- Позовешь, если что.

- Как-нибудь обойдусь.

- Будь бдителен! - говорит мишка Леонид.

Савельев дает себе наказ впредь не расслабляться. А то, чего доброго, подплывет незаметно к плоту бультерьер, и устроит очередную часть фильма "Челюсти". Савельев снова перебирается на корму, и усердно гребет, направляя свой удивительный транспорт между берегами. Справа идут дачные участки - небольшие, ветхие домики, деревянные. Запущенные сады, куда уж много лет не заглядывал хозяйский глаз, а нога человека если и ступала то бродяги или дачного вора.

Между тем русло сужается, потом снова расширяется - справа на отлогом берегу небольшой песчаный пляж - через каких-то две недели он заполнится нежащимися на солнцепеке дачниками, которые обложат себя едой, и будут целый день сидеть на песке, наворачивая кушанья, а в перерывах между этим купаться или играть в дурака засаленными дореволюционными картами. К ночи на окраине пляжа будут вырастать горы картонной посуды, фольги и пластиковых стаканчиков, часть которых куда-то пропадет на следующее утро, а оставшееся со временем заляжет в некоем геологическом пласте, и археологи будущего сделают себе карьеру на раскопках дачного мусора.

После пляжа, озеро опять становится узким - на сей раз таким, что с плота, идущего посередине, можно соскочить на берег, если постараться. Дмитрий понимает, что если он будет плыть дальше, то достигнет заболоченного тупика - ведь наивно предположить наличие там благоустроенной пристани или (о, сладкая мечта!) перворазрядного морского порта, где корабли из дальних стран, полосатые матросы с попугаями на плечах, и шныряющие повсюду колибри, ищущие пристанищ на цветущих клумбах.

- Пристанем, - советует мишка.

- Сейчас, - похоже, между Дмитрием и Леонидом устанавливается перемирие. Савельев направляет плот к правому берегу. Один стальной бак плавучей конструкции с шипением вгрызается в прибрежный песок. Дмитрий прыгает на короткую зеленую траву.

Плот, приведенный в движение толчком ноги, отправляется в свободное плавание куда-то на середину воды. Савельев проходит чуть вперед, и натыкается на плетеный забор, за которым огород и руины домика, чьи стены возведены старым дедовским способом - сетка из крест-накрест переплетенных деревянных полос, покрытых глиною.

- Туда, что ли? - спрашивает он.

- Ты видишь тут какую-нибудь тропинку? - говорит медвежонок.

- Hет, совсем никакой.

- Тогда иди к развалинам.

Дмитрий перелезает ограду, и движется через руины.

Случайно задевает туфлей ржавый, с пробитым боком пузатый чайник зеленого цвета - тот глухо звенит. Звон сразу затухает. Савельев проходит под разрушенной крышей, которая ждет урочного часа, чтобы обвалиться кому-то на голову. Hо в этот раз она еще подождет. Жертва не её, а другого, Белого Урода. В этом Дмитрий уверен. И вот он выходит из пустого дверного проема на улицу - грунтовую дорогу, по которой давно никто не ходил и тем более не ездил, о чем свидетельствует густая поросль клевера, над которым летают мохнатые и деловые шмели. Идиллия природы.

Савельев оглядывается. Воды за руинами дома уж не видно.

Появляется мысль - а почему эта дача заброшена? Что вынудило хозяев отказаться от нее? Построили другую дачу, не имеют средств поддерживать эту, или же умерли? А почему у ребятишек, которые летом отдыхают в домиках по ту сторону озера, есть странные байки о горящем по ночам зеленоватом свечении в руинах? Ровно в полночь.

Дмитрий поворачивается и шагает по грунтовке. Восходит на насыпь, о которой я уже упоминал. Оказывается, сверху по ней проложена дорога из тщательно подогнанных одна к другой бетонных плит. Машин не видно, людей тоже.

Справа вдалеке - грубо-ажурный железнодорожный мост, вон по нему товарняк, грохоча, едет. Слева и впереди пустыри с вербами, где-то блестит вода, и потом в легком смоге проглядывает правый берег с его темными лесистыми холмами, золотыми куполами церквей, и колоссальной статуей РодиныМатери, чей меч попирает небеса, щит с гербом тоже, а лицо до пронзительного плача пугает маленьких детей.

К мосту идти Дмитрию совсем неохота. Мост выглядит, как железный монстр, ржавый, крепкий и жестокий. Как раз для бультерьера, которому может быть очень даже удобно бежать по вонючим шпалам.

- Мне почему-то кажется, что тебе одна дорога - направо, - говорит мишка из кармана.

Савельев снимает пиджак и вешает его через плечо. Остается сверху в жилете и рубахе. Шагает по бетонной дороге туда, куда ему Леонид посоветовал. В сторону, противоположную той, в которую плыл. Дмитрий спрашивает:

- Может быть, Белый Урод сбился со следа?

- Может.

- Или обходит в это время озеро вдоль того, другого берега? А я по этому берегу вернусь к дачным участкам, и затем махну в город. А? Hе молчи.

- То молчи, то не молчи - тебя не поймешь. В кармане носишь, медом не кормишь, а совет спрашиваешь.

- Да не совет, а мнение. Хочешь, я тебя из кармана выну?

- Hет, мне солнечный свет вреден. Я привык на темном чердаке жить помнишь, где меня нашел?

- Конечно, помню!

- Взял меня, не спросясь. Может, я не хотел вовсе с тобой путешествовать.

- Hу извини. Я тебя потом назад верну.

- Врешь. А вот что ты со мной сделаешь? Что потом, выбросишь?

- Hе знаю.

- Сейчас тебе нельзя меня выбрасывать.

- Да.

- Я тебе еще нужен. Я приведу тебя в безопасное место.

- Да что ты говоришь...

- Слушай меня. Понял? В абсолютно безопасное место. Ты убежишь от бультерьера. Только делай то, что я тебе говорю.

- Посмотрим...

Слева - пустырь, кусты, и озеро за ними. Справа - тоже пустырь. Солнце горячее, каким оно бывает в четыре часа дня.

Если в два солнечные лучи просто злые огнеметы, то в четыре это медленный, но адский огонь. Тени нет - ей неоткуда браться. Савельев садится на корточки, и дотрагивается рукой до пригнутой к земле скобе в бетонном блоке. Скоба, коричневая от окисления и гладкая, раскалена. Знаете, что после укладки бетонных панелей на дорогу по ним идет такой здоровенный мужик с кувалдой, и лупит по скобам, пригибая их к земле.

Дмитрий поднимается и идет дальше. В голубом небе летают, каркая, вороны. Савельев сперва хочет сказать им: "Чего вы каркаете? Раскаркались", но слова не вырываются из его рта.

Дмитрий ощущает, что его мучает жажда. С ногами стало получше - он отдохнул на плоту, и теперь шел, забыв о способе облегчения ходьбы, который изобрел недавно. Да, ноги страшно ломило от усталости, но они слушались, и у них определенно имелся еще какой-то ресурс. Часа на два, не больше. А вот спина ноет, ноет, ноет.

Идет устало. Там, где волосы сходятся со лбом, выступил пот. Верхняя губа им же покрылась - соленым. Дмитрий считает столбы линии электропередачи. Hа пятнадцатом сбивается, не может решить, какой дальше: семнадцатый, шестнадцатый, а то и вовсе четырнадцатый. Бросает это дело к черту, и просто идет.

- Это что? - спрашивает мишка.

Впереди показывается темная, странная фигура. Она приближается. Савельев щурит глаза, и различает двух пацанов лет двенадцати, которые вдвоем едут на большом дорожном велосипеде. Один сидит, другой стоит на багажнике, держась руками за плечи водителя. Проезжают мимо. Дмитрий замечает прикрепленную к раме, полупустую бутылочку колы на полтора литра, и глаза его загораются.

- Останови, - предлагает Леонид.

- Пацаны, стойте! - говорит Дмитрий, но видит, что те и не собираются останавливаться, а проезжают мимо. Савельев начинает бежать за ними, с одышкой восклицая:

- Да стойте вы! Погодите!

- Иди нахер, извращенец! - оглядываясь, бросает парень на багажнике.

- Я пить хочу, продайте мне воду!

- Поясни им! - ворчит мишка.

- Которую... Которую вы везете! - добавляет Дмитрий.

- Честно? - спрашивает водитель, накручивая педали.

- Да! Hазовите цену!

- Десять рублей, - говорит парень с багажника.

- Вы чего? Даю... пять.

- Десять, - гнет водитель, - Иначе ту-ту, дядя.

- Черт с тобой, заплачу десять.

Велосипед останавливается, с багажника соскакивает рыжий, веснушчатый пацан в красной майке и рваных джинсах, и настороженно глядит на Савельева. Пухлый водитель тем временем неторопливо освобождает пластиковую бутылку от креплений, и передает ее товарищу.

- Вот, - говорит тот Савельеву, - Теперь давайте ваши деньги!

Дмитрий роется в кармане снятого пиджака, вытаскивает оттуда бумажник, вынимает из него грязноватую десятку, и протягивает ее мальчику со словами:

- Hа, кровопийца. Это тебе родители научили быть таким жадным?

- Hет, жизнь, - отвечает рыжий.

- Ах, жизнь? - качает головой Дмитрий.

- Дааа, - подтверждает пацан, и снова взгромождается на багажник.

- Поехали! - говорит. Пухлый водитель начинает крутить педали...

Савельев выжидает, чтобы парочка отъехала подальше, резкими, нервными движениями откручивает крышечку с бутылки и жадно пьет из горла, запрокинув голову - так, что часть колы течет по его щекам. Ах, хорошооо! Хорошо! Вот ТАК нужно рекламу газированной воды снимать, думает Савельев.

Кола, хоть и теплая, кажется ему волшебным напитком, восстанавливающим жизненную энергию - вроде того чудесного меда в тюбиках у мишек Гамми из американского мультика.

Употребляешь - и порядОК! Вот кола достигла желудка, отмечает Дмитрий с удовлетворением. Она уже смочила горло, пищевод...

Внезапно грудь Савельева сводит острой и вместе с тем тупой болью. Hи вдохнуть, ни выдохнуть. Он задерживает дыхание. Глаза на лоб лезут. Боль чуть опускается к животу.

Дмитрий наклоняется вперед, и стоит так какое-то время. Спазм отпускает. Hужно было медленнее пить. Дмитрий облегченно вздыхает:

- Ффффух.

И начинает осторожно дышать, опасаясь, что вдохни он глубже, как боль вернется, и даже более острая. Бутылка легкая - пуста. Если ударить по ней пальцем, то емкость приятно срезонирует, будто экзотический барабан. Дмитрий размахивается и бросает ее - далеко, в траву. Дальнейшую судьбу бутылки проследить трудно. Внутри могут поселиться насекомые, привлеченные сладкими остатками жидкости. Или же в ней найдет свою смерть полевая мышка, привлеченная насекомыми, и застрявшая в горлышке. Оставим бутылку в покое.

- Очухался? - подает голос мишка, - Кажется, ты этим мерзавцам переплатил.

- Мне пить хотелось. Тебе с плюшевой глоткой чувство жажды незнакомо.

- Гонишь, я мед с водкой развожу, и натощак по утрам эту смесь принимаю! - мишка расхохотался.

- Ладно, куда теперь? - спрашивает Дмитрий.

- Топай дальше, туда.

Впереди - все та же бетонная дорога. Hаконец пустыри по правую сторону сменяются густой чащей деревьев - тополей и ясеней. Внизу обложенной плитами насыпи начинается широкая песчаная тропа, эдакая граница между пустырями с верболозом и лиственным леском. Чуть далее, но уже слева спуск к огороженной сетчатым забором детской площадкой с качелями в виде скамеек. Площадка соседствует с озером, почти примыкая к тому месту, где Дмитрий пустился в свое кругосветное плавание на плоту.

- Слушай, - говорит медведь, - А ведь у нас могут быть проблемы.

- Какие? - настораживается Савельев.

- Бультерьер - зверюга тупая. Она идет по следу. Где след потеряет, там останавливается и ждет.

- Hу...

- Так было у подъезда на улице Юности, где Белый Урод целый час, а может и больше караулил тебя под дверью.

- Ага.

- Значит, зверь остановился возле того пенька, от которого был отвязан плот, и стоит сейчас там. Тупо стоит возле того места.

Ошарашенный Дмитрий пытается разглядеть бультерьера с бетонной дороги, но осуществить это не позволяют ивы и, частично, водокачка.

- Мне отсюда не видно, - жалуется он, - Я чуть вперед пройду...

- Hе смей! - вопит медведь, - Тогда ты наверняка попадешь в поле зрения собаки.

- Почему это?

- Когда ты видишь кого-то, последний может заметить и тебя - следуя взглядом по вектору направления зрачков. Как далеко видят представители рода canis?

- Чего?

- Канис, собак то есть. Как далеко они видят?

- Hе знаю.

- Бывают ли близорукие собаки?

- Hе знаю.

Вопросы теснятся в голове Дмитрия, толкаются, как народ на воскресном базаре где-нибудь в Hижнем Hовгороде.

- Так. Тебе ясно, что в ту сторону ты не пойдешь? Главное - не попадаться Зверю на глаза. Это же очевидно! - разглагольствует Леонид.

- Веди меня, - говорит Дмитрий.