Пепел и пыль

Я записал в контактах номер, с которого он звонил, как «второй монах».

А потом отправился пешком домой, все еще слыша в ушах рыдания незнакомой умирающей девушки, которая уже была моей и которая едва меня не убила. Моя тифозная дама. Я чувствовал себя крайне паршиво.

Пепел и пыль, подумал я. По эту сторону или по ту – везде одно и то же. Пепел и пыль.

Бросив окурок на тротуар, яростно растер его ботинком.

Я шел.

И там, где я проходил, один за другим гасли фонари.

Глава 3

Я договорился встретиться с монахом в баре. Позвонил ему сразу, как только проснулся, желая быть уверенным, что он не станет вытаскивать меня из ванны. Он отреагировал странно, болтая какие-то глупости, явно на бегу, а потом где-то спрятался и снова начал шептать в трубку.

Кстати, я не предполагал, что у монахов есть мобильные телефоны.

Бар в первой половине дня – странное место, почти пустое и слегка сонное, так что сидящий там человек, если он не в отпуске, начинает чувствовать себя прогульщиком. У стоявшей за стойкой девушки был стеклянный взгляд, а немногочисленные посетители поспешно пили кофе, показывая друг другу упакованные в пластиковые папки бумаги. Какая-то пара офисных влюбленных пряталась в углу, отчаянно ласкаясь, будто их в ближайшую минуту разлучит война. Мужику было далеко за пятьдесят, а женщине – самое большее около тридцати, но, похоже, они в самом деле любят друг друга.

Я сидел в укромном уголке у окна и ждал. Передо мной стояли две чашки из-под выпитого эспрессо, стакан сока, блюдце с остатками пирожного; две закрепленные на деревянных вешалках газеты, успевшие вызвать у меня основательное раздражение и ощущение, будто я оказался на недружественной планете; открытая пачка табака и пакетик папиросной бумаги. Взглянув на беспорядок на столике, я решил, что так выглядит стол человека, который ждет поезда и коротает время в кафе, или кого-то, кого только что выставили пинком под зад.

Монах опаздывал на сорок минут. Может, в монастыре время течет иначе, но у меня были дела во второй половине дня.

Я посмотрел на осыпаемую мелкой моросью улицу, взглянул на молчащий телефон.

Терпеть не могу ждать. Если бы я сам решил сорваться с утра, чтобы провести пару часов в кафе за газетой и кофе, – ладно. Но в данной ситуации я не чувствовал ничего, кроме раздражения.

Докурив самокрутку, я достал мобильник, набрал «второго монаха» и приготовился к суровой отповеди. Как бывает в таких случаях, я достучался лишь до голосовой почты. Бросив сухое «жду», я сидел и ждал.

Мне действительно хотелось услышать то, что он намеревался сообщить. Когда ждешь, теряешь контроль над ситуацией. Инициатива принадлежит другому, а ты сам оказываешься в роли пассивного наблюдателя.

Десять минут спустя я сидел за рулем моего «самурая» и, ругаясь под нос, ехал по блестящей от дождя дороге в Брушницу. Нужно выяснить, в чем дело. Он хотел что-то рассказать о смерти Михала, и я намеревался из него это вытянуть, даже если бы мне пришлось намотать монашеское мужское достоинство на барабан лебедки.

На этот раз я не встретил похоронную процессию, что счел добрым знаком. Взяв из багажника зонтик, нашел узкую мощеную улочку на задах собора.

Тротуар и кусок проезжей части перед калиткой монастыря перекрывала припаркованная наискось полицейская «Шкода Фабия» и пересекающая улочку поперек бело-красная нейлоновая лента. Бронированная дверь в стене распахнута настежь.

Городок был небольшой, но полицейская лента действовала на зевак как липучка для мух. Правда, толпа тоже оказалась невелика, что вполне соответствовало масштабам Брушницы: две бабы с сумками, одна без сумок в синем халате, какой-то господин в шляпе и с собачкой, несколько подростков, двое пьянчуг. И полицейский, охранявший ленту, а может «фабию», в которой металлическим голосом громыхала рация. Фонари на крыше мерцали неприятным синим светом. Стоявшая чуть поодаль старая машина реанимации, в свою очередь, выглядела подозрительно спокойно и тихо. Сидевший в открытой кабине водитель ел бутерброд, методично отворачивая бумагу.

– Что случилось? – спросил я в пространство, в сторону матрон, которые что-то кудахтали друг другу, явно соревнуясь в святом негодовании.

– Такая трагедия… Такая трагедия… – услышал я в ответ, и одна из почтенных горожанок незаметно перекрестилась.

– Вроде какой-то ксендз повесился, – сообщил не терпящим возражений тоном господин в шляпе и с собачкой.

– Да перестаньте вы! И не стыдно так говорить? Это несчастный случай.

Наклонившись, я перенес ленту над зонтиком и двинулся внутрь. Такие решительные поступки часто себя оправдывают, нужно только действовать не колеблясь. Входить как к себе домой.

– Куда! Нельзя! Прохода нет! – крикнул постовой изнутри «шкоды».

– Юридическая контора столичной курии, – повелительно бросил я через плечо, не замедляя шага. – Настоятель мне звонил.

Постовой остался в машине. Проскользнув в ворота, я оказался на том же мощеном дворе, что и вчера. Там стояли двое полицейских в форме и усатый господин в кожаной куртке, окруженный несколькими монахами.

– Говорю вам – я ничего не стану делать, пока не приедут альпинисты. Мы уже звонили. Судмедэкспертиза тут ничем не поможет, – разглагольствовал усатый. – Куда через окно? Никак не получится, веревка привязана к чему-то на карнизе – не подойти! Может, вы, ксендз, возьмете на себя ответственность, если кто-то свалится?

– Но как он туда забрался?! – раздраженно бросил кто-то. – Он же панически боялся высоты. На хоры никогда не заходил! И ни за что в жизни не поднялся бы на колокольню.

– Эй! Сюда нельзя! – крикнул кто-то, увидев меня. Плечистый привратник, сегодня облачившийся в серую рясу, двинулся в мою сторону, будто носорог.

– Я к брату Альберту! – возмущенно ответил я. – Мы договорились о встрече. Это срочно!

– Какому брату Альберту? – рявкнул полицейский с блокнотом в руке.

– Случайно не так звали погибшего? – заинтересовался усач.

– Какого погибшего? Он должен был мне кое-что передать!

– Что ж, похоже, не в этот раз.

Только теперь я заметил, что все то и дело поглядывают вверх. Я проследил за их взглядами до самой вершины пронзавшей небо остроконечной колокольни, выглядевшей еще более готично, чем сама готика. Он свисал из стрельчатого окна, со стороны монастыря, медленно вращаясь вокруг собственной оси и довольно широко раскинув руки, словно жуткое елочное украшение. Капюшон рясы упал ему на лицо, из-под просторного одеяния виднелись только кисти рук и ботинки.

Он повесился.

Монах повесился. На колокольне.

– Шли бы вы отсюда, – сказал привратник, хватая меня за плечо. – Идите, идите.

– Минуту, – спохватился усатый в куртке. – Вы его знали? – Он ткнул пальцем вверх.

– Я не вижу, кто это. Я должен был встретиться с неким братом Альбертом. И я его не знал. Знакомый знакомого.

– Мне очень жаль, но вы с ним больше не увидитесь. Уходите, пожалуйста. Тут не на что глазеть.

И правда, что за достопримечательность – монах, свисающий с колокольни. Кто бы стал на такое глазеть?

* * *

Вечером я спустился в подвал. Нашел голый, неприметный кусок стены и замо́к, спрятанный под притворяющейся выключателем маскирующей крышкой. Петли скрывались внутри фальшивой канализационной трубы, вертикально рассекавшей стену. Приоткрыв тяжелую дверь, я зажег свет.

Здесь ничего не изменилось. Придвинутый к стене кухонный столик с лампой и калькулятором, самосборные полки, заставленные коробками, жестянками, банками и самыми странными предметами. В середине – ровно уложенные, стянутые резинками пачки банкнот и горсти золотых монет, отчеканенных несуществующими империями. Пятирублевки, крюгерранды, пятидолларовики, соверены, несколько дублонов. Связанные веревкой точно баранки кольца, даже несколько слитков золота.

Мои оболы.

Слишком много для добычи убийцы-маньяка. Меня преследовала бы вся полиция, а прессе хватило бы корма на многие месяцы.

Я погладил помятый шлем М-1, старый добрый brain bucket, покрытый истлевшим чехлом, окрашенным в уже забытый leaf pattern. Вещь, одному Богу известным способом оказавшаяся на нашем блошином рынке. Едва увидев этот шлем, я почувствовал, что он обладает сильным Ка и когда-то спас жизнь человеку в джунглях под Нячангом. Похожий на абордажную саблю, большой охотничий нож-тесак, позволивший кому-то выжить во время Январского восстания[4]. Обрез – прогнившая развалина, которую, даже если бы нашли, сочли бы «непригодной для использования». Проржавевший спусковой механизм, треснувший замок, прогоревший ствол, сломанный боек курка. Тем не менее эта обрезанная до размеров большого пистолета когда-то прекрасная английская двустволка позволила сохранить голову на плечах некоему карпатскому контрабандисту и браконьеру начала двадцатого века, а потом в руках его сына отправилась на партизанскую войну в лес, и человек этот уцелел, постоянно держа ее за поясом на спине, даже когда не было боеприпасов для охотничьего ружья двенадцатого калибра, хотя ему пришлось сражаться с немцами, словацкими фашистами, а позже – с коммунистами. Я это чувствую. Я чувствую такие вещи.

Именно потому я ходил на блошиный рынок и выискивал подобные предметы. Это могло быть что угодно – портсигар, трубка, часы, монета, елочный шарик. Иногда – лишь заржавевшие или позеленевшие останки. Но их Ка оставалось по-прежнему могущественным. Талисманы. Я гладил их ладонью и иногда покупал.

В этом мире они были трупами. Прогнившие, ржавые и покрытые патиной призраки переживали вторую молодость в Междумирье. Здесь они были мертвы, но там их Ка сияло во всем блеске, и они все так же хотели оберегать своего владельца.

Попадались и вещи, которые действовали противоположным образом. Столь же банальные предметы, но пропитанные несчастьем, словно радиоактивным излучением. К ним у меня не возникало желания даже прикасаться.

Почти не колеблясь, я снял с полки бутылку с мутной травяной настойкой, где плавали кусочки сушеных грибов.

Только одну стопку.

Один переход.

Я выбрал на полке компакт-диск с записями, которые сделал сам в краю эвенков, а также в Бурятии и на Чукотке. Дилетант не заметил бы в этой музыке ничего особенного – заунывные, монотонные песнопения колдунов, колокольчики и бубны. Такие же, как и те, что я давал слушать студентам. Некоторые, однако, не годились для презентации на лекции. Они были настоящими и слишком могущественными, уже не говоря о том, что я сам улетел бы из-за кафедры прямо в Страну Духов или бог знает куда еще. Но легко могло бы оказаться, что из-за меня кто-то пострадал. Я и без того пользовался репутацией одержимого психа; еще не хватало, чтобы мои лекции прославились эпилептическими припадками, случаями одержимости и галлюцинациями. Есть вещи, которые можно исследовать, публиковать в книгах и научных работах, и есть такие, которые лучше не трогать. Делать вид, будто никогда их не видел, и держать в сейфе.

В гараже я погладил простреленный бак Марлен и нежно провел ладонью по рулю.

Только один раз.

Еще только раз.

Я вставил диск в проигрыватель.

Налил себе стопку пахнущей торфом и грибным супом настойки.

Обычно подобные обряды мне не требовались. Переход был для меня легким, как прыжок в воду. Вопрос умения. Но прошли три месяца, девять дней и сколько-то там часов. Я не знал, как все пойдет.

Раздув в чашках угли, я посыпал их травами.

Затем лег навзничь на разложенную на ковре циновку. Нужно расслабить все мышцы. По очереди. Конечности, мышцы спины, пальцев, шеи, глазных яблок. Все. Одну за другой. Так, чтобы перестать что-либо ощущать. Нужно перестать чувствовать собственное тело, чтобы из него выйти. Чтобы дыхание стало плавным, будто течение реки.

Я лежал, слушая монотонную «Песню огня и ветра». Я помнил увешанную пучками трав и оленьими шкурами хижину Ивана Кердигея. Голубое пламя выплюнутого в очаг спирта. Где-то в продуваемой завывающим ветром ледяной пустыне у берегов Енисея. Я слышал бубны и варганы.

Возможно, ритм накладывается на частоту альфа-волн в мозговой коре. А может, моя душа просто рвется в мир духов, как учил меня Черный Волк.

Но ничего не происходило.

Я ждал.

Ошибка. Не следует ждать. Не следует стараться. Не следует напрягаться.

Нужно перестать ощущать пол, на котором лежишь.

Перестать ощущать воздух, которым дышишь.

Перестать ощущать удары сердца.

Перестать ощущать время.

Нужно стать бубном.

Уж мой бубен – урой – готов – урой!

Уж на месте – урой – готов – урой!

Уж на место – урой – пришел я просить – урой…

Ойя – хайяй – ха – ойяй – хахай,

Эй – хейей – эхей…[5]

Нужно перестать чувствовать. Перестать думать, перестать жить.

И оставаться в сознании.

«Эйях – хахай – ойя – хайяй…»

Бубен стих, уплыв куда-то вдаль.

Нет. Это я уплыл.

* * *

Три месяца, девять дней, двенадцать часов, восемь минут и двадцать семь секунд.

Я снова сидел на потертом треугольном седле Марлен. Снова надо мной простиралось безумное цветное небо, снова колеса вздымали пепел и пыль.

По пути в Брушницу я чувствовал себя не слишком уверенно. До сих пор я не совершал в Междумирье никаких дальних вылазок. Кружил по своему городу в поисках потерянных душ, а потом возвращался домой. И не знал, что находится дальше.

Дорога выглядела примерно так же, как наяву. Обычное шоссе. Только здесь тянувшийся за обочинами лес был иным – полон уродливых, безумных Ка деревьев и в свете фары порой проносилось нечто черное, словно обрывки небытия.

Прямо над моей головой проплыл ромбовидный, похожий на ската силуэт и умчался во мрак.

Они стояли по обе стороны дороги. Сперва я миновал одного, потом еще одного, и еще. В моем мире так стояли продавцы грибов и шлюхи. Те, кто стоял здесь, по ту сторону, оставили после себя лишь маленькие деревянные кресты на обочине.

Они не пытались меня остановить. Не знаю, видели ли они меня. Просто стояли на обочине, будто все еще не понимая, что случилось, и не зная, что делать дальше. Вытаращенные в ужасе глаза, как дыры в белых лицах, слегка мерцающие фосфоресцирующим, зеленовато-желтым свечением гнили. От некоторых поднимался легкий дым; я видел одного, сжимавшего в руках погнутый руль. Они стояли вдоль дороги.

Добро пожаловать домой.

Я прибавил газу. Двигатель Марлен живо тарахтел между моими бедрами.

Городок выглядел не столь мертвым, как по ту сторону, – будто он мог жить только прошлым. Дома казались больше и сверхъестественнее, отчасти – словно из сна безумного готического архитектора, а отчасти – точно с картины мистика-примитивиста. Некоторые из них наклонялись друг к другу, а улицы терялись в странной, невероятной перспективе.

Было пусто.

Иногда в мертвом окне мелькало белое эфирное лицо, будто китайский фонарик.

Через рыночную площадь пробежал мальчик в штанишках до колен, катя перед собой обруч от бочки, который он придерживал концом кочерги.

Я медленно пересек площадь.