаряды в окрестные леса, чтобы выкурить оттуда шпионов и дезертиров. Наверно, она просто привыкла к грохоту.
Роза подошла к одной из огромных воронок и заглянула внутрь. Оттуда, из глубины, поднимаясь почти до самого края, торчал шпиль городской церкви. И ужасно несло гнилью. Должно быть, подумала Роза, горожане попытались спрятаться в церкви, когда с неба посыпались «летучие змеи» (эти огромные проклепанные медные трубы, покрытые зажигательными бомбами, сама она видела только на картинках). Отец был прав, решила она. Город — опасное место для юной особы, за которой некому присмотреть.
— Нам здесь так хорошо, правда? — щебечет Корделия своим жестяным кукольным голоском.
— Конечно, — отвечает Роза, отпивая глоточек подкрашенного кипятка. — Очень хорошо.
Когда Розе было восемь, отец купил ей белого кролика. Поначалу Роза хорошо заботилась о зверьке: кормила его листьями салата, гладила его длинные шелковистые ушки. Но однажды, когда она держала его на руках, как младенца, и смотрела, как он ест морковку прямо у нее с ладони, кролик укусил ее за палец, не сообразив, что это уже не морковка. Роза завизжала и швырнула кролика на пол. Конечно, она сразу же об этом пожалела, но поздно: кролик был уже мертв.
Тогда-то отец и показал безутешной дочке свою машину времени.
Вот уже почти полгода, как отец ушел на войну. Роза не следила за календарем, но замечает, что выросла из старых платьев. Они стали слишком короткие и жмут в груди. Впрочем, это неважно: все равно ее никто не видит.
Утром она выходит в сад собрать что-нибудь, из чего повар сможет приготовить еду. Когда-то повар готовил всякую всячину, но теперь сломался и варит только суп: что ни бросишь в кастрюлю, выходит какая-то жидкая кашица. Садовый робот следует за Розой по пятам — на самом деле он-то и делает в саду почти всю работу. Он роет длинные, ровные борозды и сажает в них семена; истребляет жучков и прочих вредителей; делает замеры, проверяя фрукты и овощи на спелость.
Иногда, выходя в сад, Роза видит поднимающийся вдалеке дым и слышит, как над головой пролетают цеппелины. Временами ей попадаются странные находки — тоже приметы войны. Как-то раз на грядке, среди морковок и кабачков, обнаружилась металлическая нога, невесть от чего оторванная. Роза велела садовому роботу избавиться от этой гадости, и тот отволок ногу в компостную кучу, а на земле за ней остался темный масляный след. Иногда с цеппелинов сбрасывают листовки с картинками. На картинках — дети, умирающие от голода, или огромные металлические руки, крушащие кулаками ни в чем не повинных людей. Подписей не разобрать: все листовки — на чужом языке, которого Роза не понимает.
Но сегодня она находит в саду нечто иное. Человека. Живого мужчину. Робот замечает его первым и от удивления даже присвистывает, точно вскипевший чайник. Роза едва сдерживает крик: слишком уж давно она не встречала ни единой живой души. Она подходит ближе и видит, что с человеком что-то неладно. Он лежит среди розовых кустов, и плечо его голубого мундира (значит, это свой солдат, не вражеский) потемнело от крови. Но все-таки он жив, судя по стонам. Он весь исцарапался об острые шипы, и кровь у него на руках — краснее цветов, краснее и ярче всего, что Роза видала за последние полгода.
— Отнеси его в дом, — приказывает она садовому роботу.
Тот деловито ползает вокруг раненого, пощелкивая своими захватами, но они слишком острые: когда робот пытается обхватить солдата за пояс, из-под них брызжет еще кровь. Солдат вскрикивает, не открывая глаз. Лицо у него совсем молодое и гладкое, кожа почти прозрачная, а волосы красивые и белые, как снег. На шее висят летные очки, и Роза думает: наверное, был воздушный бой. А что, если этот юноша упал сюда прямо с неба? Долго ли он падал?
Спохватившись, она отгоняет робота и осторожно приближается к солдату. На поясе у него лучевая винтовка; Роза снимает ее, отдает роботу — пусть куда-нибудь уберет — и принимается выпутывать солдата из колючих веток. Кожа у него горячая, куда горячее, чем обычно бывает у людей, — насколько Роза вообще может припомнить. Но, может, она уже так давно не прикасалась к людям, что просто забыла.
С трудом приподняв солдата, она волочет его за собой в дом, вверх по лестнице, в папину спальню. С тех пор как отец ушел, она еще ни разу туда не заходила, и хотя роботы-уборщики делают свое дело исправно, комната пропахла пылью и сыростью. Тяжелые дубовые шкафы и кровать кажутся огромными, словно сама она внезапно уменьшилась и стала совсем крохотной, как Алиса из детской книжки. С грехом пополам ей удается уложить солдата в постель и вырезать ножницами окровавленный лоскут мундира, чтобы осмотреть плечо. Раненый отбивается, но он слаб, как котенок, и Роза шепчет ему: «Тише, тише! Так надо!»
В верхней части плеча — сквозная рана. Кожа вокруг — красная и опухшая, и пахнет от раны нехорошо. От вздувшихся краев расползается сетка темно-красных прожилок. Роза знает, что такие прожилки означают смерть. Она идет в папин кабинет и снимает с каминной полки одну из коробочек. Гладкое, отполированное дерево скользит в руках, а изнутри доносится какое-то чириканье, словно там сидят птички.
Вернувшись в спальню, Роза видит, как солдат мечется в кровати, выкрикивая что-то бессвязное. Досадуя, что некому его подержать, она открывает коробочку и выпускает механических пиявок ему на плечо. Солдат вопит и пытается сбросить их, но пиявки держатся крепко. Они впиваются в кожу по краям раны, и вскоре их полупрозрачные медные тельца разбухают и темнеют. Одна за другой пиявки наполняются кровью и отпадают сами. Когда отваливается последняя, солдат уже только хнычет и цепляется другой рукой за плечо. Роза садится на край постели и гладит его по голове.
— Все хорошо, — приговаривает она. — Все хорошо.
Постепенно раненый успокаивается и даже приоткрывает глаза, но тотчас закрывает вновь. Глаза очень светлые, бледно-голубые. Заметив у него на шее шнурок с медными бирками, Роза внимательно их изучает. Солдата зовут Иона Лоуренс. Он второй лейтенант с дирижабля «Небесная ведьма».
— Иона, — шепотом зовет она, но солдат лежит неподвижно, больше не открывая глаз.
— Он должен в меня влюбиться, — сообщает она Эллен и Корделии за чаем, когда солдат засыпает. — Я буду за ним ухаживать, пока он не выздоровеет, а потом он меня полюбит. В книгах всегда так.
— О, как замечательно! — восклицает Корделия. — А что это значит?
— Любовь, глупышка! — раздражается Роза. — Ты что, не знаешь, что такое любовь?
— Она ничего не знает, — вмешивается Эллен, ехидно позвякивая ложечкой в своей чашке. И, помолчав, добавляет: — И я тоже. Что это такое?
Поделиться книгой: