Пепел и пыль

Одна лежала совсем близко, на расстоянии протянутой руки.

Длиной с ладонь, сделанная из коричневого дерева, она заканчивалась дьявольски острой колючкой. Терние. Твердый как железо шип тропического дерева.

Я достал и второй, почти такой же, но покороче. Мне показалось, что на концах они темнее, чем у основания.

Найдя в кармане куртки гигиеническую салфетку, поплевал на нее и протер конец шипа. На салфетке появилась бурая полоска.

Кровь.

Завернув шипы в платок, я спрятал их в карман куртки.

Достав табак и пакетик папиросной бумаги, свернул самокрутку, понюхал ее и сунул за ухо.

И тут мне показалось, что сзади кто-то стоит. Я резко обернулся и увидел только окно, покрытую блестящей черепицей мокрую крышу и похожее на серый холст небо.

А потом я почувствовал холод. По левой стороне тела пробежала дрожь, будто я коснулся наэлектризованной пластиковой пленки. Выдохнув, я увидел облачко пара.

Двери шкафа со скрипом открылись. Я увидел деревянное нутро и ряд пустых вешалок.

Они покачивались.

И всё.

Внезапно монах постучал в дверь, заставив меня вздрогнуть. Я заглянул в шкаф, но не увидел ничего необычного и вышел, забрав свою посылку.

– Нашли что-нибудь? – тихо спросил он, когда мы шли через двор.

– Что я мог найти? Там же совершенно пусто.

Он ввел замысловатый код: клавиши под его пальцами издавали мелодичные звуки, словно ветряные колокольчики. Зажужжал замок.

Я остановился на пороге.

– Храни вас Господь… – сказал он, тоскливо глядя над моим плечом на узкую улочку и стену здания напротив. Мне показалось, что у него нет желания закрывать за мной калитку.

– Храни вас Господь, – ответил я. – Берегитесь терний, брат.

Уходя, я успел увидеть его внезапно расширившиеся от страха глаза.

Глава 2

Посылку с того света я распаковал только ближе к вечеру. Мне хотелось сделать это сразу, но именно в тот день пришлось поработать. Ничего особенного – дежурство на факультете с двенадцати до половины третьего, которое я просидел, не спеша выстукивая одним пальцем по клавиатуре статью в «Acta Aethnologica» и ожидая студента, которому мог понадобиться, а потом у меня был семинар с третьим курсом. В пять я снова был дома. Вряд ли кто-то из тяжко трудящихся в какой-нибудь корпорации счел бы подобное работой.

Обычно я просто рву посылочную упаковку и проверяю, что внутри. Но не в этот раз. Что-то было не так, и я ничего не понимал. Лишь знал: важным может быть что угодно.

Я вел себя так, словно имел дело с бомбой – осторожно перерезал серую веревку, аккуратно развернул бумагу и осмотрел ее со всех сторон, почти обнюхав, но это оказалась обычная коричневая упаковочная бумага, купленная в магазине канцтоваров.

Шахматная доска. И две книги. Одна с ничего не говорящим заглавием «Мистики и отшельники в раннем христианстве», а также Библия – небольшая, напечатанная на папиросной бумаге, в черном тканевом переплете, какую иногда можно найти в традиционных отелях. Я ни разу не видел эти книги, и они точно не были моими.

Имущества у Михала было немного, он вообще не питал привязанности к вещам. Исключением являлись шахматы. Старая, похоже, еще девятнадцатого века дорожная шахматная доска из нескольких видов древесины разного цвета. Подозреваю, что для него, полжизни проведшего в монашеской обители, вечно отправлявшегося в таинственные путешествия и спавшего в дешевых гостиницах или ночлежках для паломников, шахматы символизировали дом. Он знал, что у меня есть свои шахматы, поскольку миллион раз в них играл.

Я решил, что он предчувствовал свой конец.

То был знак. Но я не сомневался, что за этим кроется нечто большее и что он хотел сообщить мне что-то конкретное. Я искал информацию – сам не знаю какую. Шифр? Надпись симпатическими чернилами?

Адрес на посылке написан чужой рукой. Почерк Михала был ровным – одинаковые квадратные буквы, словно отпечатанные на пишущей машинке. А тот, кто упаковывал шахматную доску, нацарапал тонкие, шатающиеся из стороны в сторону значки, точно по бумаге ползал паук. Похоже, посылку вскрыли, проверили, что внутри, и запаковали снова. Если что-то и было написано внутри на бумаге, оно отправилось в печь. Если и имелось письмо, его наверняка постигла та же участь. В комнате Михала провели тщательную уборку, исчезли все его вещи. Стены перекрасили, а тело спешно похоронили в недоступном никому, кроме монахов, месте.

Молодой монах утверждал, что Михал умер в часовне, лежа крестом. Настоятель – что он лежал в постели и отошел в мир иной во сне. На полу были следы крови.

И тернии.

Я не знаком с монастырскими обычаями, но для меня все выглядело таинственно.

Михал не верил в тайны, что было для него характерно. Он собирал книги и фильмы о заговорах, но, главным образом, чтобы над ними смеяться. Коллекционировал теории заговоров, особенно религиозные, и хохотал над ними до упаду.

«Заговор – это люди, – как-то раз сказал он. – Я не утверждаю, что заговоров не существует, но они не более чем любой сговор нескольких человек. Нет заговорщиков, которые правят миром, церковью или даже Ватиканом. Есть клики. Естественно, на протяжении истории пытались многие, но все заканчивается шутовством, вроде масонства. Церемониалом и клубом богатых снобов, наделяющих себя странными титулами – и не более того. От подобного мало толку. Заговор, скажем, семи мудрецов может повлиять на мир не больше, чем семь человек, и то лишь при нереалистичном допущении, что они будут постоянно придерживаться собственных принципов, ни о чем не проболтаются и никогда не поссорятся хотя бы в отношении методов. Заговор шестисот шестидесяти шести, даже если они окажутся достаточно влиятельными персонами, превратится в бардак. Как бы они ни стремились править миром, станут подобием ООН. Пройдет два месяца, и они будут не в состоянии договориться даже о том, который час. Они сразу распадутся на шестьдесят маленьких заговорщических групп. Мафия? Это не заговор, а вполне конкретное тайное сообщество с ограниченной сферой деятельности. Она не правит миром – только зарабатывает деньги. Впрочем, и она не более таинственна, чем „Майкрософт“. Успешность мафии основана на несовершенстве закона – не более».

Больше всего он любил теории о церковных заговорах и на эту тему мог язвить часами.

«На „Тайной вечере“ изображена Мария Магдалина, жена Иисуса?! Потому что тот персонаж похож на девушку? Да у Леонардо так выглядела половина персонажей! Он рисовал андрогинных юношей! То ли ему это нравилось, то ли такая манера. И где в таком случае на этой картине Иоанн? Пошел кебаб купить?! А если нечто подобное было на самом деле, откуда Леонардо знал об этом?

Мария Магдалина сбежала в Галлию?! А почему не в Америку? Смешно! Она проповедовала для галлов?! По-арамейски? Тогда где культ, который она создала? Где церкви, верующие? Что это вообще за новость? Про эту чушь уже сказано в „Святой крови и святом Граале“[2] двадцать лет назад. Какой-то чувак сочинил себе биографию, и из нее следовало, будто он – потомок Меровингов, самого Иисуса, Бильбо Бэггинса и неизвестно кого еще. Он подделал кучу документов, тщательно их спрятал, а потом вдруг обнаружил.

Мария Магдалина не могла быть Марией из Вифании, потому что она была из Магдалы! Магдалина – значит „женщина из Магдалы“, и, надо полагать, она знала, где живет?»

И так далее.

Речь не о том, что мы часами спорили. Это было просто развлечение – такое же, как шахматы или го. Я вытаскивал на свет какие-то теории, провоцируя Михала, а ему никогда не надоедало. Разговор шел о храмовниках, катарах, Борджиа, Братстве Сиона, папессах и одному дьяволу ведомо, о чем еще.

Такое интеллектуальное дзюдо.

Интересно, что он сказал бы теперь. Мне казалось, все указывало на то, что он пал жертвой заговора.

Открыв коробку с шахматами, я увидел комплект деревянных фигур, лежащих в выложенных потертым бархатом отделениях.

Все, что от него осталось. Шахматы.

Именно так приходит горечь утраты близкого человека – волнами. Чаще всего, когда наткнешься на оставшийся от него след. Что-то, к чему он никогда не прикоснется; пирожное, которое не съест; дела, которые не завершит.

Я ощупал коробку в поисках тайников или спрятанных сообщений, простучал даже фигуры.

Перелистав книги, тоже не заметил ничего особенного. Никаких вложенных внутрь писем и записок на полях.

Я решил прочитать их, надеясь там найти ответ.

Мне пришло в голову, что, возможно, посылка предназначалась кому-то другому и имелись причины, по которым он посылал ему свои шахматы, Библию и книгу. Может, сестре? Но я знал, что обманываю себя и ответа по эту сторону реальности не найти.

А потом я положил руки на стол и сказал себе: «Нет».

Я не был в Междумирье три месяца с лишним. Своего рода реабилитация. Мне хотелось забыть о тени смерти, которая непрерывно меня преследовала. Перестать разговаривать с духами. Выздороветь. Связать свою судьбу с какой-нибудь женщиной. Может, даже жениться – кто знает? Жить как все.

К тому же я никогда не был уверен в том, какие из моих приключений в том, ином мире действительно имели место, а какие являлись лишь плодом воображения. Не знаю, что случилось раньше – то ли я когда-то сошел с ума из-за того, что край Полусна протягивал ко мне щупальца, то ли видел его из-за того, что свихнулся.

Достаточно было спуститься в подвал, открыть огнеупорную, притворяющуюся стеной дверь и увидеть полки с пачками банкнот, банки с золотыми монетами и заполненные золотыми кольцами коробки из-под чая. Вот только они повергали меня в ужас – пугал образ безумца, который бродит ночами по городу в лунатическом трансе и убивает прохожих, а потом собирает добычу в подвале и убеждает себя, что получил ее от умерших.

Существовала и такая гипотеза.

Поэтому я не доставал сибирскую настойку, которую научил меня делать Сергей Черный Волк, не впадал в транс и не покидал собственное тело, чтобы отправиться под безумное небо Междумирья.

Три месяца, восемь дней, четырнадцать часов.

Нет.

Реабилитация. Я платил свою цену. Меня опять начали мучить кошмары, как в детстве. Я видел, как кого-то убивают, видел казни и самоубийства. Каждую ночь. В последнее время стоило закрыть глаза, как передо мной возникал квадрат небольшого дворика с желтой, увенчанной спиралями колючей проволоки стеной, двери какого-то гаража и молодой, трясущийся от ужаса парень в серо-оливковом мундире, ведомый несколькими людьми в похожей форме, но в напоминающих котелки шлемах с закрепленной широкими полосами черной клейкой ленты маскировочной сеткой. Они нагружены автоматами и жилетами, увешанными снаряжением.

Я вижу его гладкое юношеское лицо, теперь серовато-бледное, и вытаращенные черные глаза под кудрявыми волосами. Я вижу, что он не верит в то, что видит.

Я вижу, как у него подкашиваются ноги; как солдаты хватают его под мышки, не давая упасть; как носки его десантных ботинок беспомощно пропахивают рыжий песок двора. Один из сопровождающих отстегивает от жилета пластиковую петлю одноразовых наручников и протаскивает шнурок через такие же наручники, которыми скованы запястья парня, пытается закрепить его на скобе гаражной двери, но у него так сильно трясутся руки, что ничего не выходит.

Я вижу, как парню надевают на голову пакет из супермаркета, покрытый странными квадратными буквами, и как этот пакет то и дело присасывается к раскрытому в ужасе рту. Я слышу крик – гортанные неразборчивые слова на языке, которого не знаю, но мне известно, что они значат: «Брат, за что?» Крик, приглушенный одноразовым желто-синим пакетом из супермаркета; крик, тонущий в грохоте залпа.

Я вижу тело, которое за долю секунды превращается в вещь, безвольную тряпку. Сперва мгновенный удар, а потом внезапный паралич. Тряпичная кукла с пакетом на голове, висящая на пристегнутых к гаражу, вывернутых назад запястьях. И снова одиночный выстрел, и хлопанье крыльев стаи голубей, в панике взлетающих в раскаленное добела небо.

Я просыпаюсь весь в поту, в голове крутятся слова «Сайерет маткаль»[3] и «Карина аль-Ваади». Когда я пробуждаюсь от сна, становится тоскливо – главным образом потому, что я знаю: те, кто стрелял, были правы.

Но уже несколько дней мне не снится квадратный дворик и стая голубей. Я не пробуждаюсь в тоске и не скучаю о Карине Аль-Ваади.

Я вижу покрытое тучами небо и черный, усеянный шипами крест и слышу: «Берегись терний».

Это еще хуже.

Увы, кое-что начинает происходить наяву. Краем глаза я порой вижу темные размытые силуэты, которые исчезают, если взглянуть прямо. Иногда замечаю движение или чувствую полосу ледяного холода, пересекающую мой путь. Я снова узнаю тень смерти на лицах некоторых прохожих. Такое впечатление, будто их присыпали мукой и поместили под резкий свет желтого прожектора, обостряющий черты и погружающий то, что не освещает, в смолистую тень. Или будто сквозь их кожу просвечивает череп. Я вижу это и знаю, что жить этим людям осталось недолго.

Я снова начал гасить фонари. Уличные фонари. Они перестают работать, когда я под ними прохожу, – будто следом за мной идет мрак.

Три месяца, восемь дней, четырнадцать часов.

Прожитых мною, словно я обычный человек. Без привидений, без путешествий души, без пепла и пыли. Пусть так и остается.

Я взял со стола Библию. Она выглядела новой, только что купленной. Зачем он купил ее мне? На третьей странице я обнаружил посвящение: «Пусть она ведет тебя тернистым путем».

Достав из куртки палочки, найденные в келье Михала, я положил их на обложку. Итак, возвращаемся к терниям.

Вряд ли это была цитата. Что мог значить «тернистый путь»? Тернистым может быть куст – не путь.

Но посвящение сыграло свою роль. Значит ли это, что картина, которую я видел во сне, была неким сообщением? Шахматная доска должна значить, что он в курсе своей скорой смерти, а посвящение на Библии призвано привлечь мое внимание ко сну, ставшему предостережением. И к терниям.

Некоторые гадают на Библии – открывают ее наугад и первую цитату, попавшуюся на глаза, считают пророчеством. Я так не делаю: несмотря на то, что не слишком религиозен, испытываю дрожь при мысли, что эту книгу можно воспринимать как игрушку.

На этот раз я, однако, заметил, что, если ее листать, она сама открывается на Книге Псалмов, будто на невидимой закладке. Если бы я захотел открыть Библию наугад, наверняка наткнулся бы именно на этот фрагмент. Вероятно, Михал специально разработал корешок в этом месте. Взглянув на страницу, я увидел вертикальный ряд маленьких дырочек вдоль одной из строф Псалма 31, словно проделанных острием булавки.

Или тернием.

«Я забыт в сердцах, как мертвый; я – как сосуд разбитый, ибо слышу злоречие многих; отовсюду ужас, когда они сговариваются против меня, умышляют исторгнуть душу мою».

Я оцепенел.

У меня вспотели ладони. Я прочитал стих еще несколько раз, но ума мне это не прибавило. «Сговариваются против меня, умышляют исторгнуть душу мою».

Возможно, он все еще был по ту сторону. В Междумирье. Я должен, по крайней мере, его поискать. Вероятно, он нуждался в помощи. И мог рассказать мне, что случилось.

Отмеченный фрагмент походил на зов о помощи.

Или предостережение о заговоре.

Во второй книге, «Мистиках и отшельниках» некоего Жана Давида Рюмьера, тоже имелось посвящение, сделанное квадратным, похожим на чертежное письмо почерком Михала: «Жизнь Феофана, для изучения». То был научно-популярный вздор о мистиках времен раннего христианства где-то в пустынях Востока – Сирии, Египте, Абиссинии или Магрибе. Книга могла быть вполне увлекательной. Безумные мистики, дававшие гневные поучения тем, кто смел их побеспокоить. Одержимые старцы, сидящие в пещерах, на скалах или старых потрескавшихся колоннах, как Симеон Столпник. Наделенные таинственной харизмой и могуществом. Сопоставление этих странных мистиков с прагматичными римлянами, не очень понимавшими, как ко всему этому относиться, и смотревшими на новую популярную религию со смесью отстраненности, интереса и легкой неприязни, могло бы стать весьма любопытным, но не в издании господина Рюмьера. Этот деятель сумел бы погасить дух карнавала на главной улице Рио-де-Жанейро.

Я зажег лампу, свернул себе самокрутку с виргинским табаком, выпил две чашки кенийского чая и три стопки «подбескидской» сливовицы, пытаясь найти обещанного Феофана и продираясь сквозь напыщенный стиль, окрашенный дешевым французским цинизмом, вызывающим мысли об «Эммануэль». Когда не хватало фактов, а такое случалось часто, так как обо всех этих мистиках не было известно практически ничего, автор прибегал к собственным фантазиям, густо политым фрейдизмом и феминизмом. Если бы хотя бы часть описанного выглядела так в действительности, христианство потерпело бы полное фиаско еще при жизни первых апостолов.

Я понятия не имел, где Михал откопал эту книгу. Несколько часов я продирался от одного мистика к другому. По мнению автора, все они были сумасшедшими, извращенцами, курильщиками опиума, пройдохами, обманщиками и кататониками. В роли доказательств выступали голословные утверждения, аргументация же была представлена таким образом, что перед моим взором возникал некто с растрепанными волосами, багровой физиономией и пеной в уголках рта. Если он их ненавидел, какого черта написал книгу? Ему что, казалось, будто он что-то разоблачает? В итоге то, что, судя по тексту на обложке, являлось «увлекательным историческим расследованием, объясняющим тайны раннего христианства», и обещало «объяснение чудес, деятельности странных сект и культов», превратилось в занудное повествование о гнусных стариках, которые, сидя в пещерах, строили планы по созданию полностью абсурдной патриархальной религии, чтобы уничтожить Великую Мать Кибелу, чей культ иначе завоевал бы Рим и изменил судьбу мира к лучшему.

Мне начало казаться, что автор – старый сморчок, питающий любовь к мохеровым беретам.

Я понятия не имел, что из написанного имеет значение, но не сомневался: Михал хотел мне что-то сообщить. Поэтому продолжал терпеливо продираться дальше, впустую тратя вечер и поддерживая силы с помощью сливовицы.

В конце концов я добрался до обещанного Феофана. Упоминание о нем занимало не больше половины страницы и состояло из общих фраз. Он был мистиком второго века от Рождества Христова, возможно греком, который прославился тем, что жил в заброшенной гробнице в пустыне, где-то в коптском Египте. Спал на каменном саркофаге, словно кладбищенский гуль, одеждой ему служил погребальный саван, а тех, кто приходил в пустыню выслушать его поучения, он просвещал на тему загробной жизни. Якобы у него были видения, связанные с тем, что происходит с душой после смерти; ему доводилось видеть ад, и он описал свой опыт в письмах какому-то важному христианину, желавшему знать, что ему делать после смерти. Автор книги считал Феофана явным шизофреником, и я даже проникся к несчастному дружеской симпатией.

* * *

Месяц назад я рассказал Михалу о Междумирье. Не знаю почему. Так получилось.

Думаю, это произошло потому, что я перестал ходить в иной мир, порвал с прошлым, начал новую жизнь и так далее. Однако край Полусна не давал мне покоя, меня мучили кошмары, и я чувствовал себя все хуже. Казалось, мои галлюцинации усиливаются, являя все более странные вещи. Михал начал умничать на тему жизни после смерти – вот я и проболтался. Прежде никогда и никому об этом не говорил, в том числе ему. Мы знакомы двадцать с лишним лет, но он знал то же, что остальные: когда-то у меня была шизофрения, а потом меня вылечили. Если что, у меня есть лекарства, и я под наблюдением. В лучшем случае он слышал что-то о моих странных снах в детстве или о предчувствиях, и вдруг я рассказал ему о Междумирье и демонах, которых там видел, и об умерших. О том, что я мог переводить людей на другую сторону и брал за это плату.

Понимания у него я не нашел.

На некоторые темы с ним было невозможно разговаривать, даже теоретически. У него имелись свои идеи, своя вера – и точка. Бог для него был почти математикой. Демоны, ангелы и чудеса – абстракции, возможно метафоры. Что-то непознаваемое и закрытое от нас. Духи и привидения, по его мнению, были чем-то из области психиатрии, как и одержимость. Даже чудеса в версии Михала казались скучными. С его точки зрения, они основаны на том, что некий грешник обратился в истинную веру, или посвятил себя ей, или почувствовал призвание. Никакой левитации, исцелений, кровавых слез или летающих кинжалов. Материальный и духовный мир существовали независимо, разделенные непреодолимой границей. И если кто-то утверждал иное, у него начинались нелады в голове.

«Если хочешь знать мое мнение, на эту тему должен высказываться врач, – заявил он под конец. – С той стороны нет возврата. Если ты умер – окажешься в другом мире, и точка. Раз и навсегда. Смерть – будто прыжок с парашютом, а не вращающиеся двери банка. Если ты возвращаешься или переходишь туда и обратно – значит, ты не умер, просто у тебя в башке какая-то хрень. Например, эпилепсия или ты впал в кому. Если кто-то возвращается в самолет – значит, он из него не выпрыгнул. Точка. Может, перепутал люк с дверью в сортир. Но это не повод заявлять, будто на том свете есть зеркала и умывальники. Это всё бредовые видения. Ты не видел иного мира. Нет никаких сфер между этим светом и тем. Есть только наш мир. Мир мозга, электромагнитных волн, кварков и нейромедиаторов. И загробный мир, в котором мы окажемся после смерти. Билет в один конец. Фарш невозможно провернуть назад».

С тех пор мы больше не виделись. Думаю, он за меня беспокоился. Что он хотел сообщить этой книгой? Что я свихнулся, как Феофан? Или что я не первый? Я знал, что вряд ли он согласился бы с этим Рюмьером, который выглядел как воинствующий атеист. Тогда что?

Отодвинув книгу, я подумал о своем друге. О черном кресте под обезумевшим небом, покрытым тучами, переливающимися будто пятна туши в воде.

Возможно, он оказался пленен в Междумирье и его некому перевести.

– Нет, – сказал я, чувствуя себя алкоголиком. Одна маленькая рюмочка. Всего одна. И один переход. Просто проверю, нет ли его там и не нуждается ли он в помощи.

«Я забыт в сердцах, как мертвый; я – как сосуд разбитый…»